Время текло, как вода в Канале, все ближе и ближе подступающая к берегу. Зимой волны осмелели, обозлились, побелели на макушках, ветер взбивал их в буйную пену, а дождь шел почти каждый день. Все как будто поблекло. Даже хвойные деревья потеряли свои насыщенные краски и казались черными на фоне серого неба, серых облаков и серой воды.

Но солнечный свет все изменил, и в мае, когда дожди взяли передышку, тут же расцвели розовато-лиловые азалии и все окрасилось в лаймово-зеленый цвет – и газоны, и придорожные кусты, где появились первые робкие листочки. Лягушки квакали так громко, что по всему городу люди просыпались посреди ночи и запирали окна.

В июне вернулись отдыхающие. По берегам Канала вновь появились причалы с привязанными к ним лодками, в закусочной продлили часы работы, добавив в меню несколько модных вегетарианских сэндвичей, открылись сезонные магазинчики. Кашпо с сиреневыми лобелиями и красными геранями заново развесили на фонарях.

Виви-Энн замечала каждую перемену. Многие годы она воспринимала смену сезонов как должное, как признак того, что время идет вперед.

Беременность изменила ее взгляд на мир.

Теперь время для нее делилось на маленькие отрезки: день, неделя, иногда даже час. Ведь менялось не только ее тело, абсолютно все воспринималось иначе. Никогда она ничего так не ждала, как рождения ребенка. Но и боялась не меньше. Она каждый день с тоской вспоминала о матери, но это уже не были прежние мимолетные мысли маленькой девочки. Боль утраты стала острой, горячей. У нее столько вопросов, однако ответов на них она никогда не получит.

Она испытывала глубокий, темный страх – такого раньше не было. Ночью, прислушиваясь к дыханию спящего Далласа, Виви переживала, что слишком эгоистична и не сможет стать хорошей матерью, слишком она незрелая и не способна воспитывать ребенка. И как же насчет индейских корней ребенка, примут ли его в обоих мирах? За десять месяцев со дня свадьбы она очень мало узнала о своем муже. Он любил ее, в этом сомнений не было, вот только остальные свои чувства тщательно скрывал. Лишь гнев иногда прорывался на поверхность, и в этих редких случаях ей становилось страшно.

Однажды во время ссоры Даллас сказал ей: «Не забывай, что от боли животные становятся злыми. Я пытался тебя предупредить». Он тогда хотел ее оттолкнуть, и теперь она это понимала. Только их любовь и пугала его на всем белом свете.

Он на самом деле не понимал, что она не просто любит его. Она жила ради него. Она не могла избавиться от этой зависимости.

– Ты опять отключилась, – сказала Аврора, похищая ломтик картошки с тарелки Виви-Энн. – Вспомнила о горячем утреннем сексе?

Виви-Энн засмеялась и потерла округлившийся живот.

– А кто-то меня уверял, что страсть проходит.

– Ну да. Но потом ты встретила парня с татуировками.

– Сама поверить не могу, как сильно я его люблю. Ты же это видишь, да?

– Удивительно, как сильно он, похоже, любит тебя. Следит за тобой, как зоркий сокол. Иногда мне кажется, что он вообще без тебя жить не может.

Виви-Энн услышала нотки грусти в голосе сестры и поняла, как часто они теперь звучат.

– Хочешь поговорить об этом?

– О чем?

– О Ричарде. Что не так?

Лицо Авроры сморщилось, накрашенные губы дрогнули.

– Мне казалось, я хорошо это скрываю.

– Тебе, наверное, очень одиноко.

Глаза Авроры наполнились слезами – вот-вот потечет тушь.

– Он мне нравится. И я ему нравлюсь. Может быть, этого и достаточно. Но когда я вижу, какие отношения у тебя с Далласом, я даже не знаю… Мне что, просто… идти по жизни дальше? И о детях надо подумать. Я ведь не хочу, чтобы они росли, как мы, в неполной семье.

Виви-Энн накрыла рукой руку сестры.

– Все думают, что самая умная из нас Вайнона, но на самом деле самая умная ты, Аврора. Ты… все видишь, все замечаешь. Ты примешь правильное решение.

– Может, я не хочу ничего решать.

Виви-Энн слишком хорошо знала, насколько такой подход соблазнителен.

– Ничего не делать – это тоже выбор. Но не лучший. Поверь мне. Вайнона все еще злится на меня за то, что я сделала больно Люку. И она права. Единственный раз в жизни я осознанно проявила жестокость.

– Вайнона – самая обидчивая в мире, это точно.

– Иногда мне кажется, что она меня ненавидит.

– Нет, Виви, на самом деле Вайнона ненавидит только себя. Всю жизнь она пыталась выжать кровь из камня и теперь не может остановиться, потому что не умеет сдаваться. Она все ждет чего-то от папы, но это бесполезно.

– Ей нужны слова, а говорить он не мастер.

Аврора вздохнула:

– Виви, ты папу воспринимаешь совсем не так, как я. Для тебя он как одна из твоих замученных лошадок, которых ты вечно спасаешь.

– Но он такой и есть, Аврора. Он любит нас.

– Если и любит, Виви, то это какая-то жалкая, разбавленная любовь, и я бога молю, чтобы нам никогда не понадобилось его сочувствие.

– Один раз я видела, как он плачет… – Виви-Энн никогда не делилась этим воспоминанием.

– Кто? Папа?..

– В ту последнюю ночь, когда мамина койка стояла в гостиной, а мы лежали в спальных мешках на полу.

Аврора неуверенно улыбнулась:

– Она хотела, чтобы мы были рядом.

Виви-Энн кивнула.

– Я проснулась посреди ночи и увидела, что папа сидит возле ее кровати. Мама сказала: «Ухаживай за моим садом, Генри. И люби их за меня». И он вытер глаза.

Мой сад. Этот трогательный момент объединил их – снова они девочки, Стебелек и Фасолька, сидят с мамой за кухонным столом и обклеивают коробки из-под салфеток ракушками, чтобы украсить ванную.

– А что ты сказала папе?

– Ничего. Притворилась, что сплю. А когда снова проснулась, мамы уже не было.

– Может, ему соринка в глаз попала.

– Нет, не соринка.

Аврора откинулась на спинку стула.

Виви-Энн поглядела на свой выпирающий живот.

– В последнее время я часто о ней думаю. Я хочу…

Она вдруг охнула. Что это, неужели схватки? И какие сильные. Не успела Виви восстановить дыхание, как по телу прокатилась новая волна боли.

– Все в порядке? – встревоженно спросила Аврора, подаваясь к ней.

– Нет, – выдохнула Виви-Энн. – Слишком рано…

Виви-Энн никогда не принадлежала к числу людей, которые ждут, что с ними случится что-нибудь плохое. Когда кто-то говорил: «Все в жизни может измениться в один миг», она обычно улыбалась, думая: «Да. Станет еще лучше». Если ей изредка и приходили в голову мрачные мысли, она быстро прогоняла их и переключалась на что-то другое. Она рано узнала, что оптимистом можно стать по собственному желанию. Когда Виви-Энн спрашивали, почему она такая жизнерадостная, она бодро отвечала, что с хорошими людьми ничего плохого произойти не может, и сама верила своим словам.

Теперь она понимала, почему люди часто хмурились, услышав этот ответ. Они уже знали то, чему ей только предстояло научиться. Оптимизм – это не просто наивность. Часто он может показаться жестоким.

Плохое может случиться с тобой, даже если ты все сделаешь правильно. Выйдешь замуж по любви, забеременеешь от любимого человека, откажешься от всех вредных привычек – и все равно родишь на шесть недель раньше срока.

– Принести тебе что-нибудь еще?

Виви-Энн собралась с силами и открыла глаза. Она даже не знала, сколько времени пролежала вот так с закрытыми глазами, прокручивая у себя в голове все, что случилось.

– А папа с Вин уже приехали?

Аврора стояла рядом с ее кроватью, лицо у нее было печальное. За последние несколько часов челка сестры спуталась, косметика размазалась. Без укладки и обычного макияжа она казалась худой и измученной.

– Еще нет.

Виви-Энн постаралась улыбнуться.

– Спасибо тебе большое, Аврора, что ты все это время была со мной. Я прощаю тебя за то, что ты в детстве украла мою корону.

Аврора отвела все еще влажные волосы с лица Виви-Энн.

– Не крала я твою дурацкую корону. У нас в семье одна принцесса, и это ты.

– Вот бы мне снова дали на него посмотреть. Он такой крошечный.

Это последнее слово пробило брешь в ее самообладании, и сквозь эту брешь прорвался страх. Она взяла с тумбочки розовую ракушку, которую много лет носила в сумочке. Ракушка напоминала ей о маме.

– Даже не начинай, – предупредила Аврора. – Ты же теперь мама. Сыну ты нужна сильной.

– Я боюсь.

– Конечно, боишься. Родители всегда боятся.

– Что ж ты не могла мне соврать? Сказала бы, что растить детей проще простого. – Виви-Энн закрыла глаза, устало вздохнув.

Вся эта честность была мучительна. Правда пульсировала в голове: тридцать четыре недели… легкие не до конца развились… осложнения… посмотрим, переживет ли он ночь.

Она услышала, как поворачивается дверная ручка, и открыла глаза. Она что, задремала? И сколько же она спала? Она поискала глазами Аврору или Далласа, но их уже не было. В комнате никого. Ей дали отдельную палату, но лучше бы ей не знать, почему к ней так бережно относятся. Виви-Энн не подселили к другой роженице, потому что ее сын, может, и не выживет. Она понимала это без слов.

В палату вошли Вайнона и папа. Глаза Виви-Энн наполнились слезами. При виде Вайноны сдерживаемый страх выплеснулся наружу. Что бы теперь между ними ни происходило, Вин все же оставалась ее старшей сестрой, она как могла заменила ей маму и всегда ее утешала. Только теперь Виви-Энн поняла, как сестра ей нужна.

– Ты его видела, Вин?

Вайнона кивнула:

– Он очень красивый, Виви.

Отец сжал спинку кровати большими шершавыми ладонями, на фоне блестящего металла они казались старыми корягами. Было ясно, что он изо всех сил старается обуздать свои чувства.

Виви-Энн смотрела на ввалившиеся щеки отца, на глубокие морщины. Так он выглядел всегда – по крайней мере, после смерти мамы.

– Привет, папа, – сказала она дрожащим голосом.

Как будто масло, которое достали из холодильника в теплый день, начало размягчаться по краям – так изменилось его лицо. И ей больше ничего не нужно. Так он смотрел на нее, когда она была его любимой малышкой, которая все делала идеально, когда он был твердой почвой у нее под ногами. Вайноне взгляда бы не хватило, ей нужны слова, а Аврора и вовсе не заметила бы этой перемены, но Виви-Энн знала, что это значит: он ее любит. И ей этого достаточно.

– Он слишком маленький, – заплакала она. – Может, и не выживет.

– Не плачь, – сказала Вайнона, но она тоже плакала.

– Выживет, – ответил папа твердым голосом. Таким тоном он говорил, когда Виви еще была маленькой, а мама живой. Опять это болезненное воспоминание: мама… При жизни мамы их семья была совсем другой.

– Почему ты так уверен?

– Он же Грей, правда?

Виви-Энн улыбнулась. Грей. За этой фамилией целые поколения сильных людей.

– Да, – прошептала она, впервые ощутив надежду.

Для Виви-Энн было очень важно, что они пришли сюда, что даже после всего произошедшего они по-прежнему одна семья. Они немного поговорили, а потом Виви-Энн на минутку прикрыла глаза, а когда снова открыла, в палате было уже темно и отец с сестрой ушли.

Она нажала на кнопку, и изголовье кровати приподнялось. Рядом с кроватью на неудобном пластиковом стуле развалился ее муж. В палате сгустились тени, но в лунном свете, проникавшем через окно, она разглядела его лицо.

– Ох, Даллас… – прошептала она.

Он медленно встал и подошел, проводя рукой по длинным волосам.

– Видела бы ты того парня.

У ее постели он замер.

Она вдруг обрадовалась, что в палате мало света, а лучше бы было еще темнее. Контраст какого-то неземного света и глубоких теней только подчеркивал то, что она видела. Над скулой темная кровавая рана, один глаз распух и закрылся – назавтра точно будет чудовищный синяк. Он поднял правую руку, показывая сбитые костяшки, покрытые черной, запекшейся кровью.

– Где ты был? – спросила она.

– У Кэт.

– И кто первым начал?

– Я.

Виви-Энн посмотрела в глаза мужа, понимая, как изувечил его в детстве отец, как ему страшно теперь, когда он сам стал отцом. Однако о многом она еще не знала – не знала, что происходит с человеком, когда его бьют электрическим проводом, или когда запирают в темном шкафу, или когда он видит, как отец убивает мать. Лишь одно знала точно – что такое продолжать жить, что такое любовь.

– Аврора сказала, что теперь мы все время будем бояться. Как все родители.

Даллас ничего на это не ответил, только взглянул на нее, будто чего-то ожидая.

– Прошу тебя, прекращай драться каждый раз, когда тебе страшно.

– А что, если мне нельзя доверить ребенка?

– Можно.

– Многие… полицейские, судьи, психиатры… говорили, что я такой же, как отец. Спроси Вайнону. Она откопала мое дело, и хоть в чем-то она права: ничего красивого там нет.

Его прошлое вдруг представилось ей ясно как никогда: мальчик, над которым долгое время издевались, оказывается один во всем мире, и взрослые говорят ему, что он испорчен до мозга костей. От боли животные становятся злыми. Как могли они такое сказать травмированному ребенку?

Виви-Энн осторожно прикоснулась к его израненной щеке:

– Ты меня любишь, Даллас. Значит, ты не такой, как он.

Он не сразу кивнул, лицо у него было серьезное.

– Так что больше не бей кого попало, когда тебе страшно, договорились?

– Постараюсь.

– А теперь отвези меня к сыну. Я тебя весь день ждала.

Он помог ей сесть в кресло-каталку и, подоткнув одеяло, повез в отделение интенсивной терапии для новорожденных. Они уговорили дежурную медсестру сделать для них исключение из правил, и она показала им крошечный инкубатор, где спал их сын. Эмоции переполняли Виви-Энн. Любовь. Страх. Печаль. Надежда. Радость. Прежде всего – любовь. Она подумала, что ни на какие другие чувства больше не способна, но тут посмотрела на Далласа.

– Моего дедушку звали Ноа, – негромко сказал он.

– Ноа Грей Рейнтри, – кивнула она.

– Я не думал, что буду испытывать такие чувства, – прошептал Даллас.

Он не закончил свою мысль, и Виви-Энн не стала ему подсказывать.

Слов тут не было, и она просто взяла мужа за руку. Вдвоем они должны отыскать надежду, которую она раньше воспринимала как данность.

Пятнадцатого июля народ начал съезжаться в Уотерс-Эдж без приглашения. И у всех было свое дело. Юниорки занялись уборкой в стойлах; ребята из организации юных фермеров помогли Генри покормить бычков; участницы Женской ассоциации верховой езды взяли на себя уроки Виви-Энн. На прошлой неделе стало известно: наконец-то Ноа можно забрать домой. И весь городок сплотился, чтобы помочь Виви-Энн.

Виви-Энн поразила готовность соседей прийти на помощь, она была благодарна за их молитвы. В последние шесть недель они с Далласом почти не видели друг друга, потому что по очереди дежурили в больнице. Хотя она никому и не говорила, как ей тяжело, всем это было понятно.

– Уже пора, – сказала Аврора, подходя к ней.

– Ты готова? – спросила Вайнона.

Виви-Энн крепко обняла обеих сестер. Ее так переполняли эмоции, что она боялась заплакать.

– Поблагодарите всех за помощь, хорошо?

– Конечно, – ответила Аврора.

Серый пикап Далласа выехал из-за конюшни и медленно покатил к ним. Мотор старого «форда» со скругленным кузовом работал на славу. Даллас затормозил рядом с сестрами.

Виви-Энн еще раз всех поблагодарила и открыла тяжелую дверь пикапа. Скрипя и дребезжа, она захлопнулась за ней. Голубенькая люлька как-то странно смотрелась на порванном кожаном сиденье.

– Ну что, в путь, миссис Рейнтри? – спросил Даллас, впервые за месяц искренне улыбнувшись.

– И побыстрее.

Два часа они ехали по извилистой, окаймленной деревьями дороге вслед за автодомами и кемперами, обсуждая бытовые вопросы: новая лошадь, купленная для юниорского кружка, оказалась норовистой, у Клем болят суставы, и нужно придумать призы для следующего родео с бочками. Но когда наконец подъехали к больнице, Виви-Энн взяла мужа за руку, не зная, что сказать.

– Я тоже, – признался он, и вместе они прошли через парковку в светлый вестибюль самой большой больницы в округе Пирс.

За последние недели многие медсестры, санитары и волонтеры, приходившие в больницу, стали для них родными, и они останавливались поговорить с ними по пути в педиатрическое крыло.

Здесь их ждал Ноа, завернутый в теплое голубое одеяльце. Под шапочкой размером с чайную чашку буйные черные волосы не были видны.

Виви-Энн взяла малыша на руки.

– Привет, человечек. Готов ехать домой?

Даллас притянул Виви-Энн к себе. Оба молча постояли, любуясь сыном, а потом вынесли его из больницы.

Виви-Энн так долго укладывала его в люльку, что даже саму себя рассмешила.

Всю дорогу домой она ворковала над малышом, и голос ее звучал совсем иначе, не так, как она обычно говорила. В ответ он срыгнул, испачкав весь свой наряд.

– Поняла, – сказала она, смеясь. – Салфетки должны быть всегда под рукой.

Думая, чем бы вытереть ребенка, она открыла бардачок. «Нет!» – поспешно сказал Даллас, но было уже слишком поздно. Крышка бардачка откинулась, и она увидела.

Пистолет.

– Он заряжен, – предупредил Даллас, и она отдернула руку как ужаленная.

– Какого черта у тебя в машине заряженный пистолет?

Он съехал на обочину. Они только проехали Белфэр – у той скругленной части Канала, где отлив обнажил сотни футов жидкой серой грязи. Причалы торчали в этой грязи, воды не было ни с одной стороны. Лодки лежали на боку, ждали, когда вернется море.

– Ты не знаешь, как я жил до тебя.

Этот другой мир, о котором он заявил так просто, напугал ее. Пусть он и прежде многое ей рассказал, однако она наивно воспринимала мужа как несчастного травмированного ребенка. Ранимого. Теперь же увидела его в новом свете. До нее дошло, что Даллас давно уже не ребенок, он мужчина, и далеко не все об этом мужчине она знает. Сама того не желая, она вспомнила недавнюю драку, которую он начал у Кэт, и его стальной взгляд, когда потасовка чуть не случилась в «Разбойнике». И судимости, о которых он ей рассказал. Угоны автомобилей казались ей дерзкими и чуть ли не романтичными, но теперь у нее возникли вопросы.

– Возможно, и так, но теперь тебе точно не нужен заряженный пистолет в машине. Господи, его ребенок может найти…

– Машина всегда закрыта.

– Ты меня пугаешь.

– Я такой, какой я есть, Виви-Энн.

– Нет, – сказала она. – Ты, может, был таким. А теперь ты другой. Избавься от него. Обещай мне.

Он выдохнул. Значит, до этого момента так и сидел не дыша, ждал, что она скажет. Перегнувшись через сиденье, он закрыл бардачок.

– Ты больше никогда не увидишь этот пистолет.