Лязг засова прозвучал как приговор, а потом шаги мага стихли в каменном коридоре. Алексей остался один.

Он лежал на спине, глядя в тёмный, закопчённый потолок, и пытался осмыслить случившееся. Разговор с аль-Гурабом оставил странный осадок — смесь липкого страха и робкой надежды. Маг не собирался его убивать. Пока. Он хотел его изучать, делать сильнее.

«Сильнее». Это слово отдавалось в голове тяжёлым эхом. В его прошлой жизни сила измерялась деньгами, связями, умением прогибаться перед начальством. Здесь всё было иначе. Здесь сила текла по жилам, жгла изнутри, требовала выхода. Или убивала.

Алексей попробовал пошевелить руками. Ремни держали крепко, но не до онемения — кто-то явно знал меру. Он повернул голову насколько мог и осмотрелся уже внимательнее. Каменный стол, на котором он лежал, был исцарапан и покрыт тёмными пятнами — похоже, засохшей кровью. Над головой висели медные лампы на цепях, дававшие ровный, неестественно спокойный свет — без копоти, без мерцания, будто внутри горело не масло, а что-то иное.

Вдоль стен тянулись стеллажи, заставленные книгами в тяжёлых переплётах, свитками, коробками и банками. В банках плавало нечто — Алексей предпочёл не рассматривать, что именно. Пахло здесь сложно: сухие травы, металл, жжёный камень, кислые химические пары, а поверх всего — сандал, тяжёлый и сладкий.

Время тянулось медленно. Алексей пытался считать про себя, но сбивался. Может, прошёл час, может, два. Солнце за узким окном сместилось, и теперь свет падал иначе, выхватывая из темноты новые детали. Голова кружилась от голода и слабости — семь дней без нормальной еды давали о себе знать.

Когда засов снова лязгнул, Алексей уже почти потерял чувство времени.

Аль-Гураб вошёл не один. С ним были двое.

Первый — молодой парень, почти мальчишка, лет шестнадцати-семнадцати, в серой холщовой рубахе и таких же штанах. Босой, стриженый почти наголо, с медной цепочкой на шее и маленькой пластинкой. Раб, понял Алексей. Местный, из прислуги.

Второй — постарше, лет двадцати пяти. Одет в длинную тёмную джуббу с вышивкой по вороту, на поясе — кожаный пояс с множеством кармашков и мешочков. Лицо смуглое, с тонкими чертами, глаза умные, но колючие. Свободный. Возможно, ученик.

Аль-Гураб подошёл к столу, взглянул на Алексея, потом на юношу в джуббе.

— Рашид, готовь инструменты. Сегодня будем работать с первым центром.

Юноша — Рашид — коротко кивнул и направился к стеллажам. Движения у него были точные, быстрые, без лишних жестов. Видно, что делал это не раз.

Раб остался стоять у двери, опустив глаза в пол.

— Ты, — аль-Гураб ткнул пальцем в сторону раба. — Воду, тряпки, свежие повязки. И еду ему потом. Быстро.

Раб исчез в коридоре, а аль-Гураб повернулся к Алексею.

— Сейчас начнём. Будешь молчать и терпеть. Кричать можно — стены толстые, никто не услышит. Но если дёрнешься, могу ошибиться. А ошибаться в таких ритуалах — значит убивать.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Алексей. Голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем он ожидал.

— Открывать твой первый энергетический центр, — ответил аль-Гураб, раскладывая на соседнем столе металлические инструменты. Алексей старался не смотреть на них. — У тебя девять центров, но все они спят. Их надо разбудить. Каждый раз, когда я буду проводить ритуал, один из центров будет открываться. Это больно. Но это даст тебе силу.

— Сколько их всего? Девять?

— Девять, — подтвердил маг. — За один раз можно открыть один. Иногда два, если повезёт. Значит, минимум девять дней. Если выживешь. Многие не выживают.

Рашид принёс поднос с маленькими стеклянными флаконами, в которых переливались разноцветные жидкости. Расставил их на столе в определённом порядке — красный, синий, зелёный, жёлтый... Алексей насчитал девять.

— Ложись ровно, — приказал аль-Гураб. — Руки по швам. Не двигаться.

Алексей послушался. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя дышать ровно.

Маг взял один из флаконов — с тёмно-синей, почти чёрной жидкостью — и отпил половину себе в рот. Потом наклонился над Алексеем и выдохнул ему в лицо.

Вкус был отвратительный — горечь, смешанная с гнилью, и что-то жгучее, как перечный спирт. Алексей закашлялся, но аль-Гураб уже поднялся и взял в руки тонкую металлическую иглу — длинную, с зазубринами на конце.

— Первый центр, — сказал он. — Внизу живота. Здесь.

Игла вошла в тело беззвучно, но Алексей почувствовал её каждой клеткой. Боль была не такой, как от обычного укола. Она не концентрировалась в одной точке, а растекалась от неё, горячими волнами, пронизывая всё тело.

— Терпи, — голос аль-Гураба доносился будто издалека. — Сейчас пойдёт основное.

Игла завращалась. Алексей закусил губу до крови, но не закричал.

Потом в тело хлынуло. Что-то чужое, горячее, текучее ворвалось в него через эту иглу и потекло по жилам, обжигая изнутри. Алексей выгнулся дугой, ремни впились в кожу, но сдержать это было невозможно.

Он не кричал. Он просто молча сходил с ума от боли, пока внутри него что-то ломалось и перестраивалось.

Сколько это продолжалось, Алексей не знал. Может, минуту, может, час. Когда боль наконец отступила, он висел на ремнях мокрый от пота, с трясущимися руками и ногами, и смотрел в потолок совершенно пустыми глазами.

— Готово, — услышал он голос аль-Гураба. — Один есть. Осталось восемь.

Рашид подошёл, протёр его лицо мокрой тряпкой, дал глотнуть воды. Алексей пил жадно, давясь.

— Отдохни, — сказал аль-Гураб. — Завтра повторим. Если будешь жить.

Они ушли. Раб — Алексей запомнил его имя, Малик, — принёс миску какой-то похлёбки, поставил рядом, но Алексей не мог есть — тошнило от одного запаха.

Он остался один.

Следующие восемь дней слились в один бесконечный кошмар, но каждый из них имел своё лицо.

Первый день был просто болью — тупой, всепоглощающей, от которой некуда было деться. Алексей кричал, пока не сорвал голос, а потом просто хрипел, глядя в потолок. Рашид молча делал своё дело, аль-Гураб бесстрастно наблюдал. Малик приносил воду и менял повязки, стараясь не смотреть ему в глаза.

Второй день боль стала привычной. Алексей научился дышать сквозь неё, уходить внутрь себя, в ту темноту, из которой когда-то пришёл. Там было легче.

Третий день он закричал снова — когда игла вошла в центр на груди, и ему показалось, что сердце сейчас разорвётся. Аль-Гураб даже не обернулся. Рашид поморщился, но промолчал. Малик, стоявший в углу, смотрел с ужасом и сочувствием.

Четвёртый день Алексей впервые увидел, как светятся его собственные руки. Когда боль отступила, по коже пробежала слабая голубоватая рябь, быстро угасшая. Аль-Гураб заметил, но ничего не сказал.

Пятый день Алексей перестал кричать. Он просто закрывал глаза и представлял, что боль — это огонь, а он сам — кусок металла, который закаляют в этом огне. Металл не кричит. Металл терпит, чтобы стать мечом.

Шестой день Рашид впервые заговорил с ним. Не по делу, а просто так, пока аль-Гураб готовил инструменты.

— Ты держишься лучше многих, — сказал он тихо, чтобы не услышал маг. — Я думал, ты сдохнешь на третий день.

— Я тоже так думал, — прошептал Алексей разбитыми губами.

— Не сдохни. Магистр на тебя ставку сделал. Редко кого так долго держит.

Алексей не понял, что значит «ставку», но сил спрашивать не было.

Седьмой день случилось то, чего никто не ожидал.

Когда игла вошла в очередной центр, Алексей не просто терпел — он попытался направить силу, заставить её течь не хаотично, а туда, куда нужно. Это было похоже на попытку остановить рукой горный поток, но он всё равно попробовал.

И у него получилось. Немного, едва заметно, но получилось.

Аль-Гураб, почувствовав это, замер. Впервые за все дни в его чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Умный, — сказал он. — Очень умный. Обычно до этого доходят через месяц тренировок. А ты на седьмой день.

Восьмой день Алексей уже сознательно работал с силой. Он направлял её, пытался удержать, заставить слушаться. Получалось плохо, но сам факт, что он мог это делать, придавал сил.

На девятый день всё закончилось. Игла вошла в последний центр — в голову, чуть выше затылка — и боль была такой, что Алексей на мгновение потерял сознание. А когда очнулся, понял, что всё.

Он чувствовал себя по-другому. Всё тело было наполнено силой, которая перетекала по жилам, пульсировала в каждом центре, отзывалась на каждое движение. Но вместе с силой пришла и слабость — организм был истощён до предела. Руки дрожали, в глазах темнело при любой попытке сесть.

Аль-Гураб стоял рядом, сложив руки на груди, и смотрел на него изучающе.

— Лежи, — сказал он. — Три дня будешь просто лежать и есть. Потом посмотрим.

— Я... выжил? — прошептал Алексей.

— Выжил, — кивнул маг. — Но если сейчас встанешь — сдохнешь от истощения. Сила есть, а тела нет. Кормить его надо.

Три дня Алексей провёл в лаборатории. Малик приносил еду — жидкую кашу, бульон, размоченный хлеб. Рашид заходил проведать, молча кивал и уходил. Аль-Гураб не появлялся.

На четвёртый день Алексей смог сесть. На пятый — встать и сделать несколько шагов, держась за стену. На шестой день за ним пришёл Рашид.

— Пошли, — сказал он. — Магистр ждёт.

Алексей шёл по каменным коридорам, чувствуя, как затекшие мышцы понемногу приходят в тонус. Стены здесь были сложены из грубо отёсанных блоков, кое-где покрытых копотью факелов. Пахло сыростью и ладаном. Где-то далеко слышался монотонный распев — то ли молитва, то ли заклинание.

Они поднялись по винтовой лестнице, прошли через несколько дверей, окованных медью, и наконец оказались в небольшой комнате с одним-единственным окном, выходящим на внутренний двор. Внизу, под лучами утреннего солнца, суетились люди в серых одеждах, кто-то тащил тюки, кто-то мыл камни.

Аль-Гураб сидел на низком диване, покрытом персидским ковром с богатым узором. Рядом дымилась чашка с чем-то горячим — пахло мятой и мёдом.

— Садись, — указал он на подушку напротив.

Алексей сел, с трудом поджав под себя ноги — тело ещё не привыкло к таким позам.

— Девять дней, — сказал маг. — Ты выдержал. Не все выдерживают. Некоторые умирают на третьем-четвёртом дне. Некоторые сходят с ума. Ты жив и, кажется, в здравом уме.

— Спасибо, господин, — ответил Алексей. Слово прозвучало горько, но он знал, что здесь так принято.

— Не благодари. Я делал это не для тебя. Мне нужно было проверить, насколько далеко может зайти твой потенциал. — Аль-Гураб помолчал, отпил из чашки. — Теперь я знаю. Дальше, чем у большинства.

Он поставил чашку.

— Тебя зовут Девятый. Так и будешь называться, пока не получишь имя. Но сегодня я проведу ритуал крови — узнаю, кто ты на самом деле. Откуда у этого тела такая наследственность.

Ритуал крови оказался не таким страшным, как предыдущие. Аль-Гураб просто взял немного крови из пальца, добавил в колбу с дымящейся жидкостью, пошептал над ней несколько слов на языке, похожем на шелест песка, — и жидкость засветилась разными цветами.

Маг долго смотрел на это свечение, потом перевёл взгляд на Алексея. В глазах его впервые за всё время появилось что-то похожее на удивление.

— Любопытно, — сказал он. — Очень любопытно.

— Что там? — спросил Алексей, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться.

— В твоих жилах течёт кровь нескольких рас. — Аль-Гураб говорил медленно, будто сам переваривал информацию. — Эльфийская — отсюда способность к природной магии, чувство жизни. Кровь джиннов — это даёт тебе склонность к стихиям, особенно к огню и воздуху. Кровь из далёкой страны, которую называют Поднебесной — она отвечает за внутренние практики, культивацию ци, работу с собственным телом. И главное... — он помолчал, и в этом молчании чувствовалась тяжесть веков. — В тебе есть кровь атлантов. Древней расы, которая умела менять своё тело, подстраивать его под любые задачи. Они были мастерами трансформаций и изменения плоти.

Алексей смотрел на мага, пытаясь осмыслить сказанное. В голове было пусто, только одна мысль билась, как птица в клетке: «Я не человек?»

— То есть я... не человек?

— Человек, — ответил аль-Гураб. — Но с огромным количеством примесей. Твои предки, видимо, заботились о чистоте крови не меньше, чем арабские шейхи. Только они подходили к этому с другой стороны — собирали лучшее из всех рас, с кем могли породниться. Эльфы дали тебе долголетие и связь с природой, джинны — огонь и ветер, цинцы — умение работать с внутренней энергией, атланты — пластичность тела. Уникальное сочетание.

Он убрал колбу на полку, заставленную такими же сосудами.

— Это объясняет девять центров. Ты — универсал. Можешь развиваться в любом направлении. Вопрос только — захочешь ли?

— Хочу, — сказал Алексей. Твёрдо, без колебаний. Внутри него впервые за долгое время разгорался огонь — не тот, что жёг во время ритуалов, а другой, тёплый и живой. Огонь надежды.

— Посмотрим, — аль-Гураб усмехнулся. — А теперь идём. Покажу твоё новое жильё.

Он поднялся и, не оглядываясь, направился к двери. Алексей встал, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются, но всё же удержался. На выходе аль-Гураб бросил ему небольшой свёрток.

— Твоя бумага. Документ ученика. Не потеряй.

Общежитие для младших учеников оказалось длинным каменным бараком, разделённым на небольшие комнатки. Стены здесь были сложены из жёлтого песчаника, пол устлан циновками. В каждой комнате — по четыре-шесть топчанов, набитых соломой и накрытых верблюжьими попонами, пара грубо сколоченных табуретов, стол и масляная лампа на стене.

Комната, в которую привели Алексея, была уже обитаема. На трёх топчанах сидели или лежали парни разного возраста. Все при его появлении подняли головы и уставились с любопытством. В воздухе пахло потом, пылью и ещё чем-то кисловатым — похоже, здесь не слишком заботились о чистоте.

— Новенький, — сказал один, чернявый, с быстрыми живыми глазами и тонкими чертами лица. — Откуда?

Алексей молчал, не зная, что отвечать. Сказать правду? Соврать?

— С Северных земель, — ответил за него аль-Гураб, стоявший в дверях. — Девятый. Был куплен мной для экспериментов. Выжил. Теперь будет учиться. Вы — присматривайте за ним. Если сдохнет — спрошу с вас.

С этими словами он развернулся и вышел, даже не взглянув на реакцию. Дверь с глухим стуком закрылась, лязгнул засов.

Наступила тишина. Трое парней разглядывали Алексея с разными выражениями. Чернявый — с любопытством, смешанным с осторожностью. Другой, рыжий и веснушчатый, с крупными конопушками на бледной коже — с настороженностью, даже испугом. Третий, самый старший на вид, с тёмной повязкой на левом глазу и тяжёлым подбородком — с открытой неприязнью.

— Девятый, значит, — протянул одноглазый, растягивая слова. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — И как, сладко было под хозяином?

Алексей посмотрел на него в упор. Внутри всё ещё клокотала слабость, руки дрожали, но взгляд он удержал.

— Не жалуюсь, — ответил он.

— А ты дерзкий, — одноглазый поднялся с топчана. Он был выше Алексея, шире в плечах, и в движениях чувствовалась уверенность бывалого драчуна. — Здесь таких не любят.

— Я не за любовью пришёл, — Алексей не отводил взгляда. — Я учиться пришёл. На всё воля Аллаха.

Одноглазый замер. Фраза, сказанная чужеземцем с явным акцентом, прозвучала неожиданно правильно. Он явно не ожидал от новичка такого спокойствия и знания местных обычаев.

— Учиться он, — повторил одноглазый, но уже без прежней агрессии, скорее с усмешкой. — Слышали, парни? Чужеземец учиться пришёл. Может, тебе сразу место магистра уступить?

Чернявый хмыкнул, рыжий напрягся.

Алексей стоял, чувствуя, как внутри пульсирует слабая, едва ощутимая сила, оставшаяся после ритуалов. Он не знал, как её использовать, но сейчас ему было всё равно. Если этот одноглазый полезет драться, он хотя бы попытается дать сдачи.

— Хватит, Хасан, — вдруг сказал чернявый, поднимаясь и вставая между ними. — Оставь парня. Аль-Гураб его привёл, значит, есть за что. Не лезь.

Одноглазый — Хасан — оглянулся на говорившего, что-то прикинул, потом сплюнул на пол и вернулся на свой топчан.

— Ладно, живи пока, — бросил он Алексею. — Но смотри у меня. Здесь свои законы.

Алексей выдохнул. Подошёл к свободному топчану — самому дальнему, у стены, — и сел, прислонившись спиной к холодному камню. Тело тут же отозвалось болью, но он смолчал.

— Не бойся, — сказал чернявый, подходя и садясь рядом на корточки. — Хасан всегда такой. Он вообще людей не любит, а чужеземцев особенно. У него брата в рабство продали, когда кочевники набег сделали. С тех пор злой на весь белый свет.

— Понятно, — ответил Алексей, разглядывая нового знакомого. Тот был примерно его возраста, с быстрыми, умными глазами и цепким взглядом человека, привыкшего оценивать людей.

— Меня Юсуф зовут, — чернявый протянул руку. — Из купеческой семьи. Отец отдал учиться, чтобы дело продолжить. Иншалла, выучусь.

Алексей пожал руку. Рукопожатие было крепким, но без вызова, скорее дружеским.

— А меня Девятый.

Юсуф усмехнулся.

— Ну, пока будешь Девятым. А там, может, и имя заработаешь. Здесь многие так начинали. — Он кивнул в сторону. — Вон Ахмед, — показал на рыжего, — вообще из рабов, как ты. Третий год учится, уже второй ранг получил. Скоро в подмастерья выйдет.

Рыжий — Ахмед — при этих словах смущённо кивнул, но подходить не стал, только помахал рукой. На его веснушчатом лице читалась смесь любопытства и опаски.

— А это, — Юсуф понизил голос, косясь на одноглазого, который делал вид, что дремлет, — Хасан ибн-Саид. Из знатных, но неудачливых. Его родня в опале, сам еле выжил. Злится на весь мир, вот и рычит на всех.

— Понятно, — повторил Алексей. Он чувствовал, что сил на разговоры почти не осталось. Глаза слипались, тело наливалось свинцовой тяжестью.

— Ты отдыхай, — сказал Юсуф, заметив его состояние. — Завтра с утра — первое занятие. Вставать до рассвета, до первого крика муэдзина. Покажешь бумагу от магистра — тебе скажут, куда идти.

— Бумагу? — не понял Алексей.

— Ну да, документ, что ты зачислен. Аль-Гураб не дал?

— Не дал.

— Значит, завтра возьмешь. Не переживай, здесь всё по правилам. — Юсуф похлопал его по плечу и вернулся на свой топчан.

Алексей остался сидеть, глядя на язычок пламени в масляной лампе. В голове была каша из боли, страха, злости и странного возбуждения. Он выжил. Он прошёл девять кругов этого ада. И теперь у него есть шанс.

Шанс стать сильным.

Шанс однажды вернуться.

Он лёг на жёсткий топчан, накрылся рваным одеялом, которое пахло потом, пылью и ещё чем-то неуловимо чужим, и закрыл глаза.

Где-то далеко за стенами закричал муэдзин, призывая правоверных к вечерней молитве. Голос плыл над городом, перекрывая шум ветра и крики птиц.

Завтра начнётся новая жизнь.

Иншалла.