Время со скрипом шло вперед.

1997 год.

1998.

1999.

Аврора много раз пыталась примирить родных, но в сердце Виви-Энн, сжавшемся в комок, не было места для прощения, да, по правде говоря, она и не пыталась найти его. Отец и Вайнона нанесли ей слишком глубокую рану. По субботам Виви-Энн оставляла Ноа у Авроры и два с половиной часа ехала в тюрьму, чтобы посидеть за грязной перегородкой из оргстекла и поговорить с Далласом по черной телефонной трубке. Рой подавал ходатайство за ходатайством, но каждый маячок надежды разбивался о скалы. Ей казалось, будто она привязана к каким-то дьявольским качелям, которые, каждый раз поднимаясь и опускаясь, забирают частичку ее души. Рой наконец позвонил сказать, что последняя апелляция отклонена судом штата Вашингтон, однако тут же быстро добавил: «Но не беспокойтесь. Я подам ходатайство в федеральный суд». И она старалась верить, а месяцы сменяли один другой.

Продолжать жить она могла, только притупив все остальные чувства. Днем она глотала ксанакс, как мармеладки, и благодаря таблеткам могла улыбаться, и разговаривать, и притворяться, что живет как все. Аврора была ее опорой, ее якорем. И все же вечером, оставшись одна, Виви-Энн слишком много пила и слишком крепко прижимала к себе сына или же вовсе не обращала на него внимания. Иногда она просто сидела, раскачиваясь под музыку в своей голове, слышала, как Ноа плачет или зовет ее, и пыталась вспомнить, как она ласкала Далласа, сжимала его в объятиях. Эти воспоминания ускользали от нее, а без них ей нечего было противопоставить своему оцепенению, и она сдавалась, проваливаясь в глубокий, тяжелый сон на диване.

Из-за субботних свиданий она многое пропускала. Без нее Ноа впервые поехал на трехколесном велосипеде, без нее отметил праздник зимы в садике, и даже в тот день, когда ему исполнилось четыре года, Виви-Энн не было дома. Тогда она сказала себе, что Ноа еще маленький и если она скажет ему, что день рождения у него в воскресенье, он поверит – и он поверил, – но Аврора посмотрела на нее с такой жалостью, что Виви-Энн пришлось отвернуться. Уже после вечеринки, когда все праздничные украшения оказались в мусорке, она выпила так много текилы, что утром не смогла вести занятия.

И вот настал октябрь 1999 года, суббота. После ареста Далласа прошло почти четыре года.

Она сидела на тюремной парковке и смотрела на серые стены сквозь лобовое стекло, которое заливал сердитый дождь. Тяжелые струи так молотили по стеклу, что оно словно шевелилось, гнулось под этими ударами, искажая внушительную бетонную громаду тюрьмы строгого режима. Виви-Энн видела этот комплекс зданий в разную погоду, но даже когда солнце ярко светило на голубом небе и зеленела трава, тюрьма выглядела мрачно и угрожающе. В дождь же гнетущее строение как будто сиротливо жалось к холму, вместо того чтобы дерзко возвышаться на его фоне.

Она на автопилоте прошла контроль, уже почти не обращая внимания, как здесь страшно. Теперь она по-настоящему замечала только звуки: хлопанье дверей, щелканье замков, далекий гул разговоров на повышенных тонах.

Она заняла свое обычное место в кабинке слева и принялась ждать.

– Привет, Виви, – сказал Даллас, сев напротив, по ту сторону перегородки.

Лишь сейчас, в комнате свиданий, она смогла улыбнуться. Ее повседневная жизнь осталась за тюремными стенами, пустая, ненужная, а здесь, рядом с ним, она чувствовала себя живой. Каким бы безумием это ни казалось, она была рада видеть его, быть рядом с ним, хотя они и не могли прикоснуться друг к другу. Его имя прозвучало как молитва. Она достала из кармана последнюю фотографию Ноа. Шестилетний мальчуган в бейсболке широко улыбался, держа в руках биту.

Даллас не отрываясь смотрел на фотографию, протянул руку, будто на этот раз между ними не было стеклянной преграды.

Виви-Энн знала, что он видит: большого мальчика. За годы, проведенные Далласом в заключении, лицо его сына изменилось. Ноа вытянулся, похудел, теперь он уже больше не малыш. И он забыл папу, перестал спрашивать, где он.

– Он по тебе скучает, – солгала Виви-Энн.

– Не надо, – сказал он. – У нас не так много времени осталось. Давай хотя бы быть честными.

Зря она ему соврала. Их разделяли колючая проволока, оргстекло и бетон, но связь между ними от этого не ослабевала.

– Если бы ты только разрешил мне привести его к тебе…

– Мы это уже обсуждали. Нечего ему меня здесь видеть. Лучше пусть забудет меня.

– Не говори так.

После этого оба замолчали, лишь глядели друг на друга сквозь грязный пластик, держа в руках черные телефонные трубки. Сказать им было нечего. Виви-Энн не знала, сколько продолжалось это молчание, но когда прозвенел звонок, означавший конец свидания, она от неожиданности вздрогнула.

– Ты выглядишь уставшей, – сказал Даллас.

Она бы хотела притвориться, будто не понимает, о чем он, снова соврать ему, на этот раз растерянно улыбнувшись, но она знала, что на ее лице, в ее измученных глазах он видит правду. За годы его тюремного заключения все труднее и труднее стало делать вид, что их ждет какое-то иное будущее. Оба очень похудели, и в прошлом месяце Рой сказал, что они похожи на ходячих мертвецов. У Далласа всегда были выраженные скулы, теперь же щеки ввалились, вены и жилы на шее выступали как корни деревьев, залегающие близко к поверхности почвы. Он выглядел изнуренным.

Время оставило свой след и на лице Виви-Энн, каждое утро она видела в зеркале, как изменилась. Даже волосы потускнели и свалялись: слишком редко она их стригла, слишком мало ухаживала за ними. В ее тридцать два года ей можно было дать лет на десять больше.

– Мне тяжело, – тихо сказала она.

– Ты еще пьешь эти таблетки?

– Почти нет.

– Врешь, – сказал он.

Она посмотрела на него, и от любви стиснуло в груди.

– А ты как справляешься?

Он откинулся на спинку стула. Они редко так разговаривали, редко оставляли тропу притворства и ступали на твердый цемент реальности.

– Во дворе я нахожу свободное место и стою там, закрыв глаза. Если повезет, шум вокруг напоминает топот копыт.

– Ренегат, – сказала она.

– Я помню, как скакал на нем… в ту ночь.

Их глаза встретились, воспоминания были такими яркими.

– Наш первый раз… – прошептала она.

– А ты как справляешься?

Таблетки. Алкоголь. Она отвела глаза, надеясь, что он ничего не заметил.

– У меня на крыльце висят китайские колокольчики, которые мама сделала. Когда она заболела, она отдала их мне и сказала, что если я внимательно прислушаюсь, то услышу ее голос в их звоне. И я слушаю. И слышу. – Она снова посмотрела на него. – Теперь я и тебя слышу. Иногда я жду ветра…

Она замолчала. С воспоминаниями дело такое – они как оборванные электрические провода. Лучше близко не подходить.

– От Роя новости были? – спросила она.

– Нет.

– Но скоро он с нами свяжется, – сказала Виви, пытаясь верить своим словам. – Федеральный суд рассмотрит твое дело. Вот увидишь.

– Конечно, – сказал он. А потом встал: – Мне пора.

Повесил трубку и отступил назад.

– Я люблю тебя, – сказала она.

Он беззвучно произнес те же слова и ушел. Дверь за ним захлопнулась.

Она так долго сидела, глядя на пустую кабинку, что охранница похлопала ее по плечу.

Извинившись, Виви-Энн встала и ушла.

Дорога домой как будто заняла больше времени, чем обычно. Милю за милей она пыталась восстановить душевное равновесие. Слишком о многом ей теперь нельзя было думать, и если хорошенько сосредоточиться, иногда удавалось сдержать страх. По крайней мере, в светлое время суток. Ночи – отдельный ад, ведь даже таблетки, хоть она и превышала дозировку, помогали не всегда.

В городе она убрала ногу с педали газа и поехала медленнее. Повсюду она видела признаки того, что пока она зависала в серо-черном мире системы уголовных наказаний, жизнь шла своим чередом. Деревья на Главной улице пылали всеми красками осени, а первые умирающие листья уже начинали облетать. Магазин упряжи рекламировал ежегодную распродажу, в витрине аптеки поселились призраки и тыквы.

Сладость или гадость, миссис Рейнтри?

Вздрогнув, она нажала на газ. Старый пикап, закашлявшись, дернулся вперед.

На ранчо она припарковалась среди деревьев и посмотрела на часы. Уже три часа. Значит, у нее всего лишь час, чтобы накормить лошадей, и пора будет забирать Ноа у Авроры.

Ноа.

Вот еще одна правда, которую она пыталась отогнать от себя. Она никудышная мать. Она любит сына, как воздух и солнечный свет, но каждый раз, когда смотрит на него, у нее будто отмирает кусочек сердца.

Надо это менять. Завтра она перестанет принимать ксанакс и вернется к нормальной жизни. Придется, хочет она того или нет.

Поставив цель, она почувствовала себя чуточку лучше (она и раньше ее себе ставила, но на этот раз настроена была серьезно, на этот раз у нее все получится) и направилась в сарай, где хранились запасы люцерны на неделю. Открыв дверь, она выкатила тачку и наполнила ее сеном.

В конюшне она включила свет и начала кормить лошадей, переходя из стойла в стойло. Здесь на нее, как обычно, снизошло умиротворение, и она уже почти улыбалась, открывая дверь в стойло Клем.

– Привет, девочка, ты по мне скучала?

Кобыла не заржала в ответ, не замахала хвостом.

Виви-Энн все поняла, как только увидела Клем. Лошадь лежала, привалившись к деревянной стене, массивной седеющей головой вперед.

Виви-Энн застыла, зная, что стоит ей пошевелиться, и она не выдержит, упадет. Даже дышать было трудно. В этот момент, в холодной знакомой конюшне, самом любимом месте в целом мире, она вспомнила все о своей замечательной лошади. Они прожили вместе целую жизнь.

Помнишь, как ты наступила в осиное гнездо?.. Как ты перепрыгнула через канаву, а я приземлилась в кустах ежевики?.. Как мы впервые стали лучшими в штате?

Сглотнув, Виви-Энн шагнула вперед и упала на колени в бледно-розовую стружку у живота Клем. Потрогала непривычно холодную шею. Ей столько хотелось сказать этому прекрасному животному – последнему звену, связывавшему ее с матерью, – но теперь это уже невозможно. Горло Виви-Энн как будто распухло, глаза щипало. Как она будет жить без Клем? Особенно теперь, когда она так много уже потеряла?

Она почесала поседевшие уши Клем.

– Надо было тебя на солнышко выводить, девочка. Я знаю, как тебе не нравится это темное стойло.

Тут она подумала о Далласе и его камере, и ее переполнили одиночество и печаль. Она легла, свернувшись калачиком, прижавшись к мягкому боку лошади, и закрыла глаза.

Прощай, Клем. Передавай маме привет.

А время все шло – ползком, спотыкаясь, медленно, но неуклонно. Двухтысячный год слился в мутное пятно серых пустых дней и бесконечных ночей. Ноа пошел в подготовительный класс в пять лет (слишком рано, думала Виви-Энн, она бы подождала еще годик, так бы они и сделали, будь Даллас дома), в секцию бейсбола в шесть, а футбола – в семь. Все его матчи по субботам она пропустила – еще один повод чувствовать себя виноватой. Аврора всегда предлагала поехать с ней в тюрьму, но Виви-Энн отказывалась. На такое она была способна только одна.

Наконец, уже в начале сентября 2001 года, раздался долгожданный звонок.

– Мистер Лавджой хотел бы встретиться с вами сегодня.

Хорошие новости, Виви-Энн в этом не сомневалась. Ни разу за годы тюремного заключения Далласа Рой не просил Виви-Энн приехать на встречу, не приглашал в свой кабинет.

Слава богу, – думала Виви-Энн, собираясь.

Эти два слова пронеслись по ее мозгу, будто бегун, несущийся под гору, больше ни о чем другом она думать не могла.

Выезжая из города, она остановилась около школы и забрала Ноа. После всего, что они пережили, он заслуживает услышать хорошие новости вместе с ней.

– Я большую перемену пропущу, – сказал семилетний Ноа, сидя на заднем сиденье в детском кресле и играя с пластиковыми динозаврами.

– Я знаю, но нам сейчас скажут новости о твоем папе. Мы так долго этого ждали. И я хочу, чтобы ты запомнил этот день.

– Ага.

– Потому что я никогда не сдаюсь, Ноа. Это тоже важно, хотя пришлось мне очень нелегко.

Ноа зарычал, озвучивая эпическую битву динозавров.

Включив радио, Виви-Энн ехала вперед. В Белфэре, городе, где начинался Канал, она поехала в офис Роя, расположенный в старом доме на небольшом участке за парком.

– Мы приехали, – сказала она, паркуясь. Сердце так стучало, что у нее закружилась голова, но таблетку она принимать не стала, даже чтобы успокоиться. С этого дня ей таблетки больше не нужны. Ведь скоро вся семья будет вместе. Она помогла Ноа выбраться из кресла и, взяв его за руку, прошла к двери по бетонной дорожке с прожилками травы.

В приемной она улыбнулась секретарше:

– Я Виви-Энн Рейнтри. У меня назначена встреча с мистером Лавджоем.

– Да, – сказала секретарша. – Проходите. Он вас ждет.

Рой сидел за рабочим столом и разговаривал по телефону. Он улыбнулся, жестом показал, чтобы она садилась, попрощался и повесил трубку.

Виви-Энн усадила Ноа на диван, попросила его играть потише и села на стул напротив Роя.

– Вы сюда добрались с рекордной скоростью, – сказал он.

– Я же годами ждала этого звонка. Мы вместе ждали.

– О, – нахмурился Рой, – как же я этого не учел…

– Чего?

– Того, что вы подумаете.

Виви-Энн напряглась.

– Вы позвонили сказать, что апелляция в федеральный суд удовлетворена, так?

– Технически это ходатайство о проверке законности содержания под стражей, но нет, новость у меня другая.

Ноа зарычал громче, сталкивая динозавров друг с другом, но Виви-Энн ничего не слышала, ее голову вдруг заполнил ревущий белый шум.

– И что за новости?

– Извините, Виви-Энн. Нам снова отказали.

Она медленно закрыла глаза. Как она могла быть такой наивной? Что с ней не так? Пора уже перестать надеяться. Она медленно вдохнула и посмотрела на адвоката.

Она знала, что выглядит спокойной и сдержанной, как будто эта новая неудача – еще одна яма на ухабистой дороге. Надо продержаться до ночи. За последние годы она научилась ждать, притворяться, скрывать.

– Можно мне стакан воды?

– Конечно. Вот.

Она встала и осторожно подошла к графину с водой, стоявшему на столике в углу. Налила себе стакан воды, достала из кармана пару таблеток, проглотила их и снова повернулась к адвокату:

– А Даллас знает?

– Вчера узнал, – сказал Рой.

Виви-Энн села, надеясь, что скоро чувства притупятся. Такую боль она вынести не могла.

– И что теперь? Куда будем подавать апелляцию?

– По его делу я сделал все, что мог, использовал каждый аргумент, подал все ходатайства и апелляции. Я уже больше не государственный адвокат… вы это знаете. Я занимался этим pro bono, но больше я ничего сделать не могу. Наверное, вам стоит обратиться к другому адвокату, заявить, что я некомпетентен, и, черт возьми, может, так и есть. Если хотите, могу вам с этим помочь. – Он вздохнул. – Простите, Виви, но остальное не в моих силах. Извините.

– Не говорите так. – Она услышала в своем голосе резкое отчаяние, острый гнев и попыталась смягчить тон улыбкой. – Все мне это говорят уже много лет подряд. Я от этого устала. Вы нужны нам, Рой, чтобы доказать его невиновность.

Рой отвел глаза.

В его взгляде украдкой Виви-Энн что-то увидела.

– Рой? Что это значит?

– Ничего. Я просто… вчера откровенно поговорил с Далласом. Наконец-то.

– Вы же знаете, что он невиновен, правда, Рой? Вы мне это говорили миллион раз.

– Я правда больше не в силах это комментировать.

Теперь она испугалась. Рой что, намекает, что Даллас ему признался?

– Я этот бред слушать не могу, Рой, пожалуйста. Не морочьте мне голову.

Он грустно посмотрел на нее:

– Поговорите с Далласом, Виви-Энн. Я условился о свидании на завтра.

– И все? Это все, что вы мне можете сказать после стольких лет?

– Извините.

Развернувшись, она схватила Ноа за руку и кинулась бегом из кабинета вниз по лестнице и в машину.

По дороге домой она все время прокручивала разговор с адвокатом у себя в голове, пытаясь изменить его, смягчить. Приехав к Авроре, она сунула Ноа сестре со словами: «Я сегодня не могу им заниматься».

Аврора звала ее, просила вернуться, но ей было все равно. Боковым зрением она видела огромное черное чудовище – страх, и ей отчаянно хотелось убежать от него, заглушить все чувства.

Добравшись до дома, она захлопнула за собой дверь и сразу же пошла к аптечке. Она проглотила слишком много таблеток – какая разница, лишь бы заглушить боль – и запила их текилой.

Она легла в постель, накрылась одеялом с головой и попыталась не думать ни о Далласе, ни о Ноа, ни о будущем. Иначе она сломается. Так она и лежала, одурманенная, будто закутанная в вату, пока не навалилась темнота; а потом она уже ничего не видела и не ощущала.

На следующее утро, чувствуя себя куском старой высохшей кожи, она вылезла из постели, приняла обжигающе горячий душ и поехала в тюрьму.

– Виви-Энн Рейнтри на свидание с Далласом Рейнтри, – формально представилась она, хотя теперь ее здесь уже все знали.

Дежурная – сегодня смена Стефани – улыбнулась:

– Ваш адвокат договорился на сегодня о контактном свидании.

– Правда? Он мне об этом не сказал.

В обычной ситуации контактное свидание ее бы очень обрадовало. За годы, что она сюда приезжала, таких было всего несколько. Но она знала, почему его назначили. Это был прощальный подарок Роя, знак, что все кончено.

Она подошла к металлодетектору. Стоящий за рамкой охранник равнодушно сказал:

– Сюда.

Штамп на руку, бейджик на шею.

Она прошла за охранником по широкому серому коридору. Двери автоматически открывались на всю ширину и закрывались за ними с глухим стуком. С каждой новой дверью шум как будто становился все громче и громче, пока Виви-Энн не оказалась в самом сердце тюрьмы, где содержались заключенные.

Наконец охранник завел ее в комнату в конце последнего коридора, маленькое помещение без окон и кабинок. В углу напротив двери стоял еще один охранник. Он заметил, что она вошла, но не двинулся с места, даже не кивнул.

В центре стоял большой деревянный стол, исцарапанный за годы службы. У стола несколько пластиковых стульев. Она села, придвинув стул к столу, и стала ждать. Часы на стене отсчитывали минуты.

Но вот дверь в глубине комнаты загудела и открылась. Охранник вполоборота повернулся к проему.

Даллас проковылял в комнату, наручники и кандалы на ногах прикованы к цепи на талии.

Виви-Энн вскочила, не в силах поверить, что они снова так близки через столько лет, и крепко обняла его. Какие же они оба костлявые…

– Хватит, – сказал охранник. – Садитесь.

Виви-Энн нехотя отпустила мужа. Все так же ковыляя, он подошел к противоположному концу стола, сел, откинулся на спинку стула и вытянул ноги. Волосы у него отросли ниже плеч.

Виви достала из кармана последнюю фотографию Ноа и протянул ее мужу. Мальчик сидел на Ренегате в большом седле «вестерн» и махал в камеру.

– Видел бы ты, как твой сын скачет. Он будет таким же прекрасным наездником, как и ты.

Даллас взял фотографию дрожащей рукой.

– Мы друг друга только мучаем, Виви.

– Не говори так. Пожалуйста.

– Я старался быть тебе хорошим мужем.

Она сглотнула и через силу спросила:

– Что ты сказал Рою?

– Это уже неважно.

Он затих, как будто даже не дышал. Как такое может быть? Она-то ловила воздух ртом, как спринтер.

– Знаешь, что мне в тебе больше всего нравится, Виви? Ты никогда не спрашивала, убил ли я ее. Никогда.

Она встала, кинулась к нему, обняла, поцеловала, ей хотелось чувствовать его, трогать его… Задыхаясь от слез, она шептала:

– Даже не пытайся сказать мне, что ты ее убил, Даллас. Я тебе не поверю. И не смей сдаваться. Я с тобой. Будем и дальше бороться…

– Разойдитесь, – приказал охранник, шагнув к ним.

Сквозь слезы Виви-Энн видела, что Даллас улыбается той же сексуальной, легкой, призывной улыбкой, как много лет назад, когда они познакомились в таверне «Разбойник».

– Надо было тебе выйти замуж за Люка.

– Не говори так, – еле слышно, как бы умоляя, произнесла она.

Охранник открыл дверь и вывел Далласа.

Фотография Ноа осталась лежать на столе, и Виви-Энн поняла, что Даллас прекратил борьбу.

Одна суббота сменялась другой, вслед за сентябрем пришел октябрь, потом и ноябрь, а Виви-Энн раз в неделю упрямо приезжала в тюрьму и отмечалась на охране. После чего одна сидела в кабинке и следила, как утекают минуты ее жизни.

Даллас к ней больше не выходил. Ее еженедельные письма возвращались нераспечатанными. В декабре, через шесть лет после ареста, он прислал ей открытку: «Отдай Ноа мою машину и скажи ему правду».

Правду.

Она даже не знала, что это значит. Какую правду? Что его родители любили друг друга или что эта любовь всех их погубила? Или он, как и Рой, намекал, что признался в убийстве Кэт (этого она сыну никогда не скажет и сама никогда не поверит). Она не знала. Знала только, что ее, цельной личности, уже не существует. Ей тяжело было все эти годы ездить на свидания с ним в тюрьму, но не видеть его еще хуже. А она и не думала, что может стать хуже.

А потом пришло письмо из тюрьмы. Она разорвала пухлый конверт, думая: «Слава богу». Заявление о расторжении брака.

Ничто не причинило ей такой боли, даже потеря мамы или Клем.

Ничто.

Она сразу пошла к аптечке и проглотила горсть таблеток, запив их текилой. Потом заползла в постель и закрыла глаза, молясь, чтобы сон оказался без сновидений…

– Мама, уже пора ехать? Мама?

Она оторвала тяжелую голову от подушки.

Ноа стоял у ее постели.

– Нам надо ехать к Сэму, помнишь?

– А?

На его лице появилась уже привычная гримаса.

– Нас позвали к трем. Все другие мамы это знают.

Она охнула, откинула одеяло и спустила ноги на пол. Еле двигаясь – в голове стучало, тело будто ватное, – она попыталась принять душ, но руки так онемели, что даже не получилось открыть кран. Тогда она просто провела пятерней по обвисшим грязным волосам и стянула их в неаккуратный хвост. Одевалась она целую вечность – никак не могла сосредоточиться, пальцы дрожали, голова кружилась. Наконец с трудом влезла в старые серые спортивные штаны, ковбойские сапоги и фланелевую рубашку.

– Пошли, малыш, – сказала она, стараясь улыбаться. (И язык, наверное, заплетается.)

– А где подарок?

– Какой подарок?

– У Сэма день рождения, мама.

– О, ну как же.

Пошатываясь, она прошлась по дому (хоть бы туман в голове рассеялся), нашла на кухонном столе почти новый недоуздок (какого черта он там делает) и завернула его в страницу с комиксами из газеты, полученной на прошлой неделе.

– Вот. У него же новая лошадка, да?

– Дурацкий подарок.

– Другого нет.

Ноа вздохнул:

– Ладно.

Они вышли на улицу, где лил дождь, и направились к машине. Виви-Энн слишком долго пристегивала сына и совсем промокла. Влажные пальцы так скользили, что она с трудом держала руль.

Дождь усилился, по лобовому стеклу потекли реки. Дворники с трудом справлялись.

Виви-Энн нажала на газ. Она старалась сосредоточиться на дороге, но ничего не было видно. Безрадостный мир пропитался водой и казался нереальным, как в последний раз, когда она виделась в тюрьме с Далласом… когда она поцеловала его и умоляла не отказываться от нее, от них… в тот день она тоже вышла на улицу в дождь…

– Мама!

Моргнув, она попыталась сообразить, где она, что происходит… Она выехала на соседнюю полосу, навстречу, сигналя, неслась машина.

Виви-Энн вывернула руль, и пикап занесло на тротуар. Она ударила по тормозам, но было уже слишком поздно. Пикап, забуксовав на мокрой траве, влетел в дерево.

Она так сильно врезалась головой в руль, что на секунду все вокруг почернело, рот заполнился вкусом крови.

Потом она услышала крики Ноа.

Этот пронзительный, истерический вопль доносился словно издалека. Где-то в глубине души она откликнулась на него и зарыдала, но голова была такая тяжелая и мутная, что она даже не могла понять, что происходит.

– Мамочка!

Трясущимися руками она отстегнула свой ремень, отцепила детское кресло. Мальчик заревел, прижимаясь к ее груди.

Медленно, медленно она поняла, что обнимает его, осознала, что едва не убила сына. Прильнула к нему, вдыхая детский запах. Она так долго держалась поодаль от Ноа, боялась его, но теперь любовь к ребенку нахлынула, как вода через ливневый сток, почти затопив ее.

– Боже мой, – рыдала она. – Прости меня…

Всхлипывая, он посмотрел на нее потемневшими от слез глазами:

– С тобой все в порядке, мама?

– Все будет в порядке, Ноа. Обещаю тебе.

Она дала задний ход и отъехала от дерева с ободранной корой. Двигатель пикапа слишком быстро работал на холостом ходу, взревел, когда она нажала на газ, но машина попятилась и съехала с газона. Виви-Энн дрожала всем телом, стараясь скрыть это от сына. Ноа как ни в чем не бывало опять играл со своими динозаврами, но случившегося он не забудет – в этом она была уверена.

Она завезла его к другу и так крепко обняла на прощанье, что он, извиваясь, высвободился.

– Я люблю тебя, Ноа.

И как давно она ему это говорила?

– Я тоже люблю тебя, мамочка.

Неподвижно стоя на тротуаре, она провожала сына взглядом. В другой жизни – которую она когда-то представляла себе – она бы пошла вместе с Ноа, держа его за руку, а потом болтала бы с другими мамами, организуя игры и раздавая капкейки.

Теперь она стояла здесь одна, выключившись из собственной жизни.

Хватит.

Она вернулась к помятой машине и забралась на водительское место.

Что за абсурд: она на водительском месте. Замужнюю женщину возит муж, но что ей оставалось делать? Что она может сделать? Ответ казался слишком огромным, чтобы охватить его взором, слишком далеким, чтобы ясно его разглядеть.

Но одно она знала точно: ей нужна помощь. Одна она больше не справляется.

А Вайнона живет как раз напротив.

Она вышла из машины и подошла к дому сестры, остановилась у белого штакетника. Дождь заливал глаза, но не мог замутнить ясности ее мысли: она знала, что нужно сделать. Ноа заслуживает хорошую маму.

Наконец, тяжело вздохнув, она подошла к двери Вайноны.

– Вайнона? К тебе пришла сестра, Виви-Энн.

Вайнона так долго ждала этой фразы, что когда наконец услышала, то мгновенно вскочила, чуть не забыв попросить Лизу пригласить Виви в кабинет.

И тут же замерла в нерешительности, в надежде, в страхе, пытаясь придумать, что сказать. А потом Виви-Энн открыла дверь и вошла в кабинет, и ее вид так потряс Вайнону, что она ничего не смогла выговорить.

Виви-Энн не просто плакала. Она рыдала. Плечи содрогались, бледное, исхудавшее лицо исказила гримаса боли.

Вайнона подошла к ней, инстинктивно раскрыв объятия.

Виви-Энн отстранилась и рухнула на диван.

Вайнона села напротив, выпрямив спину, едва дыша. Она ждала, что скажет сестра. Хоть раз в жизни разговор должна начать не она. Но какая же это пытка. Ей так много нужно сказать сестре, слова копились годами, обкатывались, словно стеклышки на пляже, которые так нравились маме.

Молчание, казалось, длилось целую вечность. Потом Виви-Энн еле слышно произнесла:

– Я сегодня чуть не угробила себя и Ноа.

– Что произошло?

– Это неважно. – Она отвернулась. Волосы сосульками прилипли к ее лицу, из покрасневших глаз лились слезы. – Я хочу убраться отсюда к черту, но ехать мне некуда.

– Не убегай от нас, – сказала Вайнона. – Мы родные. И Ноа нам родной. Вместе все переживем.

– Далласа из тюрьмы не выпустят. Насчет этого ты не ошиблась. А теперь он хочет со мной развестись.

– Я насчет многого ошибалась, Виви, – ответила Вайнона. Как давно ей надо было это сказать.

– Я знаю, ты думаешь, что я ненормальная, раз люблю его, и ты ненавидишь меня за то, что я причинила боль Люку, но мне нужен твой совет, Вин. – Виви-Энн с трудом подняла голову.

– Не за то, что ты причинила боль Люку, – вздохнула Вайнона. – Я ненавидела тебя за то, что Люк любит тебя.

Виви-Энн нахмурилась и вытерла глаза:

– Что?

– Я была влюблена в Люка Коннелли с пятнадцати лет. Надо было тебе это сказать.

Виви-Энн ответила далеко не сразу, как будто одно за другим нащупывая слова в темноте.

– Так ты была в него влюблена. Теперь все понятно. Нам, Греям, не везет в любви, да? И что мне делать, Вин?

Вайнона знала ответ на этот вопрос, уже много лет знала и ждала, что ее спросят, и сто раз мысленно повторяла свой ответ. И все же теперь, когда время пришло, она поняла, какой жестокой может быть правда, и ничего не смогла выговорить.

– Скажи мне, – попросила Виви-Энн таким сломленным голосом, что Вайнона поняла: Виви нужна помощь сестры, чтобы признать то, что она и так знает.

– Хватит воспринимать себя как жену Далласа. Ты мама Ноа. И эти таблетки тебя убивают.

– Ноа заслуживает куда лучшей мамы.

Вайнона подошла к младшей сестре, обняла и дала ей выплакаться.

– Ты справишься, я обещаю. Мы все тебе поможем. И однажды ты снова влюбишься.

Виви-Энн посмотрела на нее с глубокой, бездонной грустью.

– Нет, – горько сказала она. – Не влюблюсь.