До конца июня Виви-Энн просыпалась на рассвете, готовила завтрак на троих и оставляла его на столе. Каждый день она сбивчиво объясняла отцу, почему не будет завтракать со всеми. Все свои усилия она сосредоточила на управлении Уотерс-Эдж, и успех ранчо превосходил все ее ожидания. Пустых стойл не осталось, даже появилась очередь. На мастер-классах и Виви-Энн, и Далласа не было свободных мест. Отец впервые в жизни мог позволить себе подковывать лошадей только тогда, когда ему самому этого хотелось. Все остальное время он работал на ранчо: красил заборы и ремонтировал причал – в общем, делал то, до чего у него уже несколько лет не доходили руки.

Виви-Энн должна была чувствовать себя на вершине мира, и во многих отношениях так оно и было. Теперь она ощущала себя сильнее, увереннее. Единственной проблемой оставался Даллас.

Увидев его, подумав о нем, она мысленно повторяла свой зарок: «А я не пойду». Эти слова служили ей талисманом. Вот Даллас у забора, в потной майке, забивает гвоздь и вдруг поднимает голову, улыбается ей…

А я не пойду.

Убирает навоз в стойле и в минуту отдыха, опершись татуированным плечом на вилы, смотрит на нее…

Не пойду.

Ей пришлось собрать все свои силы, чтобы избегать Далласа, и это не прошло для нее даром. В прошлом месяце ей неоднократно приходилось извиняться за свое странное поведение. Она несколько раз сказывалась больной Люку и сестрам, и, как это иногда бывает, ложь стала правдой. К середине июля в левом виске прочно обосновалась тянущая боль, и от тоски и желания так сжималась грудь, что порой она с трудом дышала. Что бы она себе ни говорила, как бы ни был насыщен ее день, страсть к Далласу никуда не девалась, а только росла вместе с виной.

Она чувствовала себя развалиной. Она думала, что сестры что-нибудь скажут по поводу ее нехарактерного молчания, но они как будто ничего не замечали. Как-то в субботу вся семья собралась в гостиной, все ждали Ричарда, чтобы вместе пойти на ярмарку Сильвердейл. Сегодня вечером – последнее родео в округе в этом сезоне, и впервые за долгие годы Виви-Энн не заявилась на конкурс. Теперь она попросту слишком занята, чтобы участвовать в родео с бочками.

– Что ты об этом думаешь, Виви-Энн? Виви?

Она подняла голову, слишком поздно сообразив, что не следила за разговором и теперь на нее все смотрят.

– Что с тобой? – спросила Аврора.

– Голова болит, – ответила Виви-Энн, потирая висок.

– Аспирина дать?

– Нет, спасибо.

– Может, тебе забить на родео, – сказала Вайнона, пристально глядя на нее. В последнее время Вайнона все время наблюдает за ней. – Оно поздно закончится, а ты ведь не хочешь пропустить утреннюю службу.

– Но она там с Люком встречается, – напомнила Аврора.

Вот оно. У нее не хватает духу встретиться с женихом. Ей все тяжелее и тяжелее находиться рядом с ним. При каждом осторожном, вежливом поцелуе ей хотелось чего-то большего. Кого-то другого. Она чувствовала себя виноватой всякий раз, когда Люк признавался ей в любви, и у нее больше не было сил терпеть это.

– Вайнона права, – сказала Виви-Энн. – Сегодня мне точно не стоит поздно ложиться. Может быть, если высплюсь, станет лучше. Идите без меня. Скажите Люку, что мне нехорошо.

– Ты уверена? – вступил в разговор отец. Всего два слова, напоминающих ей о том, что семья Грей всегда ходила на родео Сильвердейл вместе. Но в последнее время ей и на это плевать.

– Уверена.

Отец кивнул, положив конец обсуждению.

Когда Ричард наконец приехал, Виви-Энн проводила всех до его гигантского внедорожника и попрощалась с родными. Дома она налила себе бокал вина и набрала полную ванну горячей воды.

Она забралась в ванну со львиными лапами и вытянулась, прислонившись к гладкому фаянсу. От воды поднималось благоухание лаванды. Одна за другой все мышцы расслабились, и она почувствовала приятную истому. К ночи Виви-Энн выпила уже несколько бокалов вина, и головная боль прошла. А самое главное, она даже ни разу не позволила себе задуматься о Далласе.

Прошли часы, стемнело, Виви-Энн читала в постели, как вдруг тишину нарушил какой-то шум. Поначалу звуки напоминали биение сердца: та-там, та-там, та-там. Приятный, ровный, медленный ритм.

Она села, прислушиваясь. Вдоль забора скакала лошадь. Койоты?

Накинув халат, она встала и поспешила к окну спальни. Внизу простиралось темное ранчо. Даже в лунном свете она не сразу разглядела лошадь. Ренегата.

Отсюда он казался всего лишь тенью, легко скользившей вдоль забора. Она скорее угадывала его, чем видела, как следует разглядеть она могла только шляпу, в свете луны белевшую, словно кость, а черные волосы сливались с тьмой.

Она знала, что идти туда ей не следует, и знала, что пойдет. Затянув пояс халата, она спустилась по ступенькам, вышла и пересекла двор, стараясь оставаться в тени.

Даллас скакал на Ренегате без седла.

Но скакать – это слишком обычный глагол для такого действа. Виви-Энн не могла поверить своим глазам: какими невесомыми казались всадник и его лошадь, как искусно человек управлял им легкими, незаметными движениями.

– Эй, мальчик, – услышала она голос Далласа. – Ты все помнишь, да? Бывших чемпионов не бывает.

Почти час Виви-Энн пряталась в тени, не в силах отвести глаз, пока Даллас не сказал:

– Тпру, Ренегат.

Ренегат резко остановился, и Даллас ловко соскользнул на землю. Сменив уздечку на недоуздок, он некоторое время гладил лошадь, а потом пошел прочь, вверх по холму.

В домике загорелся свет. Как маяк на косе Дандженесс, который указывал морякам путь домой и предупреждал об опасных отмелях.

И она пошла на свет этого маяка, с каждым шагом говоря себе, что совершает ошибку, что видит в Далласе то, чего в нем нет, но все это было неважно. Казалось неизбежным, что она прекратит борьбу, как будто выбор она сделала уже давно.

Даже не постучавшись, она открыла дверь. Даллас стоял у дивана и пил пиво.

– Только один раз, – сказала она, услышав в своем надтреснутом голосе мольбу, страх и возбуждение. Все этой ночью казалось невероятным, как будто она очутилась в параллельном мире, где все вкусы, и запахи, и желания такие же, а правила не действуют. В этом новом мире она могла быть дерзкой и сексуальной. Всего на одну ночь.

– Только один раз, чтобы вывести дурь из организма. Никто ничего не узнает.

– Я буду твоим грязным секретом, да?

Виви-Энн кивнула и подошла к нему.

Он подхватил ее на руки и положил на кровать, откинув бабушкино лоскутное одеяло. Расстегнул «ливайсы» и отбросил их в сторону, а потом снял рубашку.

Грудь Далласа покрывали шрамы, один из них заканчивался завитком вспухшей плоти на ребре. В лунном свете следы от побоев казались серебристыми и почти красивыми, но она видела достаточно лошадей, над которыми издевались хозяева, и поняла, что это такое.

– Господи, Даллас, что…

Он целовал ее, пока она не стала задыхаться, тело ей как будто больше не принадлежало. Она хотела Далласа отчаянно, до боли. Когда он раздел ее и перекатил под себя, она бесстыдно раскрылась, выкрикивая его имя и прижимаясь к нему. Она чувствовала себя живой, и ничто не имело значения – только их тела.

Виви-Энн проснулась посреди ночи, потому что снова его захотела. Она повернулась на бок, чтобы поцеловать Далласа в плечо, и обнаружила, что в постели одна.

Скинув одеяло, она потянулась к халату, который кучей лежал на полу.

Даллас сидел на крылечке, потягивая пиво.

Она села рядом.

– Я тебя разбудила? Лягнула в голову или что?

– Я никогда не сплю.

– Все спят.

– Правда?

Это напомнило ей, что она его не знает, а еще – что она девушка из маленького городка в большом мире. Она окинула взглядом ранчо, которое вдруг показалось ей незнакомым. Она знала, что ей следует встать, поблагодарить за отличный секс и вернуться в свою жизнь. Но, подбирая трудные, резкие слова прощания, она вспомнила, как его мягкий язык ласкал ее тело, а она вскрикивала от удовольствия.

– Мне пора, – наконец сказала она.

А он так и сидел, глядя на поля.

– Снимай халат, Виви.

Она даже вздрогнула. Какая-то прежняя Виви-Энн, другая Виви-Энн, исчезнувшая всего за одну ночь, хотела возразить ему. Ей нужно домой. Скоро рассветет, и ее будут искать.

– Мы же сказали «только один раз», – прошептала она. Как глухо, неубедительно это прозвучало.

– Это ты сказала. А я нет.

Он вскочил на ноги и стал развязывать пояс ее халата.

– Это безумие, – проговорила она, чувствуя, как махровая ткань скользит по телу.

– Безумие, – пробормотал он, целуя ее горло, округлые груди, ложбинку между ними.

– Только еще один разочек, – сказала она, закрывая глаза.

Он засмеялся и поцеловал ее.

На следующее утро Виви-Энн проснулась в своей постели, чувствуя себя разбитой после страстной ночи, и поняла, что изменилась. Всю жизнь она притворялась необузданной, хотя на самом деле находилась под защитой, в полной безопасности. Скакать на лошади с головокружительной скоростью – проще простого, всего-то достаточно натянуть поводья, и лошадь послушно остановится.

А теперь поводьев нет, Далласа не притормозить. Может, она и не очень хорошо его знает – на самом деле совсем не знает, – но она уже поняла, что у него только два скоростных режима. Стоять или бежать.

И ей нужно остановиться.

Она оделась для похода в церковь – джинсовое платье по щиколотку с широким поясом, – волосы собраны в хвост белой резинкой. Все совершенно нормально.

Она спустилась вниз, оставила в холодильнике тарелку еды для Далласа и пошла искать отца. Вместе подошли к машине.

– Как вчера родео прошло?

– Люк за тебя беспокоился. Собирался позвонить.

– Правда? Я, должно быть, не услышала. А вы после службы в гости к Джеффу пойдете, как собирались?

Она хотела сменить тему, а другого вопроса придумать не смогла.

– Да.

Они молча доехали до церкви. На парковке встретились с Люком и остальными членами семьи и направились к своей привычной скамье, где Виви-Энн почувствовала себя как в западне между Люком и отцом. Во время службы (Бог ведет нас путем праведным; согрешить – значит сбиться с пути, будьте бдительными, не поддавайтесь искушениям темных сил) ей все время казалось, что все знают: она согрешила. Вот-вот отец Мак-Киди покажет на нее пальцем и закричит: «Блудница!»

Когда служба закончилась, она вскочила со скамьи и поспешила в безопасное убежище церковного подвала, где подавали кофе и закуски. Она надеялась, что голоса друзей и соседей заглушат внутренний голос, вопиющий о ее грехе. Но все время, пока Виви-Энн болтала, глупо шутила и потягивала кофе, она думала только о Далласе.

Только это имя. Снова и снова.

С каждой минутой внутри будто что-то сжималось, и она подумала, что может разбиться. Только ему под силу снять это напряжение.

Может быть, только еще один разочек.

– Вот ты где. – Люк неожиданно притянул ее к себе.

Тут же показались Вайнона и Аврора.

– Пойдем, – сказала Аврора, – я очень голодная.

Виви-Энн позволила Люку и сестрам увести ее из церкви. Два квартала до дома Вайноны они прошли пешком.

Все уселись в гостиной с коктейлями «Мимоза» и домашними булочками с корицей. В доме пахло специями и ароматическими свечами. Куда бы ни падал взгляд Виви-Энн, она повсюду видела красивые штучки, декор. Вот, значит, чем ей предстоит всю жизнь заниматься – выискивать, что купить, как украсить пустые комнаты? Она вышла на застекленную террасу и посмотрела в сад: буйство одомашненных, обрезанных садовыми ножницами красок. Каждому растению придали форму в соответствии с четким замыслом Вайноны.

Подразумевалось, что это должно быть красиво. Это и было красиво, но слишком уж упорядоченно, совсем не так, как хотелось бы Виви-Энн. Таким когда-то был мамин сад – строгие ряды растений, за которыми заботливо ухаживали.

Вот бы увидеть отсюда ранчо. Интересно, что он сейчас делает. Сестры что-то ей говорили, но она не понимала ни слова, лишь в мельчайших подробностях вспоминала вчерашнюю ночь и хотела этого – хотела его – вновь.

– Виви? Ты нас слышишь? – Вайнона чуть ли не кричала.

– Мы обсуждаем, где провести твою свадьбу, – многозначительно сказала Аврора.

Виви-Энн медленно повернулась: все глядели на нее.

– О, извините. Я смотрела на сад. Он такой красивый, Вин.

Люк обнял ее:

– Я беспокоюсь о тебе, крошка.

– Мы все о тебе беспокоимся, – добавила Аврора.

– Ранчо для нее слишком большая нагрузка, – сказала Вайнона. – Может, надо еще одного работника ей в помощь нанять.

Кольцо вокруг нее сжималось: хмурилась Аврора, которая слишком многое видела, раздражалась Вайнона, которая слишком многого хотела. А еще Люк, которого она хотела полюбить, должна была полюбить… но не смогла. Они собирали силы, тревожно поглядывая друг на друга, и умом Виви-Энн понимала, что окружена заботой, но ей было душно, словно клаустрофобу в замкнутом помещении. Ей хотелось одного – побежать к домику Далласа и упасть в его объятия. Сила этого желания пугала ее. Нужно немедленно прекратить это безумие, пока оно не испепелило ее.

– Может, нам куда-нибудь съездить, Люк? Только вдвоем. Посмотреть, как мы ладим, когда вместе круглые сутки.

– Это называется медовый месяц, – сказал он, улыбаясь. – Я думал о Париже. Я знаю, как сильно ты хочешь увидеть мир.

– Правда?

Она представляла себе эту поездку в мельчайших деталях: они снимут номер в отеле по умеренной цене – если повезет, с видом на Эйфелеву башню – и будут ужинать в ресторанах, рекомендованных путеводителем. Они осмотрят все достопримечательности Города огней и, болтая, будут гулять по Елисейским Полям и набережным Сены. Все будет очень романтично, но они не будут нетерпеливо срывать друг с друга одежду, не будут целые дни проводить голыми в постели, занимаясь любовью.

– Мне правда нехорошо, – сказала она и почувствовала, что Вайнона, прищурившись, смотрит на нее. Виви-Энн старалась не поднимать глаз на сестер.

– Я тебя провожу до дома, – сказал Люк.

– Нет, – резко ответила Виви-Энн, тут же постаравшись смягчить отказ улыбкой. – Пожалуйста. – В ее голосе дребезжало отчаяние, но она ничего не могла с этим поделать. Она взорвется, если останется здесь еще хоть на минуту. – Сегодня прекрасная погода, хочется пройтись.

– Отпусти ее, – удивила всех Вайнона.

– Ты точно хочешь пойти одна? – спросил Люк.

– Точно. – Виви-Энн приподнялась на цыпочки и быстро поцеловала его, сразу же отстранившись. – До встречи.

Она специально пошла медленно, чтобы все подумали, что ей и правда плохо. Продолжала притворяться она и потом, шагая к воде по Первой улице. Только повернув за угол и оказавшись в тени старого дерева, она смогла спокойно дышать.

А вот и он, стоит перед рестораном «Волны», до смешного не сочетаясь с садовыми гномами. Пыльная белая ковбойская шляпа так низко надвинута на лоб, что даже в ярком солнечном свете глаз не разглядеть. Дерзкие черные татуировки на загорелой руке резко контрастируют с застиранной серой футболкой.

Она сделала вид, что не замечает его, и только ускорила шаг, когда он пошел за ней по тротуару на другой стороне улицы.

Она зашла в дом, закрыла дверь, щелкнул замок, и латунный механизм отгородил ее от мира, о существовании которого она прежде даже не знала.

– Папа? Ты здесь?

Никто не ответил.

Дома никого. Она стояла у двери и ждала.

Послышались шаги на крылечке…

Начала поворачиваться дверная ручка.

Он ворвался в дом, как жаркий летний ветер. Она качнулась в сторону и ударилась об обеденный стол. Он прижал ее к тяжелой столешнице и целовал так долго и страстно, что она даже не могла вдохнуть и попросить его остановиться. Рука Далласа скользнула по ее голой ноге, сжала платье в кулаке и через мгновение оказалась в ее трусах.

Виви-Энн поспешно расстегнула пуговицы на его джинсах. Она отчаянно шарила руками по телу Далласа, притягивала его к себе; она так хотела его, что не сдержалась и выкрикнула его имя, когда он глубоко вошел в нее.

Все закончилось, но она так и не могла прийти в себя, она была растеряна, сбита с толку. Она лежала на мамином обеденном столе, платье задралась до талии, а трусы спущены на лодыжки. И она знала, что ей должно быть стыдно.

– Это безумие, – сказала она. – Я не могу так жить. Все время врать…

Он прикоснулся к ее лицу с удивительной нежностью.

– Это ненадолго, Виви. Мы оба это понимаем. В конце концов ты выйдешь замуж за своего Кена в хаки, и никто ничего о нас не узнает. Так что приходи ко мне.

– Приду, – вот и все, что она смогла ответить. Неправильный ответ – аморальный, и обидный, и неправильный, – и все же она взяла его за руку.