Прошли годы. Целая вечность с того дня, когда его лодка уплыла прочь в прицепе низкорослого джентльмена. С тех пор, как Нед вывез на своих плечах все, чего от него ожидали другие, но дел впереди не убавилось. С тех пор, как он протолкался локтями в средний возраст, с тех пор, как скопил небольшое состояние, подвел итог своим болезненным воспоминаниям. После всех этих событий Нед поехал на юг, в Хобарт, где Салли и Грейс учились в университете.

Он ехал через Мидлендс в первый раз за несколько лет и обратил внимание, как сильно здесь все изменилось. Всю жизнь он наблюдал за развитием дел в родной долине: на его глазах закрывались угольные шахты, разрастались города, возник огромный белый мост через реку. Он видел, как выкорчевали почти все сады и их место заняли виноградники. Но Нед не знал, как далеко шагнули вперед по пути прогресса другие части острова. Вдоль шоссе теперь тянулось вдвое больше огороженных пастбищ, чем он помнил по прежним временам. Вдвое больше заборов, вдвое больше овец. Дорога стала шире, темнее, плавнее. Разнообразие растительности и пейзажа полностью сгладилось, теперь, куда ни посмотри, его ждала однообразная картина: сухие пастбища, голые деревья, ощетинившаяся армия дрока. Глядя в окно на восток, Нед заметил, что пропали леса, когда-то укрывавшие невысокие горы. Поймал себя на чувстве ностальгии, на желании, чтобы деревья вернулись. Осознал всю лицемерность этого желания: исчезнувшие леса состояли из прутовидных эвкалиптов. Тех самых Белых Рыцарей, которые когда-то валили лесорубы под его руководством.

Тем вечером он встретился со старшими дочерями в ресторане у воды, на заполненной людьми и машинами набережной. Они заказали ужин, напитки. Стоял июль. Булыжники мостовой сковала гололедица, по улицам гулял антарктический ветер. Нед кутался в куртку, шевелил пальцами ног, чтобы не замерзнуть. Он отметил, какими усталыми выглядят Салли и Грейс. Решил, что их мучает похмелье или они слишком усердно занимаются, но стоило им выпить по полпинты, как прояснилась реальная причина их утомления. Оказалось, дочери весь день провели в горах и все прошло не так, как они планировали. В городе погода была пасмурной, но умеренной, и поэтому они безо всяких сомнений и опасений отправились на запад. Смотрительница на станции у входа в национальный парк предупредила, что на вершине их ждет «тонкий слой снега». Салли и Грейс поблагодарили ее и поехали дальше, удивляясь ледяным глыбам возле дороги. Они вздыхали и охали, рассматривая мутный туман, скрывавший горные вершины, и не представляли, что это может означать. Девочки с севера до мозга костей.

В начале прогулки они без особого труда обогнули озеро. Носками ботинок они разбивали стекляшки льда на неглубоких лужах. Затем тропа повела их вверх, к каменному плато, которое им предстояло пересечь, прежде чем спуститься обратно к машине через жидкую рощицу малоцветковых эвкалиптов.

Поднявшись на плато, они увидели сплошное белое одеяло. Вдалеке виднелся первый указатель маршрута, и девушки направились к нему. Мелькнул следующий указатель. Снега стало уже по колено, но они упорно шли вперед, повинуясь упрямству Салли, ее несгибаемому духу. Грейс молча следовала за сестрой. У третьего указателя снега было уже по бедра. Идти по тропе стало невозможно, росли шансы скатиться вниз и подвернуть лодыжку. Девушки повернули назад, но они больше не видели указателей, по которым ориентировались раньше. Снова пошел снег, густой и мягкий, он заметал их следы. Сестры посовещались, поспорили, расстроились. Двинулись дальше.

Прогулка, которая должна была занять два часа, длилась почти целый день. Все это время они месили ногами снег, спеленатые туманом, искали лес, но не видели его. У них кончилась еда. У каждой болел нос, начали покалывать ноги. Только наткнувшись на невидимый ручей, журчащий под снегом, они поняли, что спасены. Движение вдоль его русла означало погружение ботинок в ледяную воду, которая просачивалась внутрь и пропитывала носки, но это же означало, что скоро на их пути неизбежно должны возникнуть деревья.

Через час ходьбы в мокрой обуви они разглядели в густом облаке тумана призрачные очертания малоцветковых и белодревесных эвкалиптов. Крупные силуэты высокогорных деревьев проступали сквозь туман. Добравшись до рощи, сестры увидели на изящно изогнутых ветвях флуоресцентные розовые флажки. Оранжевые огни мотоциклов ярко подсвечивали долеритовые глыбы, сверху нависали светло-бирюзовые хлопья лишайников. Изможденные и потерявшие дар речи сестры еле-еле добрели до машины, где сразу включили обогреватель и стянули с ног заледеневшие носки; и потом они поехали в город на встречу со своим тихим отцом, который всегда с таким трудом подбирает слова.

Они пили пиво, распрямив ноги. Нед думал об их дяде Билле, о том времени, когда тот забирался на гору, брел по снегу. Он хотел было рассказать дочерям историю про барана, но вдруг понял, что до сих пор не знает, какая версия правильная. Как все было на самом деле: Билл пересилил и спас разъяренного барана или не смог спасти раненое и слабое животное? Этого Нед так и не узнал. Он не мог начать рассказ, не зная, чем он закончился. Он сомкнул губы. Почувствовал саднящую пульсацию в душе, как в открытой ране. Он чувствовал такое всякий раз, когда думал о Билле.

А еще внутри него скреблась злоба. Его подмывало сказать дочерям, что они повели себя глупо. Что еще чуть-чуть – и им бы грозило обморожение ступней или кончика носа. Разве они не знали, к каким последствиям может привести такое долгое нахождение в снегу? Ему хотелось сказать: «Я-то думал, что воспитал девчонок поумнее». Но он не мог, потому что приехал в этот замерзающий бетонный порт не для того, чтобы их отчитывать. Ему необходимо было рассказать им о матери.

Но пиво сделало свое дело, девушки согрелись и захотели рассказать о своей жизни в университетском городке, об учебе. О том, что они изучали и что каким-то образом изменило или расширило их понимание мира. О том, что необходимо было узнать их отцу-отшельнику, живущему в глуши. Салли говорила, Грейс кивала головой.

Золотое сечение. Установление цен на товарные наборы. Атака легкой кавалерии под Балаклавой. Спрос и предложение. Операция в бухте Кочинос. Ловушка невозвратных затрат. Знал ли он о таких событиях и понятиях? Могли ли дойти до него подобные сведения, пока он был в саду, в лесу, на овцеводческой станции, на скотном дворе?

Дочери разговаривали, а он лишь сидел и улыбался, поднимал брови и произносил: «ах, вот оно что», «да, я попробую», «этого я не знал». Это совсем его не обижало, несмотря на то, что дочери вели себя высокомерно, как вся молодежь. Он был слишком счастлив наблюдать, как нравится дочкам учиться.

Единственное, что его смущало в их рассказах про историю, этику и экономику, это что дочки не оставляли места для разговора про Келли. Девочки не давали ему шанса сообщить, что к ней вернулся рак: неизвестно, в какой форме, более или менее серьезной, – это еще предстояло выяснить.

Нед попытался замедлить разговор, вырулить на тему болезни их матери. Но Салли вдруг наклонилась вперед, поставила на стол свое пиво.

– Ты знаешь историю долины, пап?

На мгновение он застыл в легком замешательстве.

– Я знаю то, что знаю. Что ты имеешь в виду?

– Да так. – В глазах Салли зажегся жестокий огонек. – Я говорю про людей, которые жили там изначально. До вторжения.

Нед смотрел на нее во все глаза. Не понимал, о чем она говорит, что происходит.

– Какая муха тебя укусила?

Он заметил, что Грейс отвернулась от них обоих к окну и смотрела на уличные фонари.

Салли подняла вверх ладони.

– Вторжение, пап. Я думала, ты по крайней мере в курсе, что твоих прапрадедов сюда никто не приглашал.

– Конечно, я, черт возьми, в курсе…

– В курсе убийств?

– Послушай, милая, есть вещи, которых ты не понимаешь…

– Например, расправы над людьми?

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне. Не смей.

Слова прозвучали резко, громко. Салли вздрогнула, откинулась на спинку кресла. Грейс опустила плечи, продолжая смотреть в окно.

Нед тут же почувствовал жгучий стыд.

– Прости, Салли. Прости. Просто… Да, я кое-что об этом знаю. Слышал разные истории от стариков в долине. Но я здесь не для того, чтобы говорить об этом. Понимаешь…

И он попытался вытянуть из себя то, что хотел сказать. О болезни Келли, о том, как рак вновь проявился у нее в груди и в крови. О том, что назначена дата мастэктомии. Ему необходимо было сказать дочерям: ваша мама преодолеет рак, точно так же, как ей удалось это сделать, когда они были совсем детьми. Можно в этом не сомневаться. Разве есть на свете кто-нибудь сильнее их мамы? Разве знают они еще хоть одну другую маму, которая весь день работала бы в саду и весь вечер дома? Хоть одну другую женщину, которая могла утром охотиться на ястребов, а вечером подрезать розы? Если кто и способен побороть раковую заразу, хотел он сказать, так это Келли Уэст.

Так он и собирался сказать. Даже нужный тон подобрал: сначала торжественный, весомый для серьезных новостей – и скорый переход к легкомысленному оптимизму для отдельных деталей. Но пока он готовился все это сказать, к нему в голову прокрались другие мысли. Он вспомнил, как в последнее время Келли совсем потеряла аппетит и обходилась почти одним чаем. Как даже десять минут работы в саду (в саду, который она создала из ничего, из голой земли своими заботливыми руками) теперь полностью лишали ее сил. Как накануне, когда она спала в приглушенном полуденном свете, он дотронулся до ее колена под одеялом и обнаружил выступающую кость. Как медленно врач произносил диагноз. Как перед отъездом Неда сегодняшним утром Келли сильно сжала его пальцы, на секунду вернув себе прежнюю дерзость. «Только не ври им, Нед. Ты должен сказать им правду».

Внезапно он почувствовал резь в глазах, заморгал и вспомнил, где он. Понял, что отвлекся и надолго замолчал. Он искал нужные слова, но Салли прервала молчание первой.

– Если ты так много знаешь, тогда скажи, как называется река? – спросила она. – Какое у нее настоящее название?

Нед с трудом сдержался, чтобы снова ей не нагрубить. Попытался вспомнить. Как-то однажды он слышал это название. Точно слышал. Но ощущение было такое, что его мысли и память плывут против течения, и название никак к нему не возвращалось.

– Канамалука, пап. Река называется Канамалука.

– Ах да, и правда, – произнес он. – Послушайте, мы с мамой хотели…

– А ты когда-нибудь думал о том, чтобы отдать землю? – Теперь Салли говорила спокойно, без вызова в голосе. Ее речь звучала мягко, почти заговорщицки.

Нед не сводил с нее глаз.

– Некоторые люди сейчас так поступают, – продолжила она. – Отдают землю. Или по крайней мере ее часть. – Салли дотронулась до запястья отца. – А вы с мамой когда-нибудь об этом думали? – Она говорила так сдержанно и вдумчиво, словно в ее словах было единственно рациональное зерно.

Нед чувствовал тепло ее ладони. Хотел, чтобы она убрала руку.

– Я преодолел такой долгий путь не для того, чтобы разговаривать об этом. Послушайте, девочки, вам нужно знать, что…

– Салли.

На этот раз отца прервала Грейс, повернувшаяся от окна. В выражении ее лица сквозила какая-то незнакомая ему усталость.

Салли выдохнула.

– Я просто спросила…

– Невозможно ожидать от него этого всего. Разве он способен понять? – Грейс повернулась к Неду и виновато улыбнулась. – Прости, пап.

Нед посмотрел ей в глаза. Он чувствовал, как ее снисходительность глубоко ранит его душу. Он был выбит из колеи, лишен равновесия, зол. Его дочери никогда прежде не разговаривали с ним в таком тоне. И никто другой не разговаривал.

Салли вздохнула, подняла бокал.

Нед сделал глубокий вдох, стряхнул с себя улыбку Грейс, постарался забыть про Келли и сосредоточился на вопросе про землю. У него внутри начал формироваться ответ. Посмотрите на вопрос серьезно, хотел он сказать. Невозможно просто взять и отдать сад. Люди так не поступают. Куда бы мы тогда делись? Вы хоть знаете, как мы с вашей мамой трудились, сколько усилий посвятили этому месту? Сколько крови и пота? Разве у вас не было замечательного детства, которое вы провели в семейном доме, в нашей долине, на берегу нашей реки? Этой Канамалуки? Вы разве не понимаете, как вам повезло?

Его охватило раздражение из-за их беззастенчивости и дерзости, из-за того, на что они намекали этим вопросом, из-за того, как весь этот разговор отвлек его от реальной причины приезда. Если он сейчас же не расскажет им про Келли, пока в крови еще есть немного пива, то, возможно, вообще никогда не сможет рассказать. И все же на душе было муторно. Нед убеждал себя: Грейс и Салли не знают, о чем говорят. Они так молоды, во многом еще просто дети. Но это чувство невозможно было игнорировать. Ощущение смутного беспокойства. Жжение правды.

Он вспомнил, какую гордость испытал, узнав про аборигенов леттеремайрренер и паннинер, которые населяли долину, и про другие племена, жившие на острове. Он знал, что с ними случилось. Читал дневники Робинсона[2], когда их издали. Он был осведомлен, что тогда сотворили с коренным населением. Однако он всегда относился к этому как к истории, не более того. В своей собственной жизни он ничего в связи с этим не предпринимал.

Так что вместо того, чтобы ощетиниться и повысить голос, он глотнул пива, посмотрел на Салли и сказал:

– Нет. Нет, ни о чем подобном мы никогда не думали.

После этого все трое замолчали. Но разговор растревожил Неда до глубины души, он чувствовал необходимость оправдаться. Он хотел сказать: я жил там задолго до вашего появления на свет. Я знаю эту Канамалуку дольше, чем вашу маму. И пока он мучительно разыскивал слова, чтобы поведать об огромном значении реки в его судьбе, в его памяти внезапно возник образ маленькой лодки, когда-то ему принадлежавшей. Он вспомнил, как однажды освободил ее от коросты засохшей свинцовой краски. Ему захотелось рассказать дочерям о сиянии, которое он ей вернул. Как одурманивающе действовал один только взгляд на нее. Как аромат той древесины очаровал его настолько, что он так и не смог оправиться от этих чар. Рассказать о том, что способно сделать с человеком неожиданное знакомство с хуонской сосной. Как его лодка скользила по реке, так плавно, так радостно, словно сбывающаяся мечта. Как недолго она оставалась в его владении, каким трудным выдалось то лето, как он продал лодку низкорослому богачу, незнакомцу, чье имя вскоре забыл. Как она не успела донести его до устья реки. Ему так и не удалось вернуться назад, хотел он сказать своим дочерям. Так и не удалось вернуться туда, куда возил нас отец, меня и ваших дядей, где обезумевший кит – помните обезумевшего кита, помните те истории, вам кто-нибудь вообще рассказывал об этом? – поднял из-под воды свой двенадцатифутовый хвост и занес над нашей арендованной лодчонкой, закрыл от нас лунный свет, приготовился уничтожить нас вместе с лодкой. Только так и не сделал этого. Мог бы, но не сделал. С ошеломляющей нежностью он опустил свой гигантский хвостовой плавник в воду рядом с нами. Выпустил струю пара из дыхала. Перевернулся на спину и показал нам кремовые бороздки на своем брюхе. Сделал еще один переворот, и его огромный глаз поравнялся с нами, оказавшись всего в паре ярдов от борта. Глаз, который показался таким шокирующе знакомым благодаря внутреннему теплу, присущему только млекопитающим. Глаз, наполненный мерцанием звезд, отражающий призрачный свет небес.