Много лет спустя Келли предложила Неду обратиться к врачу. Он посмотрел на нее с недоумением. Это ведь ей требовался врач. Все специалисты, у которых она наблюдалась, в один голос твердили: этот рецидив будет для нее последним. Не все соглашались, что рак у нее вызвал спрей, которым они опрыскивали сад. Говорили, это невозможно доказать, и это только сильнее убеждало Неда, что именно так и произошло. Но врачи сходились в одном: жить Келли осталось недолго. Месяцы. Возможно, недели. И эта самая Келли спокойно сидела в кресле и говорила Неду, что ему необходима врачебная помощь.

Несколько лет назад они оставили свой маленький сад. Все распродали и переехали в Лонсестон, в кирпичный дом на холме с видом на ту часть Канамалуки, где пресная вода смешивалась с соленой. Симпатичное место. Нед посадил несколько яблонь, слив и абрикосов. Ничто не загораживало ему вид на воду, которая текла мимо него всю его жизнь. Но Келли лучше не становилось.

Дочки приехали помогать – и помогали: готовили, прибирались, волновались. Внуки Неда и Келли, которых теперь было четверо и все в возрасте до пяти лет, остались дома со своими отцами. Неду оставалось только заваривать чай, ходить в аптеку, присматривать за своими плодовыми деревьями, дающими не ахти какой урожай. Сначала он проигнорировал предложение Келли, посчитал его какой-то нелепостью. Но скорее всего она обсудила это с Салли, Грейс и определенно с Харриет, потому что теперь дочери втроем уговаривали его записаться к врачу. Тебе это необходимо, говорили они. Мы видим, как ты напряжен. Тебе помогут. Важно с кем-то поговорить. Это поможет.

Он послушался, только чтобы они перестали докучать. Чтобы сосредоточили внимание на своей матери. Врач оказался мужчиной в годах, примерно такого же возраста, как и Нед. Он предложил Неду сесть и объяснить, что его привело. Нед хотел сказать, что никакой проблемы нет, кроме того, что у него умирает жена. Сам он в полном порядке, он жив и здоров и пришел только потому, что его вынудили к этому члены семьи.

Врач кивнул. Отложил блокнот, не стал спорить со сказанным Недом. Он откинулся на спинку стула и спросил, какова была жизнь Неда, пока жена не заболела. Нед смотрел на врача. Не понимал, что происходит. Он потерял дар речи. Врач сказал: «Ничего страшного. Очевидно, вы здоровы. Но вы же оплатили сеанс, так почему бы нам с вами просто не поболтать?»

Согласившись с логикой доктора, Нед смягчился. Стал отвечать на вопросы о том, что ему нравилось, что делало его счастливым, что помогало расслабиться. Такие разговоры были ему непривычны, но он решил попробовать. Что его злило, что расстраивало. Врач кивал и ничего не записывал. Потом очень тактично и ненавязчиво он попросил Неда поразмышлять над тем, почему те или иные события радовали, утешали, злили или расстраивали его. Почему он был таким человеком, а не каким-то другим.

Нед попытался уклониться от ответа. Сказал, что не знает. Понятия не имеет. Кто вообще знает, как это устроено? Я выращиваю яблоки. Я забочусь о своей семье. Не гнушаюсь парой кружек пива. Я такой же, как все там, откуда я родом.

– Тогда расскажите мне об этом, – попросил врач. – Как живется там, откуда вы родом.

Нед сказал, что не понимает, какой в этом прок. Врач попросил тем не менее попытаться. Какой в этом может быть вред?

И тогда Нед попытался. Он рассказал про долину. Про Лимберлост. Про родителей и братьев он не упоминал, не хотел, чтобы доктор анализировал его отношения с ними. В основном он говорил про Келли, потому что из-за нее он и оказался на приеме у врача. Говорил о долгой жизни в браке, полной любви.

– Вот как это было, – сказал он врачу. – То есть вот как это есть, вот как выглядит любовь, которая все пережила и укрепилась… Мне же не обязательно объяснять, да?

Без Келли рядом Нед словно не целиком присутствовал в мире. Словно его разбавили водой. Молоко с голубоватым оттенком.

– Она все обо мне знает, – сказал он. – И всегда знала. У меня никогда не получалось что-то от нее скрыть. Ни в браке, ни даже в раннем детстве. Да, мы столько лет друг друга знаем. – Он взглянул на доктора, сохранявшего молчание. – От нее ничего невозможно было спрятать, даже сумчатую куницу, которая однажды случайно попалась в мой капкан. Это был маленький боец. Келли помогала мне выхаживать зверька, мы вместе выпустили его в лес. Возможно, тогда и началась наша история… Трудно сказать. Но я всегда очень ценил, что она была рядом. Точно так же, как ее желание прийти и рассказать, что случилось с моей лодкой. Она пришла и все рассказала лично, лицом к лицу.

– С лодкой?

Врач наклонился к нему. Но Нед больше не поднимал на него глаз. Он смотрел в пол и рассказывал о том, как он поскакал на лошади к останкам лодки. Он осознал, что доктор вообще ничего не знает про лодку, что он не успел ввести его в курс дела, но не мог остановиться. История хлестала из него, как вода из крана. Как долго он смотрел на обломки. Как пытался убедить себя, что это неважно, что он уже продал лодку. Что нет ни единой причины оплакивать чужую собственность.

И все же, сказал Нед, он упал на колени, он не мог дышать, слезы размывали пыль на его щеках, руки царапали обломки хуонской сосны. Он начал собирать эти кусочки, искать, откуда они отломились, пытаться приставить их, будто составлял огромный пазл. Пазл из его ночных кошмаров. Нед рассказал, как, вдавливая золотистый фрагмент в безобразную рану на корпусе, он упал. Не мог поймать дыхание. «Как это называется? – спросил он врача. – Гипервентиляция? Или просто удушье?» Он лег на спину, смотрел на твердые, как металл, стволы эвкалиптов и вбирал легкими воздух, пока не прошел спазм в горле.