В последующие годы нед редко заговаривал о своей сумчатой кунице. Он так и не стал хорошим рассказчиком, и даже если появлялась возможность поднять эту тему, он предпочитал этого не делать. Воспоминание о кунице настигло его во время плавания с маской, когда спинорог пытался схватить его за ладонь, но потом он не смог подобрать подходящие слова, чтобы описать этот опыт. В других случаях, когда ему на ум приходила куница, он начинал волноваться, что его не поймут окружающие. Работая на материке, где сумчатых куниц почти полностью истребили, он полагал, что чернорабочие станут расспрашивать, почему он ее не убил. Лесорубы, воевавшие с Белыми Рыцарями, забросали бы его пустыми бутылками. Перегонщики коров просто посмотрели бы на него пустыми глазами. Мужчины, которых он нанял для работы в саду, удивились бы, с чего это хозяин тратит их время на детские воспоминания. Поговорить о кунице, попавшей к нему в плен, он мог только с Келли. Только она знала, каково это – оказаться в компании дикого зверя. Больше никто не мог этого понять.

Но потом у него появились дочери. Тонкие звонкие девочки, он сам едва мог поверить, что они его дети. Он не так уж часто разговаривал с ними, девочки обвивали его жизнь, не оставляя места для обсуждений. Но он делал что мог, что умел и мало в чем им отказывал – это было нетрудно, потому что поездка в Великобританию пошла на пользу саду и семья зажила безбедно. Новый спрей сделал урожаи обильными и регулярными, а доходы предсказуемыми. Удивительное изобретение – яд, который оживлял деревья. Другие садоводы в долине, не поверившие в чудодейственность спрея, вскоре сдались. Тысячи яблонь выкорчевали, заменив их виноградными лозами. Теперь люди хотели иметь у себя на столе бутылку вина. Неду по-прежнему было достаточно пива или глотка бренди, если того требовали обстоятельства.

Когда Салли было двенадцать, Грейс одиннадцать, а Харриет семь, они нашли в кусте ежевики котенка, игривого рыжевато-коричневого малыша. Неду было не до кошек, но он согласился оставить найденыша. Когда дочери просили его пустить котенка в дом, он обычно разрешал. Когда просили купить ему еду, он делал это. Когда их мама уехала в Лонсестон к врачу с подозрением на разрыв грудной мышцы, который заработала, занося в дом постиранное белье, и девочки захотели, чтобы папа привез котенка в школу, когда будет забирать их, он послушался.

Он понял, что это была глупая идея, с боем засовывая в грузовик кота. Тот царапал ему руки, вцепляясь в предплечья и пальцы. Он убедился в этом еще раз, когда встревоженный и злой кот, оказавшись в передвижной тюрьме, залез на подголовник и помочился Неду за шиворот. Добравшись до школьных ворот, Нед представлял собой истекающую кровью и источающую зловоние обозленную до предела тень человека, а испуганным дочкам, ни разу прежде не видевшим, чтобы отец выходил из себя, он только и сумел сказать, что чертову коту не место в их доме. Что кот воплощает угрозу, он террорист. Что унять кота сложнее, чем сумчатую куницу, которая когда-то жила у него, а ведь то был настоящий дикий зверь.

По дороге домой кот растянулся у девочек на коленях, а Салли, Грейс и Харриет постепенно успокоились. Они гладили своего питомца, унимая его дрожь. Они вдыхали едкий запах. Они спрашивали: «Что такое сумчатая куница? Это же даже не домашнее животное, па».

И тут его прорвало, и он в подробностях рассказал им историю о пятнистохвостой сумчатой кунице, с той минуты, как он нашел ее в капкане. Рассказал, как их тетя Мэгги беспокоилась о курочках, ведь в те времена семья не могла позволить себе рисковать даже одним яйцом. Рассказал, как велик был соблазн убить животное. Так, возможно, ему и следовало поступить, но он выходил зверя. Нед рассказал дочерям про ветеринаршу по имени Телль, про ее огород и лес. О том, как держал в тайне историю попавшейся в ловушку куницы, как она постепенно выздоравливала, как благодаря кормежке утиными яйцами приобрела лоск, словно ее покрасили свежей краской. Рассказал о быстроте и силе, так непредсказуемо проявившихся в ее теле, стоило ей поправиться. О том, как он перевез ее в лодке на противоположный берег реки. О том, как провожал ее взглядом в тенистую крону мирта.

Нед рассказывал, и куница вдруг вернулась к нему. Это воспоминание давно воспринималось им как отголосок какой-то другой, прошлой жизни, но теперь он словно наяву увидел ее пурпурную рану, зубастую пасть, резкие движения. Рельефные розовые подушечки на лапах. Изумительный мех. Нед вспомнил, как ее ощутимое присутствие наполнило для него все лето того года какой-то поистине первобытной целеустремленностью. И внезапно он почувствовал себя очень старым. Почувствовал расстояние, отделявшее его теперешнего от того юноши. Он размял кисти рук, дотронулся до лица. Подумал, смог бы незадачливый мальчишка из того лета узнать мужчину, которым впоследствии стал.

Его дочери обычно отлеплялись от него, едва переступали порог дома, но на этот раз девочки долго продолжали свои расспросы. Пыталась ли куница сбежать из плена? Удалось ли ей его укусить? Какой она была величины? А он больше ни разу ее не видел? Они ходили за ним по пятам по кухне. Ходили за ним по огороду, который их мать разбила за домом, и послеобеденное солнце пыльцой слетало с высоких акаций. Нед пытался ответить на их вопросы, но понял, что растратил все эмоции в машине и уже не может восстановить подробности или ход событий. Был ли укус? Должно быть, да. Дедушка узнал о том, что произошло, до или после того, как они построили сарай на берегу? Зажила ли лапка полностью, как он всегда считал, или хромота была неизбежна? Теперь, говоря об этом вслух, Нед понимал, что его воспоминания, возможно, далеко не так отчетливы, как он предполагал.

Какое это было ужасное ощущение – понимать, что факты твоей биографии размылись. Он задумался, не ускользает ли от него собственное прошлое так же легко, как когда-то скрылась в листве куница. Он обрадовался, когда жена вернулась домой. Обрадовался, что ее присутствие отвлечет дочерей и в дом вернется привычная жизнь. Но когда жена зашла на кухню и натянуто улыбнулась ему, он заметил, как напряжено ее лицо, как устало ссутулились плечи, и от радости не осталось и следа.

Девочки окружили маму, требуя внимания, не зная, зачем она ездила в город. Папа рассказал, что у него когда-то была домашняя сумчатая куница, говорили они. А это правда? Он тебе рассказывал? Или он все придумывает?

– Это правда? – Она взяла тарелку из рук Неда и в течение всего ужина расспрашивала детей об обычных школьных делах, о том, как прошел их день. Вопросы, на которые можно ответить развернуто, для упрямой Салли, прямые вопросы для неразговорчивой Грейс. Мама уклонялась от разговора, оставляя беседу детям. Нед видел неискренность улыбки жены, чувствовал, каких усилий ей стоило сохранять самообладание.

После ужина девочки разошлись по своим комнатам. Нед достал бутылку бренди. Выдернул пробку.

– Значит, дело не в белье?

Жена взяла из его руки хрустальный стакан с выщербленными краями.

– Нет. – Она опрокинула в себя крепкий янтарный напиток. – То есть не совсем.

Она рассказала, что у нее не разрыв мышцы, что она не растянула ее и не перетрудила. Рассказала, как врач подробно опрашивал ее, осматривал, искал уплотнения или отклонения от нормы, слушал дыхание и пульс и в конце концов не обнаружил ничего, что могло бы объяснить боль в груди. Как и хрипы в горле и одышку, о которых она не говорила Неду, не желая его беспокоить. Потом врач еще раз послушал ее пульс, на этот раз на запястье. Он повернул ее руку. Заметил липкое пятнышко на ладони.

– Что это? – спросил он.

И она объяснила врачу, что эта липкость всегда преследует ее в дни стирки. Спрей, который Нед и его работники распыляют над яблонями в саду и который оседает на постельном белье. Она не развешивала бы белье на улице, если бы они не забывали сообщить ей, что на этот день запланировано опрыскивание. Состав оседает на кухонных полотенцах, на рубашках, на ее коже и в порах. Химический привкус во рту, налет на языке, заложенный нос. Плотная пленка на руках после того, как она снимает все эти испорченные простыни и одежду с веревок. И химия не смывается с ткани, если она пытается перестирать белье, пусть даже несколько раз.

Нед задышал очень часто. Почувствовал боль. Опустил взгляд и увидел, что с силой сжимает пальцы одной руки пальцами другой, до боли сминает костяшки. Лицо горело, першило в горле. Он думал о том, сколько раз опрыскивал деревья. Думал о плотных перчатках, в которых работал, о том, что повязывал вокруг рта и носа лоскуты, оторванные от старой фланелевой рубашки. О тяжелых облаках смерти, парящих над садом. Он спросил, что еще сказал врач, и жена ответила, что ее записали к четырем специалистам, начиная со следующей недели.

Они замолчали. Нед знал, что должен как-то успокоить и подбодрить жену, но никак не мог себя заставить. Мысли разбегались в разные стороны, он не мог сосредоточиться. Пытался убедить себя, что врач шарлатан, что все будет хорошо. Другие специалисты во всем разберутся, возможно, это просто какая-то инфекция. Его жена человек двужильный, всем это известно, спроси любого в долине. Кто-то должен рассказать этому недоумку, этому изнеженному простофиле, явно ничего не знающему о том, из чего сделаны люди, живущие вне городской среды.

Он все еще с усилием мял костяшки пальцев, потом внезапно шумно фыркнул носом и понял, что по-прежнему часто дышит. Что в ритме его вдохов и выдохов что-то не так. Жена положила руку ему на предплечье и, заметив, что это не помогает, обняла. Это я должен тебя обнимать, хотел сказать он. Я должен тебя обнимать. Даже если на самом деле не произошло ничего страшного.

Когда он немного успокоился, жена разомкнула объятия, сделала глоток бренди, откашлялась. Это был обычный кашель, не слишком сильный или влажный, но этого оказалось достаточно, чтобы Нед опять потянулся за бутылкой. Он налил себе еще немного, попытался снова завести разговор. Безрезультатно. Слова по-прежнему спотыкались друг об друга, ни одному не удавалось преодолеть стену паники в душе. Она все росла, эта стена из лезвий.

Но кашель слышал не он один. Харриет, спотыкаясь, вошла в кухню с заплаканным лицом. Сначала Неду показалось, что она услышала рассказ матери и как-то поняла его смысл. Но девочка только сказала, что не может заснуть. Не может перестать думать о страшном звере, которого папа прятал в подвале. О том страшном диком звере. Он схватит ее, схватит и съест.

Келли опять закашлялась. Посмотрела на Неда. Снова этот давно знакомый теплый свет ее глаз, далекий, но неисчезающий. В твердом обрамлении строгости и силы. Она усадила дочку себе на колени, стала гладить Харриет по волосам и приговаривать, что под домом нет никакого страшного зверя. Он ушел в лес давно-предавно. И вовсе он не был страшным. Это была всего лишь милая сумчатая куница, дружелюбное существо, за которым присматривал ваш папа, и когда зверек поправился, они отнесли его домой, к семье. Разве это не здорово? Домой, к семье. В чудесный зеленый лес.