Следующим утром он не пошел на охоту. Не стал проверять капканы. Рассветное небо еще лиловело, когда Нед отправился в конюшню. Там он долго разговаривал с раненой лошадью, чтобы она перестала дергаться и позволила надеть на себя седло и уздечку. Выходя из стойла на поводу, она заметно хромала, и поэтому Нед повел кобылу очень медленно, позволяя ей самой выбрать комфортный темп. Мысленно он повторял, что перед ним бедное больное существо. Что это не жеребец из его детства.
Прежде чем покинуть Лимберлост, он привязал лошадь возле сарая и зашел внутрь. Заглянуть в ящик с куницей решимости не хватило. Нед просто перевязал его старым ремнем, вынес наружу и приторочил к лошадиному седлу. Он аккуратно пошатал ящик, проверяя, не слишком ли сильной будет тряска, когда кобыла тронется с места. Оставшись доволен, Нед отправился в путь.
Они миновали подъездную аллею и вышли на дорогу, оставшись незамеченными. Вскоре они уже поднимались вверх по ближайшему к реке холму, мимо начальной школы в два класса, в которой когда-то учились Нед со Скворцом. Над дощатым зданием нависал высокий раскидистый дуб с тяжелой пышной кроной, такой изумрудно-зеленой на фоне белокурых пастбищ, голубоватых рощиц эвкалипта и спускающихся к реке чайных деревьев. Все здесь напоминало картинку из детской книги. Никто еще не додумался спилить этих гигантских аборигенов и посадить на их месте европейский сад. Слишком грубая земля, слишком густые деревья. Даже в такой ранний час они сочились летними маслами, шуршали листвой, сгущали свет.
Нед и кобыла медленно шли вперед по краю гравийной дороги. Утренние валлаби разбегались от них в рощицы и заросли папоротников. Возле берега лес пришлось вырубить, чтобы освободить место для домов; в основном это были маленькие коттеджи и рыбацкие хижины, хотя Нед знал, что длинная обсаженная кленами аллея вела к монастырю, не видимому с дороги.
Однажды ранним воскресным утром Тоби прискакал верхом к воротам монастыря в надежде немного разнообразить жизнь христовым невестам, но пара черно-коричневых доберманов недолго думая прогнала его обратно в Лимберлост. Он вернулся домой весь потный от страха, и было понятно, что отцовской реакции он боялся больше, чем собак. Нед не знал, был ли Тоби тогда верхом на этой самой кобыле, которую он сейчас вел мимо монастыря. Лошадь явно не испытывала страха и не узнавала местность.
Дорога, бегущая вдоль опушки леса, уходила вниз к воде. Там небольшие лодки и яхты были привязаны к швартовым тумбам пастельных цветов. Нед смотрел на них, и сердце его трепетало. Был отлив, обнажившийся берег кишел крабами, которые юрко закапывались в сырой песок. Нед с лошадью миновал причал, где он рыбачил вместе со Скворцом. Лошадь остановилась, переместила вес с больной ноги. Нед погладил ее бок, стараясь быть нежным, и тихо пробормотал, что идти осталось недолго.
Нед был у ветеринарши всего один раз, шесть лет назад, но хорошо помнил, что принимала она прямо в доме, стоявшем во влажном уголке долины возле извилистого ручья. В тот раз он приезжал с Джеком и его отцом, они привезли к врачу овчарку, укушенную змеей. Мальчишки нашли собаку около лягушачьего пруда, она люто рычала и трепала, стискивая в зубах, огромную тигровую змею с черной чешуйчатой кожей. Они позвали отца Джека, и тот оттащил собаку во двор, где обезглавил змею лопатой с таким лицом, с каким иные намазывают маслом тост. Закопав змеиную голову, он увидел, что его сын и Нед склонились над лежащей на земле овчаркой, у которой в пасти пузырилась пена. Скворец упросил отца отвезти ее к ветеринарше и потащил с собой Неда.
Нед помнил: он был абсолютно уверен, что овчарка оправится. Скворец не сомневался: ветеринарша знает, как лечить змеиные укусы. Говорил, это легкотня, как сходить помочиться, и эта уверенность передалась Неду. Позднее он понял, что Скворца охватил мальчишеский восторг оттого, что он стал свидетелем смелости и жестокости отца. В такой момент все казалось возможным: непреклонные мужчины всегда спасают своих верных друзей, мудрые доктора залечивают самые серьезные раны. Добравшись до ветеринарши, мальчики остались ждать в коридоре, а отец занес овчарку в кабинет. Через несколько минут они услышали выстрел.
Что до врача, то Нед увидел высокую женщину в брюках, которая вышла из кабинета, пока отец Скворца перекладывал мертвое тело собаки в специальный поддон. По дороге домой оно болталось по поддону, билось о его края. Отчетливее всего из того дня Нед запомнил именно это: звук, с каким труп собаки ударяется о металл. И беспокойство за Скворца, который плакал, сидя рядом в кабине. Он помнил, как старался не смотреть на друга, глядя неотрывно в окно на проносившиеся мимо эвкалипты.
Нед и кобыла приближались к дому ветеринарши. Это был старый коттедж из больших блоков песчаника, с пристройкой из гофрированного железа, побитого ржавчиной. Нед не знал, как зайти в дом: через входную дверь, как того требовали приличия, или сзади, заведя во двор лошадь. Кобыла рядом с ним пыхтела.
– Чем могу помочь?
Ветеринарша вышла из железной пристройки. Нед не мог сказать, что узнал ее, но женщина была высокой, седой и в поношенных брюках, и как раз это он помнил про женщину, которую видел в день смерти соседской овчарки.
Он поднял руку:
– Доброе утро.
– Доброе.
Нед кивнул на поврежденную ногу лошади:
– Она хромает.
– В данный момент?
– Да.
– Давай посмотрим.
Нед не догадывался, что нужно делать, пока женщина не подняла палец и не поводила им в воздухе туда-сюда. Нед потянул за повод, вывел кобылу на гравийную дорогу, потом привел обратно. Ветеринарша молчала, и он повторил свои действия еще пару раз.
– Лучше зайдем внутрь.
Нед повернулся и увидел только ее спину. Ветеринарша заворачивала за угол пристройки.
За домом располагался плотно засаженный огород с овощными грядками. Вдоль них в темной почве змеились узкие дорожки. В дальнем конце побеги вьющихся томатов карабкались вверх по решетке. Сразу за огородом начинался буш, густой и настырный, смесь из казуарин, лесных нисс и папоротников, которые взбирались по склону, образуя зеленый амфитеатр. Ручей, запомнившийся ему с прошлого посещения, зигзагом бежал между деревьями.
Слева от огорода Нед увидел навес, под которым хранилось то, что, по его представлениям, могло относиться к ветеринарному оборудованию, а также самые обычные садовые инструменты и принадлежности. Ветеринарша стояла рядом с сараем на единственном участке необработанной земли. Резким нетерпеливым жестом она подозвала Неда. Он подвел лошадь, отвязал от седла ящик и поставил его на землю рядом с порослью молодой моркови.
Ветеринарша погладила кобылу по носу. Когда животное успокоилось, она оттянула лошадиные губы, изучила влажные глазные яблоки, положила руки на бока. Потом она заглянула кобыле в уши. Прошлась пальцами по гриве. Наконец, зашла сзади, взялась за больную ногу и согнула ее в колене.
– Принеси-ка, – сказала она, указав на пень.
Нед с трудом поднял его и перетащил поближе к лошади. Ветеринарша поместила на пень лошадиное копыто и стала внимательно рассматривать его плоскую поверхность.
– Ты младший сын Уильяма Уэста. Из Лимберлоста.
– Да, так и есть. Я Нед.
Она рассматривала основание копыта. Если не считать подрагивавшего надкопытья, лошадь стояла смирно и не двигалась.
– У нее вот тут пробка, – произнесла ветеринарша. – Дай долото.
Она вытянула руку. Нед на нетвердых ногах прошел под навес и начал рыться там в поисках медицинского долота. Нашел только столярное, тяжелое и ржавое, и сначала подумал, что оно не подходит, но все-таки протянул его женщине. Та сразу приступила к делу.
Из-под долота полезли толстые завитки грязного кератина. Поворачивая инструмент под разными углами, ветеринарша подбиралась к ложбинке в центре копыта. На землю падали все новые спирали отмерших тканей, рассыпаясь возле пня, как стружка в мастерской резчика по дереву. Через минуту ветеринарша остановилась, оценила результат своей работы, положила долото на землю.
– Отвертку. С плоским наконечником.
На этот раз Нед быстро нашел нужный инструмент. Ветеринарша вставила отвертку в копыто и стала давить на рукоятку. Стержень отвертки начал гнуться. Ветеринарша поменяла ее положение. И снова металл поддался. Женщина хмыкнула. Кобыла задрожала. Неду показалось, что весь мир замер при этом молчаливом надавливании и сохранял неподвижность благодаря спокойствию леса и огорода. Затем раздался громкий щелчок, и что-то выскочило из копыта и упало рядом с морковной грядкой.
Нед присмотрелся. Острый камень размером с фалангу его большого пальца. По краям блестящая темная жидкость. Он смотрел, как на влажной поверхности мерцает свет, и в это мгновение его ноздрей достигла вонь. Густой запах гниения. Нед поморщился, не отводя взгляда от камня, удивляясь, как он может быть источником такого зловония. И только повернувшись к ветеринарше, он понял, что запах источал вовсе не камень.
Из углубления с неровными краями в копыте кобылы текли две струйки-близняшки, кровь и гной. Они смешивались в тонкий красно-желтый ручеек, который по капле впитывался в пень под лошадиным копытом. Нед практически ощутил его вкус: насыщенный жирный вкус инфекции. Желчь подкатила к горлу. Он отвернулся, вдохнул лесной воздух буша. Справившись с тошнотой, он снова повернулся к ветеринарше и увидел, что она обрабатывает поврежденное копыто тканью, пропитанной йодом.
Все эти действия лошадь перенесла относительно спокойно. Она позволила врачу обработать рану и заклеить чем-то вроде смолы, Нед не знал, что это было.
Довольная своей работой, женщина распрямилась и поставила копыто на землю. Она осторожно побудила кобылу сделать шаг вперед. Убедившись, что лошадь твердо стоит на ногах, она потрепала ее по шее, после чего вернула под навес долото, отвертку, ткань и бутылку йода.
Нед терпеливо ждал, когда ветеринарша вспомнит про него. Этого не происходило, и тогда он спросил:
– Вы закончили?
– Ей потребуется несколько недель отдыха.
– Она будет жить?
Кобыла начала щипать травку, до которой могла дотянуться. Женщина вытерла руки об штаны.
– Будет, если только ты ее не убьешь.
Нед поблагодарил ветеринаршу. Потом отнес пень на прежнее место. Подошел к лошади, понаблюдал, как она ест, попытался почувствовать радость. Представил лицо Мэгги, когда он ей все расскажет. Как она воспримет его сегодняшний поступок.
Рисуя в воображении выражение лица сестры в этот момент, Нед ощутил прилив смелости, необходимый, чтобы заговорить о том, чего он так старательно избегал.
– Это еще не все.
Женщина ничего не ответила, давая Неду возможность объясниться. Однако он промолчал – ведь смелость мгновенно затухла в прохладе ее молчания, – и она кивнула на ящик, который он привез:
– Ты об этом?
– Да.
Последовала очередная пауза, за время которой Нед успел подумать, что женщина ему откажет, но она махнула рукой в сторону верстака под навесом. Нед поднял ящик и аккуратно поставил его на верстак. Потом начал снимать ремень. В этот миг ему захотелось остановиться. Забрать ящик и уйти, скорее попасть домой, продолжить прятать куницу в отцовском сарае, не отвечать на вопросы и не сталкиваться с последствиями, до конца лета убивать кроликов в покое и одиночестве.
Но ветеринарша ждала, ее молчание становилось невыносимым. Нед развязал ремень, убрал крышку, отступил на шаг назад. Ветеринарша подошла к верстаку и заглянула внутрь ящика. Нед смотрел на ее огород, на жующую траву лошадь. Больше не в силах терпеть, он перевел взгляд на женщину. Она все еще была поглощена содержимым ящика, ее лицо оставалось бесстрастным. Потом она, наконец, спросила:
– Поймал в капкан?
– Да.
Ветеринарша распрямилась.
– Нарочно?
– Нет.
Он чуть было не начал рассказывать про ястреба, про цыплят Келли. Но тут же сообразил, каким дураком выставит себя, ведь вся эта история подтвердит, что в ранении куницы виноват только он. Подумав, Нед больше не сказал ни слова.
Ветеринарша тоже не спросила больше ни о чем. К облегчению Неда, ее не интересовало и то, что он собирался делать со зверьком, почему не убил его. Она просто медленно опустила руки в ящик, аккуратно взяла животное и положила его на подстилку. Куница выглядела совершенно безжизненной.
Нед стискивал зубы, посасывал язык. Он видел заторможенность зверя, видел, как потемнела его рана. Как слабо он дышит.
Ветеринарша приподняла раненую лапу. Куница не спала, но даже не пошевелилась, чтобы укусить или как-то иначе остановить человека. Женщина осмотрела окровавленный мех, оголенную плоть.
– Ты сильно ей навредил.
Из кожаной сумки на скамейке она достала маленький нож. Нед запаниковал, снова ощутил тошноту. Но ветеринарша воспользовалась ножом только для того, чтобы отодвинуть мех и получше рассмотреть рану. Она оценивала серьезность повреждения, иногда так близко склоняясь к ране, что касалась носом меха и коросты. Закончив с лапой, она твердой рукой взяла куницу за загривок, всмотрелась ей в глаза, заглянула в маленькие уши. Потом убрала нож в сумку и приложила палец к шее животного, нащупывая пульс.
Зверек ни на что не реагировал. Нед только чувствовал на себе взгляд его темных глаз.
– Чем ты его кормил?
– Крольчатиной.
– Кролики что, подъедают яблоки твоего старика? Откуда у вас там кролики?
Нед покраснел.
– Я продаю шкурки. В армии из них делают шляпы.
– Много поймал?
– Много.
– И одну безобидную тигровую кошечку.
Тон, каким она это сказала, не подразумевал ответа. Через минуту она попросила Неда намочить тряпку под краном в огороде. Когда он вернулся, рука ветеринарши по-прежнему лежала на шее куницы, но при этом на верстаке откуда-то появился рулон марли. Он протянул тряпку, и женщина принялась протирать рану, постепенно отрывая присохшую корку. Куница извивалась, но выбраться из-под твердой руки у нее не хватало сил.
– Так, значит, ты зарабатываешь деньги.
– Как будто бы да.
– И, я так понимаю, ты готов расплатиться со мной за то, что я сделаю для этой куницы?
– И за лечение кобылы моей сестры тоже. За все.
Женщина повернулась и бесстрастно взглянула ему в глаза.
– Может быть, Нед Уэст. Может быть. – Рука на спине сумчатой куницы оставалась неподвижной. – Но ты же продаешь шкурки не для того, чтобы оплачивать лечение лошади, которая всего-навсего захромала.
Она стала промакивать тканью, смоченной йодом, рану животного, и на этот раз йода потребовалось гораздо меньше, чем для лошадиного копыта. Антисептик сильно жег рану, куница начала вырываться. Она выворачивала шею, пытаясь ухватить женщину за руку, но никак не могла дотянуться. Изо рта у нее вырвалось злобное шипение. Когда ветеринарша начала массировать лапу, придавливая оторванную плоть к оголившейся кости, шипение превратилось в визг, какого Нед еще не слышал от куницы. Казалось невозможным, что такое изящное и красивое существо может так пронзительно кричать.
Нед почувствовал, как дрожат пальцы, лицо, бедра. Он отвернулся, всматриваясь в густую листву растений.
Когда крики прекратились, он оглянулся на верстак. Куница лежала без движения, ветеринарша обматывала раненую лапу марлей. Сделав три оборота, она завязала марлю узлом. Животное дрожало. Убедившись, что оно не собирается сбегать, женщина повернулась к Неду.
– На что ты копишь?
Нед наблюдал за дрожащей куницей.
– Простите?
– Деньги, которые собираешься мне заплатить. Что ты хотел с ними сделать?
– Просто копил.
– Странно это все. Приходишь сюда, просишь об одолжении. Врешь.
Нед смотрел на нее в упор.
– Я же сказал, что заплачу.
– Я не об этом спрашивала.
– Отцу собирался отдать. Помочь ему.
– Я знаю твоего старика. Он твоих денег не возьмет.
– Почему вам есть до этого дело?
– А почему ты лжешь?
– Я хочу лодку.
Ветеринарша улыбнулась, но в ее улыбке сквозила грусть. А может быть, в ней мелькнула тень понимания.
– Разумеется.
У Неда в голове роились мысли. Как просто все произошло: немного настойчивости – и он уже готов выдать свой секрет. Он ругал себя. Внутри все тряслось и булькало: и в горле, и во внутренних органах, и в крови. Он не мог поверить, о чем только что рассказал ветеринарше, не мог признаться себе в этом шаге. Он перебирал пальцами в кармане принесенные монеты.
– Сколько с меня?
Женщина продолжала улыбаться.
– Мне твои кроличьи деньги не нужны, дружок. Можешь расплатиться ручным трудом.
Нед оглянулся по сторонам. Осмотрел ее инструменты, хранящиеся под навесом.
– Я даже лошадь подковать не могу.
– Помощники мне не требуются. – Она указала рукой на огород. – Меня кролики изводят. Что бы ни посадила, все побеги дочиста сгрызают. Не знаю, как от них избавиться. Капканов у меня нет, впрочем, как и желания вставать до рассвета и отстреливать кроликов из ружья. – Продолжая придерживать куницу одной рукой, ветеринарша показала другой рукой на забор у дальней границы огорода. – Приходи и избавь меня от полусотни грызунов или около того. Так и рассчитаешься за кобылу и эту подругу.
Ее хитрость успокоила Неда.
– Я могу оставить себе шкурки?
– Мне они без надобности. Хочешь, купи себе лодку. Хоть целый флот. Главное – мой урожай.
Улыбка еще ненадолго задержалась на ее лице, но потом исчезла, стоило ей снова перевести взгляд на перебинтованного зверя на верстаке. Она указала подбородком на ящик. Нед взял его, вытряхнул солому и экскременты. Ветеринарша подняла дрожащую куницу и опустила на дно ящика. Нед накрыл его крышкой. Женщина положила руку сверху.
– Если получится, корми ее утиными яйцами. Ты сам поймешь, когда ее можно будет выпустить. Она оживет и начнет кусать тебя за пальцы.
Ветеринарша размяла руки и вышла на свет из-под навеса. Нед поднял ящик и последовал за ней.
– Спасибо вам.
Она едва заметно кивнула.
– Лошади требуется отдых. Оставь ее у меня. Я дам тебе знать, когда ее можно будет забрать в конюшню. – Она подошла к кобыле, оглядела ее шею. – Хорошо, что братьев нет дома, они бы отправили ее на скотобойню.
Нед вернулся в Лимберлост около полудня. Погода была жаркой, но не удушливой. Перед ним ровными рядами, как по линейке, стояли яблони, их упругие ветви клонились к земле под тяжестью молодого урожая. На душе у Неда было легко и хорошо. Он убедил себя, что случайное признание ничего не меняет, потому что ветеринарша с ее отшельническим образом жизни все равно никому не скажет. Мечты о лодке останутся его тайной. К тому же у него появляется новая делянка для ловли кроликов, разжиревших на огородной пище, лоснящихся и толстых. И куница будет жить, и кобыла тоже, и все это благодаря ему одному. Он и только он все исправил.
Когда он принес ящик обратно в сарай, от тяжести ломило руки. Прежде чем уйти, Нед заглянул под крышку. Куница спала. Дыхание казалось мерным, и Нед убедил себя, что ей не больно, что она тихо и мирно отдыхает после болезненной ветеринарной процедуры. Он задумался, где будет добывать утиные яйца, а потом вышел из сарая и направился к дому.
Там он увидел Мэгги. Она склонилась над листком бумаги в прихожей. Ему захотелось рассказать сестре, что он сделал. Захотелось, чтобы на лице ее сначала отразилось изумление, а потом оно озарилось радостью. Захотелось услышать похвалу Мэгги. Но, сделав еще несколько шагов, он заметил, как она сосредоточена на бумаге у себя в руках.
– Что это?
Мэгги взглянула на Неда и тут же снова опустила глаза на листок.
– Письмо.
– От кого?
– Не твое дело, – быстро ответила она и сложила письмо. – От друга. Он сейчас на севере. На дальнем севере, дальше просто некуда. Он служит на корабле, который охраняет морские подходы к России. Там так холодно, что каждую ночь к бортам примерзает лед. Огромные льдины. Трудно представить, что лед – это нечто тяжелое, правда? Но эти глыбы замедляют ход корабля. И они очень опасны, у судна смещается центр тяжести, понимаешь? Поэтому каждое утро, едва проснувшись, он берет огромную кувалду и начинает откалывать от металлического борта гигантские глыбы льда. Холод стоит такой, что он не чувствует собственного лица, но колотит и колотит без остановки, и лед, острый как стекло, разбивается о палубу на мелкие осколки. Он говорит, что потом не может понять, от чего так онемели пальцы: от холода или от кувалды, гудящей у него в руках. И так каждое утро. Они стоят в Мурманске. Только представь себе. Мурманск.
Она повернула голову к Неду, но он чувствовал, что Мэгги смотрит не на него, а куда-то еще. Он не знал, что сказать. Хотел спросить имя этого друга, спросить, как они познакомились, но эти вопросы казались неуместными и бесцеремонными. Нед крутил в голове слово «Мурманск».
Мэгги указала на столик рядом с дверным проемом:
– Для тебя тоже кое-что есть.
– Что?
– Письмо.
На столике посреди ключей, ножей и пыли лежал конверт. Нед взял его в руки и сразу догадался, что это военная корреспонденция. Воздух в прихожей словно сгустился. Нед надорвал конверт. Он забыл о сестре, о кобыле, обо всем, что случилось утром. Он развернул письмо в доме, но тут же вынес его на полуденный свет.
Нед,
можешь перестать поливать слезами наш яблоневый сад. Я жив и здоров. В военных действиях мы пока не участвуем. Я еще ни разу не выстрелил из винтовки, разве что по птицам. Стреляю я лучше всех на Тихоокеанском флоте, хотя девчонок тут нет, так что лишь зря трачу пули.
Мне нельзя рассказывать, где мы дислоцируемся, на случай если письмо перехватят. Но здесь жарко, вокруг сплошной океан. Еду, которой нас тут кормят, дома вряд ли посчитали бы съедобной. Иногда включаются сирены противовоздушной обороны, но до сих пор это была только ложная тревога. За много месяцев ни одной атаки. Я много чего себе представлял, но уж точно не думал, что будет так скучно. Хотя мне удалось познакомиться с классными парнями, это да.
Все говорят, война идет к концу. Скорее всего, тебя не призовут. Тебе, как обычно, везет. А еще маловероятно, что я увижу настоящую войну. Но ты все равно всем рассказывай, какой я отважный герой.
Билл писал? Последнее, что я слышал, это что его распределили куда-то дальше от Сингапура, но это было давно. Хорошо, что он почти такой же меткий стрелок, как я. Сомневаюсь, что он сможет очаровать врага, заставив его сдаться.
Будь добр к отцу и, если она в Лимберлосте, слушай, что тебе говорит Мэгги. Я вот никогда не слушал, а, кажется, надо было бы.