Письмо из мурманска словно завязало душу Мэгги узлом. Теперь сестра Неда ходила по участку медленнее, во всех ее движениях была вялость. Мэгги больше времени проводила на солнце. Утратила интерес к курятнику. Она возилась с грядками, потом разравнивала их вилами. Перестала засиживаться вечерами за разговорами с отцом.

Когда Нед рассказал ей про кобылу, сестра не похвалила и не поблагодарила его. Она только отерла пот со лба и, сощурившись, взглянула в окно.

– Так она поправится?

– Должна.

Но Мэгги осталась безучастна. Нед нащупал руками карманы. Он ждал, что она осознает значимость того, что он делал, как независимо и смекалисто себя повел. Но Мэгги только спросила, уж не ожидает ли он теперь медали в награду, и, прежде чем он успел ответить, вышла на улицу, окунувшись в лучи летнего солнца и оставив его в доме одного.

Нед почувствовал все оттенки стыда, его бросило в жар. Он помнил, как хромала кобыла, шагая возле него на рассвете. Помнил влажный камень, вылетевший изнутри ее копыта. Он разомкнул было губы, чтобы окрикнуть Мэгги, но не произнес ни звука. Пальцы теребили ткань шортов.

Он был уверен, что отец отреагирует лучше, и рассказал о своем поступке чуть позже тем же утром, пока старика ничего не успело расстроить. Они ходили по саду, искали следы гнили на плодах и признаки болезней на листьях. Когда Нед договорил, отец не ответил сразу. Помолчав, он наконец спросил, знает ли Нед, сколько стоят услуги ветеринара.

– Я разобрался с этим.

– Лошадь не твоя. И счет оплачивать не тебе.

– Я буду ловить для ветеринарши кроликов. Не дают ей жить.

– Неужели.

– Губят ей огород.

Лицо отца растрескалось: глубокие борозды вокруг глаз, кривая ухмылка на губах.

– Я мог бы ее продать. С хромой лошадью много чего можно сделать. У умных парней полно умных идей. Кто-нибудь да купил бы подбитую кобылку.

Неда снова захлестнула волна утренних эмоций.

– Я не знал.

Отец прищелкнул языком.

– Что ты вообще знаешь.

Он отвернулся от Неда. Его грудь вздымалась и опадала.

Они продолжили работать и до конца дня не сказали друг другу ни слова.

После ужина Нед отправился к излучине реки, туда, где однажды видел уток. Он пробежался по зарослям тростника, поискал гнездо под камнями, между корнями, в колючем орляке. Он мало знал о том, как утки откладывают яйца, но не подозревал, как трудно их будет найти.

Вечер выдался теплым. Неду пришлось искать внаклонку. Спустя час у него не было ни одного яйца, и эта неудача дала ему повод выплеснуть свою ярость, поддаться чувствам, которые кусали и жгли его изнутри. Он плевался и дрожал всем телом. Он бранился. Он поскальзывался на влажной глине, он плакал, он кинул камень в пробегавшую поблизости зеленоногую камышницу. Он хотел кричать и не находил слов, чтобы выразить остроту обуревавших его чувств. Позже он бросил в ящик с сумчатой куницей немного сушеной крольчатины и даже не проверил, в каком состоянии зверь.

* * *

Но потом Нед попал в лес за домом ветеринарши – лес с высокими папоротниками и цветными узорами плесени, с твердой почвой и толстыми стволами деревьев, лес с чистыми ручьями и прохладной тенью, с таинственной чащей и лабиринтами. Место, где жили черноглазые валлаби и опоссумы с толстыми мордочками, шустрые крапивники и во́роны размером с орла. И множество кроликов, просто не сосчитать, уму непостижимое количество. Это место разительно отличалось от всего, что он знал, – не пастбище, не река, не сад, – и, двигаясь по нему, он мысленно отталкивался от покрытого листвой берега и плавно удалялся от знакомой ему версии мира. Он ощущал возбуждение, которое волнами прокатывалось по телу. Чувствовал движение под кожей: вся боль, и стыд, и злоба, и печаль отслаивались от нервов, испарялись из костей, улетучивались с поверхности кожи.

Теперь он вставал раньше, до восхода солнца, пока земля была прохладна и пастбища темны, прежде чем просыпалась Мэгги и отец начинал грохотать на кухне. Он перекидывал через плечо ружье, наполнял карманы патронами и, подпрыгивая на кочках, ехал на велосипеде к ветеринарше. Он добирался до места раньше, чем занимался день. На рассвете он проверял капканы, поставленные накануне. Когда солнце полностью выходило из-за горизонта, его руки уже были полны смерти.

Неду казалось, что эти лесные кролики спешили как можно скорее выпрыгнуть из лета. Каждое утро он находил в зубах капканов тела минимум двух, а то и трех кроликов. Он свежевал их в углу огорода и закидывал голые тушки поглубже в лес.

Потом он укладывал снятые шкурки в сумку и углублялся в чащу. Обходил небольшие поляны. Здесь кролики осторожно передвигались в траве, жевали ее, насыщались в бледном свете дня. Нед неслышно ступал, держался в тени папоротников, ждал. Он поднимал ружье и выбирал самого жирного зверя с самой чистой шерсткой. Трудно было промахнуться, хотя иногда это случалось.

На полянках он добывал еще по три-четыре кролика. Когда последний из них нырял в кусты, Нед шел обратно, больше не заботясь о том, чтобы ступать бесшумно. Именно в такие ранние утра, когда сумка тяжелела от кроличьих шкур, когда его укрывала тень эвкалиптов и серебряных банксий, Нед ощущал, что словно уплывает куда-то, отчаливает от берега, чувствовал покалывание под кожей. Его эмоции выгорали и улетучивались, пока он видел вокруг себя только лес, чувствовал только вес сумки и ружья, только тепло утра.

Снова оказавшись в огороде, он заставал ветеринаршу за чаем на скамье возле куста розмарина. Издалека показывал ей шкурки, потрясал ими в воздухе. Она поднимала кружку в знак приветствия. В лесу вороны раздирали на части добычу.

* * *

За пределами этих утренних часов в лесу ничто не могло спасти его от неконтролируемого жжения в душе, такого же, какое он испытал, выискивая в тростнике утиные яйца. В надежде избавиться от этого жжения он тщательно избегал мыслей обо всем, что могло его спровоцировать. О войне. О скором начале учебного года. О кобыле. О сумчатой кунице. О Мэгги, о льде, который отколачивают кувалдой от металлических бортов, о вечном неспокойствии северных морей. О цунами улыбки Тоби, о том, когда им суждено увидеться вновь. Об отце. О том, как, прочитав письмо Тоби, он спросил Неда, не приходило ли вестей от Билла. О том, какая отрешенность трещиной прошла по лицу старика, когда Нед покачал головой в ответ.

Все эти мысли он упрямо прогонял, заменяя их мечтами о настороженных капканах, охоте, а чаще всего – о лодке, подплывавшей все ближе и ближе с каждым капканом, облепленным шерстью, с каждой измазанной кровью пулей.

Иногда Билл – высокий, безмолвный, непроницаемый – возникал посреди этих видений о плывущей лодке. Он не давал мыслям Неда оставаться над поверхностью воды, и Неду приходилось нырять. Он бежал к реке, устремлялся ко дну, боролся с назойливым течением: колючки в глазах, удавка на шее – и судорожные гребки руками выносили его на темный песок, в прохладу и чистоту.

* * *

Ближе к концу недели он снова увидел воронов, на этот раз на краю опушки. Он прицеливался, когда его внимание привлекло какое-то мелькание в небе. Три ворона преследовали светлого ястреба в синих небесах. Их драка производила впечатление и сумбурной, и тщательно срежиссированной: вороны били крыльями, налетали, клевали, а ястреб увертывался от каждой атаки, казалось, в последний миг увиливая от лощеных обидчиков так невозмутимо, словно ему не было до них дела. Их силуэты, свирепость, движения – все это напомнило Неду о битвах, про которые он читал в школе. Гоплиты в коже и бронзе, сующие пики в колеса колесниц. Забрызганные грязью рыцари, лупящие друг друга в тумане булавами по гулким металлическим шлемам. Кавалеристы, выбитые из седла мстительными сипаями. Моряки, срывающиеся с вантов и с грохотом падающие на сосновую палубу. «Красные мундиры», просыпающие порох. Штыки, вскидываемые из окопов. Фетровые шляпы, сбиваемые выстрелами с потных голов.

Направляясь домой и все еще храня в себе картины птичьей жестокости, он сократил путь, двинувшись через владения семьи Джека Скворца. День выдался ясным. Другие птицы кружили по безоблачному небу: черные какаду, чайки, болотные луни.

Ее он нашел быстро.

Келли стояла с опущенным ружьем и наблюдала за птицей в небе над дальним пастбищем. Птица была меньше светлого ястреба, которого Нед видел утром, меньше болотного луня. Наверное, сокол или ошейниковый ястреб. Кажется, Келли не собиралась в него стрелять.

Когда она заметила приближение Неда, он остановился.

– Ты случайно утиных яиц нигде не встречала?

Она мотнула головой.

– Куриных полно. Зачем тебе утиные?

– Ветеринарша сказала, ими надо кормить мою куницу.

Келли залилась краской.

– Она еще жива?

– Да.

– И ты по-прежнему держишь ее в ящике для яблок?

– Ага.

Келли наклонила голову.

– Утиными яйцами, значит?

– Так она сказала.

– Утки живут у реки.

– Я знаю. Но яиц найти не могу. Думал, может, ты знаешь, как их найти.

Она оглянулась на воду, покачала головой.

– Я про уток ничего не знаю, ровно ноль. Брат знает. Иногда он приносит маме яйца. Надо у него спросить. – Келли снова посмотрела на Неда. – Чего ты его не спросишь?

Нед потоптался на месте.

– О кунице больше никому не известно. Я хочу, чтобы так и было.

– Оставишь ее себе? – Румянец вернулся.

– Нет, – сказал он, но засомневался. – Не знаю.

* * *

Джека Скворца он обнаружил на причале. Грузило громко булькало, плюхаясь в воду, и распугивало всех плоскоголовых рыб, которые могли бы польститься на кусочек анчоуса, насаженного на крючок. Завидев Неда, Скворец обрадовался. Обрадовался возможности поговорить, заняться чем-нибудь кроме безуспешной рыбалки. Когда Нед спросил его про уток, Скворец тут же смотал удочку и повел Неда вдоль берега, поскальзываясь на камнях, вылизанных волной.

– Тебе надо научиться думать как утка. Действовать по-утиному. Прощай, старый Нед. Где бы могла утка спрятать свои яйца от водяных крыс и сумчатых куниц? В тростнике, приятель. Под кустами. В укромных уголках, расщелинах, в листве. Везде, где есть укрытие и тень. Меня двоюродный брат научил. Он их на рынке продает. Кря, кря, не раздавить бы тебя. Видишь? Вот тут.

Он засунул руку под корень дерева и вынул бело-голубое яйцо, испачканное землей. Скворец поднес его к глазам Неда.

– Мозг водоплавающей птицы – любопытная штука.

За остаток дня они нашли еще четыре яйца, все в разных местах. Нед не видел в том, где оказались запрятаны яйца, никакой стройной системы (в скошенной траве, под грудой камней, в сухом папоротнике), но у Скворца имелся особый нюх, он видел закономерность, недоступную Неду. Кажется, он думал, что Нед собирает добычу для Мэгги, и без конца говорил про утиные яйца «в мешочек», про яичницу, заварной крем, булочки и открытые пироги на утиных яйцах. Нед только кивал. Мысль о том, что он обманывает друга, вызывала у него беспокойство, но он не возражал.

Когда солнце спряталось за горизонт, Нед поблагодарил Скворца и понес добычу в сарай. Куница пока не поднималась, но зрение ее было острым, и при виде Неда она раскрыла пасть в широком зевке, а потом щелкнула зубами в надежде ухватить его за руку. Нед бросил яйцо на подстилку из соломы. Куница обнюхала его. Усики задергались. Она схватила яйцо передними лапами, подняла к мордочке и одним движением челюстей расколола его. Она сунула в трещину носик и начала энергично лакать содержимое. Когда с первым яйцом было покончено, Нед бросил в ящик остальные три яйца, с которыми зверек расправился еще быстрее. Пока куница ела, раненая лапа не двигалась, казалась задеревеневшей. К мордочке пристали тонкие скорлупки. Желток запачкал розовый нос.

* * *

Кроликов в лесу развелось видимо-невидимо. Скоро Неду уже недоставало крюков, чтобы сушить шкурки. Лето пылало, не думая заканчиваться. Дни Неда полнились кровью и солнечным светом.

В это время года жара могла сгубить шкурку всего за несколько часов. Он больше не мог ждать, когда отец Скворца отвезет его в Биконсфилд, поэтому начал возить шкурки в город на велосипеде, укладывая их в мешок. Старый Синглайн теперь ждал его появления; придирки стали простой формальностью; деньги копились в пыли под кроватью. Вся жизнь Неда была тщательно распланирована: подняться ранним утром, доехать на велосипеде до ветеринарши, проверить капканы, сделать несколько выстрелов, освежевать добычу, доехать до дома, поработать в саду, проверить яблоки, съездить в город, вернуться домой, поискать утиные яйца, покормить куницу, чем-то помочь Мэгги в доме и на дворе. В конце дня глаза у него были красные, все тело болело. Ему нравились такие дни. Нравилось, как они его опустошали.

Вечером каждого дня выжатый как лимон Нед старался сохранить свои секреты, не сказать ненароком Мэгги или отцу о существовании сумчатой куницы, не проговориться о ревностном желании обладать собственной лодкой. Но даже при такой усталости хранить все это в тайне было нетрудно. Мэгги оставалась молчаливой и отстраненной, она ни о чем его не расспрашивала. Отца же он видел все реже. Старика не было в саду, когда Нед возвращался от ветеринарши, возле сарая или в доме его тоже было не застать. Иной раз Нед замечал его у дальнего пастбища, возле реки, но чаще всего он понятия не имел, куда ходит отец. И не пытался разузнать. Он считал, что старик до сих пор расстроен из-за случая с кобылой, и старался лишний раз не попадаться ему на глаза. Обычно они виделись только за ужином. И Нед просто молча съедал свою порцию картошки.

Иногда Скворец присоединялся к поискам утиных яиц, и Нед стал замечать, какие именно тайники высматривает его друг. Это были скрытые листвой ямки и затененные овражки, как раз такие места хорошо подходили для утиных тайников. Покрытые землей яйца попадались теперь и самому Неду. Когда поиски были безуспешными, друзья шли купаться. Порой в Лимберлост забредала Келли, одна, без брата. Однажды Нед увидел, как она зашла в сарай и убрала крышку, чтобы посмотреть на куницу. Он хотел прогнать ее и запретить приближаться к ящику, но понял, что не может этого сделать.

Куница поправлялась. Она уже передвигалась по ящику хромая, и забинтованная лапа больше не казалась одеревеневшей. К ней возвращался аппетит, она с удовольствием ела и яйца, и крольчатину и не выглядела больной, когда Нед менял солому и чистил ящик. Розовые десны, белые чистые зубы. Но самыми поразительными были изменения ее окраса, который после ранения потускнел. Теперь ее шерстка становилась такой же, как до попадания в капкан, – то ли благодаря естественному восстановлению, то ли куница отныне тщательнее соблюдала чистоту. Упругая шерсть выровнялась волосок к волоску на теле зверька, от мордочки до кончиков когтей. Яркие белые пятна горели на шерстке цвета дубовой древесины.