Я сижу на песке, прислонившись спиной к пальме, и смотрю на воду. Вода есть — небольшое озерцо посреди оазиса, прозрачное, чистое, манящее. Я пробовал её на третий день. Она настоящая. Но это ничего не меняет.

Вокруг — те же пальмы, те же колючие кусты, те же камни, обточенные ветром. Солнце встаёт на востоке, заходит на западе, отсчитывая дни, которых у меня больше нет. Мои люди — их было семеро — умерли или сошли с ума. Последний, Вэй, утопился в этом озере три дня назад. Я вытащил его тело и похоронил под пальмой с раздвоенным стволом. Теперь там две могилы. Скоро будет третья.

Меня зовут Линь Фэн. Я купец третьего ранга из школы Чистого Истока. В Ханчжоу у меня остались жена, сын и лавка, полная шёлка, который я так и не продал. Сюда я пришёл с караваном, гружённым фарфором и чаем, надеясь обменять их на местные диковины — огненные камни, амулеты, заморские пряности. Теперь диковина — я сам, гниющий заживо в этом проклятом месте, отмеченном древней силой.

Я пытался выбраться. Семь дней я ходил по кругу, отмечая путь, оставляя метки на камнях, взбираясь на пальмы, чтобы увидеть горизонт. Пустыня вокруг — безбрежная, жёлтая, мёртвая. На пятый день я понял: это не просто пустыня. Это клетка.

Здесь, под песком, что-то есть. Я чувствую это каждой клеткой своего культиваторского тела. Ци, которая течёт во мне с детства, здесь заперта. Она не уходит, не приходит — она просто есть, тяжёлая, вязкая, но я не могу ею управлять. Словно вокруг меня невидимая стена, отсекающая всё живое. Древние ловушки, о которых я читал в старых свитках... теперь я в одной из них.

Я пробовал копать. Два дня я рыл песок голыми руками, пока не стёр пальцы в кровь. На третьей локти глубины я наткнулся на камень. Гладкий, тёплый, с высеченными знаками. Я откопал его — это была плита, целая, размером с добрый обеденный стол. На плите — письмена. Не арабские, не индийские, не наши. Древние. Я коснулся их — и меня ударило. Буквально. Ци в моём теле взбесилась, выплеснулась наружу, и я отлетел на несколько шагов, чувствуя, как горят внутренности, словно я выпил расплавленный металл.

Больше я не копал.

Теперь я пишу. Углём на листах из своей тетради для записей. Пусть тот, кто найдёт моё тело, узнает об этой стране, о её величии и её проклятии. И пусть не повторит мою ошибку — не сунется в пустыню без проводника, знающего древние тропы.

Я всегда гордился своей памятью. В школе Чистого Истока нас учили запоминать всё: лица, имена, дороги, цены, расклады сил. Купец без памяти — что птица без крыльев.

Когда я шёл через Султанат Аль-Рашар, я складывал в голове карту. Теперь, когда у меня есть время, я запишу её здесь. Может, эти сведения кому-то пригодятся.

Султанат лежит на южном берегу Внутреннего моря, которое местные называют Морем Песков, хотя песка в нём нет — одна солёная вода, синяя, как бирюза, и такая же обманчиво-спокойная. Столица — Сарандия — стоит в устье великой реки Умм-эль-Хайят, «Мать Жизни». Река течёт с севера, из предгорий, где кочуют хазары, и несёт воду, без которой весь этот край давно бы превратился в мёртвую пустыню.

Я видел Сарандию. Я помню её до мелочей.

Город из розового камня, где каждый дом облицован плиткой, на которой играют блики солнца, слепя глаза. Улицы узкие, извилистые, как змеи, и по ним текут люди. Я помню их лица: смуглые, светлые, красноватые, с рожками и без, с заострёнными ушами и нормальными. Здесь, в отличие от моей родины, нелюди — не диковинка. Здесь они такие же жители, как и все, хотя держатся особняком.

Эльфы в длинных зелёных плащах, с глазами, как у кошек, и движениями, плавными, будто они танцуют даже когда просто идут за водой. Полукровки-ифриты с кожей цвета ржавчины и маленькими рожками, прикрытыми тюрбанами — они таскают в порту тюки, от которых любой верблюд бы рухнул, и от их дыхания воздух дрожит маревом. Оборотни, замотанные в плащи с головой, чтобы не светить лишним в часы, когда луна не полная, и только глаза горят в тени капюшонов звериным огнём. Джинны — не те, что в лампах, а настоящие, из плоти и огня, и воды, и ветра.

О джиннах я узнал ещё до того, как отправился в путь. Здесь, в отличие от моей родины, они не миф. На юге, за Красным морем, лежит их страна — Дэвастан, Остров Огня. Там правят ифриты, мариды и дэвы, и у них свои города, свои цари, свои войны, о которых доходят лишь смутные слухи. Наши купцы возят туда сталь и шёлк, а оттуда везут огненные камни, что горят в печах без дров неделями, и ковры, которые умеют летать, но их не продают чужим — слишком опасный товар. Соседи. Такие же, как хазары на севере, только ближе и могущественнее.

В Сарандии я видел их часто. Один, чистокровный ифрит, пришёл в лавку к знакомому торговцу амулетами, Халиду, когда я там сидел в ожидании сделки. Высокий, под два с половиной чжана, с кожей, от которой шёл жар, и глазами, горевшими как угли в горне. Он купил партию амулетов от сглаза и ушёл, даже не заплатив — просто кивнул Халиду, и тот молча записал долг в книгу. Таковы уж законы: с джиннами лучше не ссориться, да и кредит у них безграничный — расплатятся, когда сочтут нужным.

Но вернёмся к карте.

Сарандиния — это сердце. Отсюда расходятся все пути.

Вверх по реке, на северо-восток, там, где начинаются предгорья, раскинулся город магов Дар-аль-Калам, известный как «Обитель Пера». В его мрачных башнях из чёрного камня, уходящих в небо, обитают те, кто владеет силами, недоступными обычным людям. Говорят, тамошние магистры помнят ещё первых султанов.

Ещё выше по реке, на самом севере, где зелень сменяется выжженной степью, стоит Ак-Сарай — Белый дворец, пограничная крепость. Дальше только кочевья хазар. Там сейчас неспокойно, идёт война. Говорят, хазарские шаманы сильны, и султан собирает всех магов для отправки на север.

На юго-восток от Сарандии, вдоль побережья, где море встречается с пустыней, лежит Мидгард-аль-Бахарайн — великий порт, откуда уходят корабли в Индию. Там торгуют пряностями, шелками и рабами, там можно встретить людей со всего света. Я должен был сесть на такой корабль. Должен был плыть домой, к жене и сыну, с грузом диковин.

На западе, за пустыней, простираются земли Византии — великой империи, которая всё ещё помнит древнюю славу Рима. Там другие маги, другие боги, другие товары. Я туда не пошёл — далеко и опасно.

На востоке — бескрайняя пустыня, а за ней горы, а за горами — моя родина, Великая Цинь. Там сейчас, наверное, весна. В Ханчжоу цветут персики, и ветер с реки приносит запах влажной земли. Я никогда больше не увижу этого.

Пустыня — это не просто песок. Это мир, в котором человек — гость, и далеко не самый желанный.

Я видел акрабов на третий день пути от Сарандии. Мелкие, с ладонь, они кишат под камнями, выползая на охоту ночью. Наш погонщик, старый Абу-Бакр, убивал их палкой и плевался: «Плохая примета, гяур, очень плохая». Крупных, с собаку, я видел однажды ночью — они напали на верблюда, отставшего от каравана. Верблюд умер через минуту, почернел весь, раздулся, а мы даже подойти не могли — боялись, что тварь бросится на людей.

Я видел даббов — песчаных варанов. Они не ядовиты, но стаей могут задрать человека, если тот слаб или ранен. Однажды мы нашли останки купца, который отошёл в сторону по нужде и заблудился. От него остались только кости, обглоданные до белизны, и окровавленная чалма, которую ветер трепал по песку. Абу-Бакр сказал, что это даббы — они всегда так, оставляют тряпки, потому что не едят ткань.

Я слышал о хатим — песчаных змеях. Абу-Бакр рассказывал, что его дядя был укушен такой и сошёл с ума. Неделю бегал по пустыне, кричал, что видит райских гурий, потом упал и умер в страшных судорогах. Я не видел их сам, но верю — старый погонщик врать не станет.

Гулей я тоже не видел. Но слышал, как они воют по ночам, когда мы разбивали лагерь под защитой костров. Это не вой шакалов, это что-то другое — глубже, страшнее, человечнее. Абу-Бакр говорил, что это бывшие люди, которые заблудились в пустыне, сошли с ума от жажды и одиночества и стали пожирать падаль, потеряв человеческий облик. Теперь они выходят только ночью и боятся огня. Мы жгли костры всю ночь.

Джиннов я видел. Не тех, что в сказках, а настоящих. В Сарандии, на базаре. Ифрит с огненными глазами, от которого воздух плавился, и марид, сотканный из влажного тумана, от которого веяло сыростью, хотя кругом была жара. Они не трогают людей, если люди не трогают их. Но лучше держаться подальше. У них свои законы, своя магия, и они могут быть опасны, если им что-то не понравится.

А ещё есть то, что живёт под песком. Я чувствую это сейчас. Оно дышит. Ритмично, ровно, как огромное сердце, как машина, которая работает тысячелетия. Древние. Те, кто жил здесь ещё до людей, до эльфов, до всех. Атланты, гиперборейцы — названия не важны. Важно, что они умели строить ловушки, из которых нет выхода. И в одной из таких ловушек я теперь умираю. Говорят, в жилах некоторых людей течёт их кровь, дающая особые способности. Мне бы сейчас их умения...

В Сарандии, перед тем как отправиться в этот роковой путь, я зашёл в чайхану у Восточных ворот. Там всегда много купцов, много слухов. Я сидел в углу, пил зелёный чай с мятой и слушал, впитывая всё, как губка.

Говорили о хазарах. Что они снова лезут на северные границы Султаната. Что шаманы у них сильные, что они жгут деревни, угоняют людей в рабство, и султан собирает войско. Магов отправляют на север в Ак-Сарай, и многие не вернутся.

Говорили о Византии. Что там пока тихо, но корабли иногда приходят за рабами и шелками, и цены растут.

Говорили об Индии. Что княжества копят силы, ждут, чем кончится война на севере, чтобы ударить или договориться.

Говорили о джиннах. Что у них там, на юге, тоже неспокойно. Какие-то распри между племенами ифритов и маридов, но в наши дела они не лезут — им хватает своих забот.

Говорили о монголах. Новое имя, которое у всех на устах — Чингисхан. Говорят, он объединяет племена в великой степи, создаёт армию, какой свет не видывал. Если это правда, то скоро здесь будет большая кровь. Но до нас далеко, думали мы тогда. Как же мы ошибались.

Я слушал и запоминал. Купец должен знать, где безопасно, а где опасно, куда везти товар, а куда не соваться. Теперь это знание умрёт со мной. Если только эти записи не найдут.

Эту сцену я не видел, но в чайхане один старый писец, который когда-то служил во дворце, рассказывал, как устроен двор султана. Он говорил с такими подробностями, что я поверил каждому слову. Записываю, чтобы тот, кто найдёт мою тетрадь, знал: за стенами дворца тоже идёт своя, невидимая война.

Султан Аббас ибн-Сина аль-Рашари стоял у высокого окна своего дворца в Сарандии и смотрел на закат. Небо пылало алым и золотым, как всегда в это время года, но сегодня краски казались ему слишком яркими, почти кровавыми. Предвестниками большой крови.

Визирь аль-Мансур вошёл бесшумно, как тень, скользнув по мраморному полу. Остановился в двух шагах, низко поклонился.

— Повелитель, гонец с севера.

— Говори.

— Хазары перешли реку Умм-эль-Хайят. Тремя отрядами. Шаманы с ними — не меньше дюжины, сильных, третьего-четвёртого ранга. Наши пограничники отступили к Ак-Сараю. Потери — три сотни убитыми, ещё сотня в плену. Магов первого-второго ранга из числа защитников — семеро. Все погибли в бою.

Султан молчал долго, глядя на догорающий закат. Потом медленно повернулся. Лицо его было спокойно, только глаза — чёрные, без зрачков, как у многих древних магов, в чьих жилах течёт кровь джиннов, — горели холодным, нечеловеческим огнём.

— А что аль-Гураб? Что говорит старый Ворон?

— Его ученики пока не задействованы. Архимагистр передал, что его люди нужны для охраны академии и для проведения важных экспериментов, прерывать которые нельзя. Он просит отсрочку.

— Просит, — султан усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Старый ворон всегда просит, всегда выжидает. Ладно. Пока не трогаем его. Но когда начнётся большое наступление, он пошлёт своих.

— Повелитель, мы уже объявили мобилизацию. К концу месяца соберём до пяти сотен учеников из академий и вольных магов. Этого, по расчётам военачальников, хватит для обороны крепости.

— Для обороны — да. Для удара, чтобы отбросить их за реку и надолго отбить охоту соваться, — нет. — Султан снова повернулся к окну, за которым уже сгущались сумерки. — Хазары не одни. За ними стоят тюркские племена, половцы, а может, и эти новые, монголы, о которых все говорят. Если они объединятся, нам не хватит и тысячи магов. Нужны магистры высоких рангов. Нужен аль-Гураб со своей сворой.

— Я передам вашу волю, повелитель.

— Передай. И ещё: пришли ко мне главу купеческой гильдии. Немедленно. Если начнётся война, цены на зерно взлетят до небес. Надо придержать запасы в казённых амбарах, чтобы не допустить голода и спекуляций.

Визирь поклонился и бесшумно вышел. Султан остался один. Закат догорел, и на город, на пустыню, на всю страну опускалась ночь, тёплая и звёздная, но не сулящая покоя.

А это мне рассказал купец из Ак-Сарая, который приезжал в Сарандию за товаром и задержался там из-за слухов о войне. Он сам видел этого человека и слышал его разговор со сборщиком податей.

Ак-Сарай встретил Ахмада ибн-Фадлана, начальника налогового ведомства, посланного сюда с инспекцией из самой столицы, запахом гари и всеобщего страха.

Теперь он стоял на городской стене, вглядываясь в горизонт, где поднимались столбы дыма над сожжёнными хазарами деревнями. Там, за рекой, была смерть. Здесь, в городе, была паника.

— Ваше превосходительство, — пискнул местный сборщик податей, тщедушный человечек с вечно мокрым лбом и бегающими глазками, — прошу вас, не стойте на виду. Хазарские стрелы, говорят, далеко летят, магией усиленные.

— Какие стрелы? — Ахмад хмыкнул, но со стены всё же спустился. — До того берега два фарсаха. Твоя трусость, уважаемый, заразительна.

В канцелярии пахло горелыми бумагами — местные чиновники уже жгли архивы, чтобы не достались врагу. Ахмад поморщился: отчетность пойдёт к дэвам.

— Докладывай, — приказал он, усаживаясь на единственный целый стул и жестом отсылая прочь дрожащего писца.

— Налоги за прошлый месяц собраны едва наполовину, — затараторил сборщик, разворачивая свиток. — Караваны не идут, купцы бегут, кто может. Мы едва наскребли тридцать дирхемов с работорговли, хотя должны были двести, если не триста. Рынок замер.

— А маги? Что с магами, которые здесь расквартированы?

— Маги третьего ранга и выше ушли в Сарандию по приказу султана, ещё до того, как хазары перешли реку. Остались только ученики первого-второго ранга. Их человек двадцать. Но они... они боятся.

— Боятся? — Ахмад усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Маги должны бояться? Тогда зачем мы их учим, тратим на них деньги и время?

Сборщик пожал плечами, разводя руками.

— Хазарские шаманы, говорят, очень сильны. Прошлую неделю наших пятерых убили в стычке. Теперь ученики отказываются выходить за стены, даже за водой.

— Отказываются? — Ахмад поднялся, и в его глазах мелькнуло что-то нехорошее. — У нас с ними контракты. За отказ от выполнения обязанностей в военное время — смерть. Передай им мои слова: или они воюют, или я их отправлю на рынок рабов, в рудники, к дэвам в пасть. Выбирать не придётся.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — пискнул сборщик и выбежал вон, споткнувшись о порог.

Ахмад вышел на улицу. Город замер, притих, как зверь перед прыжком. Лавки закрыты, окна заколочены досками. Только стража ходила по стенам, вглядываясь в даль, да ветер гонял пыль по опустевшим улицам. Где-то там, за горизонтом, копилась сила, которая могла стереть этот город с лица земли, как стирают пыль со стола.

— Ну что ж, — пробормотал Ахмад, садясь в повозку и приказывая погонять. — Будем надеяться, что султан знает, что делает, и что старый Ворон вовремя раскроет свои чёрные крылья.

Повозка покатила к югу, унося его прочь от надвигающейся беды.

Солнце снова садится. В который раз. Я сижу под той же пальмой, что и вчера, и позавчера. Воды в озере ещё много, но я почти не пью. Зачем? Всё равно не выйду.

Я перечитал свои записи. Семьдесят три листа, исписанных мелким, но разборчивым почерком. Много. Хватит, чтобы тот, кто найдёт их, понял, в каком мире мы живём и какие силы дремлют под ногами.

Мои люди — семеро — лежат под пальмами. Я похоронил их всех, вырыв могилы в песке окровавленными руками. Теперь моя очередь.

Я пытался. Я правда пытался выбраться. Я не просто сидел и ждал смерти. Я дрался с этим местом до последнего, искал выход, рыл песок, звал на помощь, пока не сорвал голос. Но оно сильнее. Оно древнее. Оно здесь, под песком, дышит в такт с моим сердцем и ждёт, когда я тоже лягу в эту землю.

Говорят, что в пустыне есть джинны, которые могут исполнить желание путника. Я бы попросил их отправить мою душу домой, в Ханчжоу, к жене и сыну. Хотя бы душу.

Но здесь нет джиннов. Здесь только древняя машина, машина-ловушка, которая перемалывает время и пространство, не оставляя надежды.

Песок тёплый, он хранит дневное тепло. Звёзды зажигаются одна за другой, огромные, яркие, чужие. Где-то далеко воют гули — или это ветер? Я уже не различаю.

Я оставлю тетрадь в седле последнего верблюда. Может, через сто лет какой-нибудь путник, ведомый Аллахом или случаем, найдёт её. Может, прочитает. Может, поймёт, что некоторые тайны лучше не тревожить. А может, и нет.

Я остаюсь здесь. Навсегда.

Тетрадь найдена через двести лет отрядом магов-археологов из Сарандии, посланных аль-Гурабом на поиски древних артефактов. Останки Линь Фэна и его спутников были перезахоронены по мусульманскому обряду (хотя он и был неверным, но всё же человеком), а записи переданы в библиотеку Дар-аль-Калама, в закрытый отдел. Ныне они хранятся там как свидетельство о древних ловушках пустыни и как предостережение тем, кто рискнёт углубиться в пески без должной подготовки.