Мог ли тоби отдать ему свою куртку той ночью посреди устья реки? Даже несмотря на то, что сидел в другом конце лодки? Нед задавался этим вопросом, стоя у бушующего водопада через много лет после того, как получил от брата то письмо.

Шестью месяцами ранее Нед вернулся с материка, где два года проработал на крупных скотоводческих и овцеводческих фермах. Вскоре после возвращения он поехал на день рождения своего троюродного брата на ферму в трех долинах от Лимберлоста. Река в той долине была узкой и извилистой, она питалась водами с высокогорных регионов. Темный поток разбух после зимних дождей, достаточно предсказуемых и позволявших заниматься в этих краях молочным животноводством, которое определяло экономику региона. Тут не было плодовых садов. Не было деревьев, разве что одинокие эвкалипты, которые сохраняли для того, чтобы скоту было где укрыться от солнца. Молочные фермы делили между собой каждый сантиметр равнины, граничившей с возвышенностью, где начинались пригодные для пахоты земли. Везде, насколько хватало глаз, пейзаж испещряли фигурки пятнистых коров.

Нед ожидал выпивки и речей, ощущения близости, семейного воссоединения. Но у остальных приглашенных были другие представления о празднике. Стояла осень, земля еще не пропиталась влагой, и молодыми мужчинами, пришедшими на вечеринку, овладело настойчивое желание что-нибудь поджечь. Сначала они решили развести костер, потом сговорились устроить соревнование, чей костер выше, поделившись на две команды. Но в конце концов победил третий план. Помимо острого желания разжечь огонь, все испытывали голод. Троюродный брат Неда совсем недавно провел два года на молочных фермах новозеландского региона Уайкато, где научился готовить мясо в земляной яме. «Вот что мы сейчас сделаем!» – кричал он, размахивая лопатой и расплескивая пиво из кружки, зажатой в другой руке.

После долгой дороги Нед ощущал бодрость. Его разум был ясен и трезв, в отличие от окружавших его мужчин, которые быстро и энергично напивались. Он следил за их действиями, прихлебывая прохладное пиво из первой бутылки. Все с готовностью выполняли громогласные указания его троюродного брата. Четверо из гостей раздобыли лопаты и начали сдирать дерн, а затем принялись выкапывать в черном плодородном слое прямоугольное углубление размером с детский гроб. Другие, пошатываясь, отправились к сараю и вышли оттуда с колодой для рубки мяса, топором и охапками дров. Они по очереди вгоняли острие топора в куски зеленоватой эвкалиптовой древесины. Ничто не мешало ни тем, ни другим напиваться, и мужчины делали это неуклонно, между ударами лопаты и топора.

Еще одна компания пошла к реке за камнями, по-видимому, жизненно необходимыми для приготовления мяса. Нед провожал их взглядом. Он хотел присоединиться к ним. Хотел поближе познакомиться со здешней рекой, ощутить ее резкие повороты, ее илистые берега. Но внезапно из шумной толпы появилась она. И направилась прямо к нему.

В последний раз он видел ее тогда в бухте. Она загорала на берегу, а ему под водой попался спинорог. Вскоре после этого Нед уплыл на материк. Он пронес память об этом дне через все фермы, где работал, вызывая в воспоминаниях прохладу моря, когда мчался на автомобиле через облака горячей пыли, представляя прикосновение морского течения, когда мылся на улице в ванных с грязной каймой. Ближе всего к сердцу он хранил образ девушки, лежащей на камнях под ярким солнцем. В мокром купальнике, липнущем к телу. Нед пытался ухватить это воспоминание, как юркую рыбку.

Сейчас на ней была голубая хлопковая рубашка и плотные рабочие брюки, она подошла и встала рядом. Посмотрела на тех, кто колол дрова, и тех, кто копал яму.

– Не присоединишься к ним?

Нед сохранял спокойствие. Он смотрел, как мужчины с лопатами швыряют друг в друга комья земли. Как мужчины с топором перестали рубить дрова и занялись пустыми пивными бутылками, демонстрируя хрупкость стекла, словно пытаясь понять, насколько яростно можно разбить каждую бутылку. Коричневые осколки вонзались им в икры.

– Кажется, они полностью контролируют ситуацию.

Он взглянул на нее. Не сдержался, очень хотел знать, распознала ли она иронию в его сухости. Волновался, что его слова прозвучали высокомерно. Нед увидел изгиб губ, складки на щеках. Карамельные волосы, обрамляющие ее острое лицо. И почувствовал облегчение.

Она пригубила напиток.

– Когда ты вернулся?

– Несколько дней назад.

В это мгновение ее потянула за локоть одна из подружек, желая что-то рассказать, и она ушла, растворилась в толпе людей, которых Нед пытался вспомнить. Кажется, он знал их в детстве. После ее ухода он почувствовал, как непреодолимо его к ней тянет. Словно он связан с ней множеством невидимых нитей с крючками. Он рассматривал траву у себя под ногами, потом черные стены скал, встающие вдали и разрезающие облака.

Когда яма достаточной глубины была готова, внутри разожгли костер. Сначала подожгли веточки и щепки, потом добавили зеленоватые эвкалиптовые поленья. Вскоре в алеющих углях оказались камни, принесенные с берега реки, а сверху на них положили слой дров, чтобы угли усыпали булыжники со всех сторон. Дрова прогорали, костер снова разжигали, дрова снова прогорали, и так несколько раз. Наконец в яме остались только мерцающие красные угли. В долину завернул еще один грузовик с гостями, по кузову из стороны в сторону елозили новые ящики пива.

Посреди этой суеты Нед чувствовал, как крючки внутри цепляются, дергаются, отрываются. Бездонные бочки энергии уходили на одно лишь сопротивление желанию постоянно искать ее взглядом, смотреть на нее. Все эти усилия истощили его; он не следил за ходом разговоров, не мог сосредоточиться на подробностях чужих жизней, не запоминал, кто чем занимался, пока он работал на материке. Слова проходили сквозь Неда, не задерживаясь, легкие и невесомые, как дым. Он жалел, что рядом не было Скворца, который взял бы на себя беседу.

Примерно через час камни нагрелись до температуры, которую троюродный брат Неда посчитал достаточной. Он опять стал выкрикивать указания и бурно жестикулировать. Мужчины уже шатались из стороны в сторону, но выполняли его наказы. Металлическими граблями они начали выгребать золу, угли и камни из ямы. Нед ровным счетом ничего не понимал. Прищурившись, он смотрел на дымящуюся яму, дымящиеся камни.

– Все еще не хочешь присоединиться?

Она подошла сбоку; он не заметил ее приближения. В ее голосе слышался нерв. Лицо по непонятной причине слегка кривилось. Нед догадывался, что его испытывают, но не понимал, как именно. Он почувствовал на себе ее выжидающий взгляд. Переступил с ноги на ногу. Покачал головой.

– Почему?

Он думал было сказать что-нибудь про состояние гостей, про опасность огня и выпивки, но вовремя сдержался, сообразив, что кто-то из них может быть ее другом или родственником. И выдавил из себя всего два слова:

– Не хочу.

Она продолжала изучать его. Склонила голову, скрестила руки на груди. Смотрела не отрывая глаз.

– А чего ты хочешь?

Не дождавшись ответа, она перевела взгляд на кострище и сказала, что еда будет готова не раньше чем через несколько часов, что она голодна и не собирается полночи ждать ужина. Она ушла с компанией молодых женщин, не попрощавшись ни с Недом, ни с кем-либо еще.

Она оказалась права – ужина пришлось ждать долго. Сначала дымящиеся камни сбросили обратно в яму. Потом троюродный брат Неда вынес из дома баранью и свиную лопатки и груду говяжьих ребрышек. Он завернул мясо в грубую джутовую ткань и уложил на камни, а сверху закрыл яму листом металла, который перетащили с другой стороны реки. Поверх металла гости положили тяжелые мешки с землей, чтобы не выходил жар. Пять часов мясо запекалось в земляной яме, пять лишних часов кутежа с короткими промежутками отдыха. В какой-то момент мужчины начали бросать друг в друга тюки сена. Кто-то попытался срубить одинокий эвкалипт и расколол пополам рукоятку топора, чудом не оставшись без глаза из-за отлетевшей острой щепки. Когда мясо наконец было готово, на долину спустилась тьма. Мешки убрали, открыли яму, а потом отделили нежное мясо от горячих костей в свете костров, разожженных на толстом травяном покрове, предназначенном для молочных коров.

Все это время Нед потягивал пиво, не принимая участия в общей попойке. Он по-прежнему чувствовал жар ее взгляда на своем лице. Проигрывал в памяти их встречу, ее смелый голос. Думал о том, не разочаровал ли ее. Думал, чего хочет.

Неделю спустя он постучался в дверь к ее отцу и спросил, можно ли ему как-нибудь зайти на чай. Она вышла в прихожую и спросила, что мешает сделать это прямо сейчас. Тот же самый взгляд: дерзкое испытание на прочность. Через полгода они поженились. Нед сомневался, что принял это решение сознательно. Оно будто бы само подошло к нему, положило руку на плечо, потянуло за запястье.

* * *

Через три дня после свадьбы, на исходе зимы, они стояли у водопада Лиффи Фолс и смотрели, как река шумными каскадами несется книзу. Поток переливался через высокий уступ, окруженный толпами принцев влажных девственных лесов: южных сассафрасов, пестрых эвкрифий, изгибающихся, покрытых мхом миртов. Гигантские эвкалипты поднимались выше всех деревьев, их кроны боролись за место среди облаков. Влажной и темной зеленой стеной возвышался лес, блестящий от утренней росы, через его древние корни бежала Лиффи, чей путь внезапно обрывался, и тогда она падала вниз, осыпая брызгами ботинки молодоженов на берегу.

Он почувствовал, как она дрожит, и начал снимать пальто. За время ухаживаний она смягчилась, слой за слоем снимая покров суровости по мере того, как они сближались. Он только привыкал к прикосновениям. Привыкал к ее близости. Прошлую ночь они провели в домике другого его троюродного брата на окутанной туманом высокогорной овцеводческой ферме. А предыдущей ночью впервые были вместе, но ей предшествовал день свадебных торжеств, бессвязных речей, бешеных танцев, бесчисленных тостов. Они оба рухнули в постель, изможденные, пьяные – и не прикоснулись друг к другу. Поэтому лишь второй ночью после свадьбы, на овцеводческой ферме высоко в горах, молодые сняли друг с друга одежду.

Нед спал с женщинами, когда жил на материке. Знакомился с посетительницами пабов. Часто это были женщины постарше, которым нравилась его немногословность, его улыбка. Но эти встречи были поспешными, неловкими. По утрам он всегда просыпался один, а когда припоминал события ночи, даже самые волнующие из впечатлений приглушались последствиями выпитого накануне.

Ему было незнакомо прикосновение к коже трезвой женщины. Незнакома медлительность осознанных женских движений. Нежность, ритм. Он не знал, что удовольствие может выходить за пределы физиологии, перетекать в часы после секса, часы разговора или молчания, часы близости в коконах из одеял. В высокогорном домике, полнящемся запахом ланолина, он почувствовал ее горячее дыхание у себя на плече, грудью ощутил биение пульса на ее запястье. Вспомнил, как тогда на молочной ферме она спросила, чего он на самом деле хочет. Почувствовал, как что-то растет внутри, в самых затененных уголках его существа. Задумался над тем, куда повернула его жизнь, какой путь лежит теперь перед ним. В темноте высоко в горах он не узнавал себя. Теперь реальным казалось абсолютно всё. Все возможные и невозможные сценарии, все дороги; все тропы были расчищены, все камни под ногами омыты слепящим светом.

Утром они потянулись друг к другу наощупь и каким-то неведомым образом сломали кровать. Он хотел ее починить; она рассмеялась и заставила его оставить записку, что они обнаружили кровать в таком состоянии. Потом он вез ее по плато, сквозь белые пальцы тумана, через призрачные эвкалиптовые рощи, карандашные сосны с толстыми иглами, через равнины с пуговичной травой и небольшими озерами, минуя старые камни и молодые лишайники, пока дорога не свернула и не побежала вниз, в золотистую долину. В конце зимы здесь неистово цвели тысячи австралийских мимоз. Всюду, насколько мог видеть глаз, перед ними расстилался желтый пуховый ковер. Каждый склон, каждая осыпь, каждый клочок леса, все, что можно было увидеть из окна машины, являло собой торжество цветущего золота.

От слишком ярких декораций Неду было не по себе. У него еще слегка кружилась голова от ночной близости, от того, что утром пришлось разъединиться. Она показывала на мимозу, клала руку ему на колено. Он моргал, глядя на кустовое золото. Под кожей медленно разливалось тепло. Он как-то преодолел размытую и грязную дорогу. Как-то довез их до парковки. Как-то дошел вслед за ней мимо деревьев, папоротников, вдоль бурной речки Лиффи к основанию водопада. Он двигался медленно, словно на чужих ногах. Никогда в жизни он так остро не осознавал близость тела другого человека.

Поэтому, когда к ее коже прикоснулась водопадная пыль и он почувствовал ее дрожь, ему тут же захотелось защитить это тело. Он снял пальто и, укрывая ее плечи, ощутил укол памяти: куртка, в которую он сам, дрожа, кутался памятной звездной ночью своего детства. Лодка. Обезумевший кит. Его отец, братья. Спокойствие устья реки, несравнимо большей, чем падающая к их ногам Лиффи.

Он наблюдал, как жена окунает руки в слишком глубокие рукава его пальто, как тонет в шерстяных полах ее фигурка, и разряд тепла, пронзивший Неда от созерцания этой картины, напомнил ему: Тоби любил его. Он всегда давал этой любви выход, даже если оборачивал ее в шутки и подначивания. Видимо, именно Тоби одолжил ему свою куртку той ночью в лодке, когда они ждали появления кита. Билл, наверное, даже не осознавал, что Нед находится в лодке. В ясном свете звезд Тоби мог заметить, что Нед дрожит, пожалел любимого младшего братишку и кинул ему свою куртку. Вспоминая теперь этот эпизод, Нед посчитал вполне возможным, что так и произошло. Скорее всего, так и было. Он попытался воссоздать в воспоминаниях ту ночь на реке, пытался вспомнить лодку, мгновения перед нападением кита. Пытался вспомнить, от кого именно к нему в руки попала куртка.

И как обычно, он видел перед собой лишь темную ночную воду. И чувствовал лишь собственный страх.