Степь жила своей, древней жизнью.

За два фарсаха от белых стен Ак-Сарая, там, где трава была выжжена копытами тысяч коней, а земля пропиталась потом и кровью, раскинулся стан. Десятки тысяч всадников, сотни шатров, костры, дым, ржание коней, гортанные крики — всё это сливалось в единый, гудящий организм, который дышал, ел, спал и готовился к смерти. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом конского пота, кислого кумыса, жареного мяса и дыма, который тянулся к небу сотнями тонких струй.

Но среди этого хаоса были места, где царила тишина.

Три шатра, чёрных, как ночная степь, стояли в отдалении от остальных. Над ними не горели костры, не звучали песни, не ржали кони. Там было только молчание и тяжесть — такая плотная, что даже воздух казался густым, как старая кровь. Даже ветер, вечный хозяин степи, обходил эти шатры стороной, словно боясь потревожить то, что спало внутри.

Это был шатёр рода Кара-Буга — Чёрный Бык. Но истинное имя духа, которое шептали только посвящённые, было Темір-Тоқтау — Железная бык. Имя, означавшее ту силу, перед которой замирает всё живое.

Внутри, на войлочных коврах, расшитых золотыми нитями, сидели старейшины. Их лица, изрезанные морщинами и шрамами, были обращены к маленькому костру в центре, над которым поднимался дым — чёрный, маслянистый, пахнущий кровью и полынью. Угли в костре не горели ярко, они тлели, пульсировали, как живое сердце, и в их глубине иногда мелькали очертания огромных рогов.

— Город держится, — сказал старейшина Кара-Буги, человек с лицом, похожим на высохшую землю, потрескавшуюся от долгого зноя. Голос его был низок, тягуч, как скрип старого седла. — Их маги сильны.

— Стены стоят, пока их кто-то держит, — ответил другой, с золотым кольцом в носу и глазами, в которых не было зрачков — только желтизна, свойственная тем, кто слишком долго смотрел в бездну. — Наши шаманы призвали Темір-Тоқтау. Он сломает ворота.

— Темір-Тоқтау силён, — вмешался третий, самый молодой, с чёрной бородой, заплетённой в дюжину тонких косиц, и амулетом из волчьего клыка на груди. — Но у них есть сильный маг земли. Он чинит стены быстрее, чем мы их ломаем.

В шатре повисла тишина. Только дым поднимался к пологу, и в его клубах, казалось, мелькали чьи-то тени — огромные, тяжёлые, с рогами, уходящими в небо.

— Тогда позовём Волхвов, — сказал первый старик, и в его голосе не было сомнения.

Тишина стала тяжелее. Волхвы. Те, кто говорит с Тенгри — с теми, кто старше неба и земли. Те, кто помнит мир до людей, кто платит за силу кровью — своей или чужой. Их не любили даже в степи. Их боялись.

— Они уже готовятся, — ответил молодой. — Я видел, как чертят круг.

— Круг крови?

— Круг крови.

Первый старик кивнул. Больше вопросов не было.

В шатре рода Ак-Тугана было светлее. Здесь не жгли чёрный дым, здесь пели. Голоса шаманов, высокие, чистые, поднимались к небу, и в их пении слышался клёкот птиц, свист ветра, шёпот облаков. Истинное имя духа, которого они призывали, было Ақ-Сұңқар — Белый Журавель, но в степи его называли проще, чтобы не потревожить без нужды. Белый Журавль был духом воздуха, и его шаманы говорили с ветром.

Главный шаман Ак-Тугана, женщина с седыми волосами, заплетёнными в сотни тонких кос, стояла у входа, раскинув руки. На каждой косе висела серебряная монета, и при каждом её движении они звенели, как тысячи крошечных колокольчиков. Её голос парил над станом, созывая духов.

— Ақ-Сұңқар, — пела она. — Ветер, брат мой, лети к стенам. Погаси их огонь. Развей их защиту. Покажи им, что степь не прощает.

И ветер отвечал. Он налетал с востока, с запада, с севера, он бил в стены Ак-Сарая, он нёс песок и пыль, и маги крепости чувствовали, как их щиты начинают дрожать. В клубах пыли, поднятых ветром, иногда проступали очертания огромных крыльев, и тогда даже самые храбрые воины невольно пригибались.

Шатер Курултая стоял в центре стана, окружённый сотней всадников, застывших неподвижно, как изваяния. Это был самый большой шатёр, крытый серебристой шкурой неизвестного зверя, с медным навершием, на котором горел вечный огонь. Здесь не было ни шаманов, ни волхвов. Здесь были воины. Тысячники, сотники, старейшины родов. И те, кто стоял над ними.

Когда в шатёр вошёл чужак, все разговоры смолкли.

Он был невысок, сух, с лицом, обветренным до состояния старой кожи, потрескавшейся на скулах, и глазами, которые смотрели так, будто видели тебя насквозь — не как человека, а как вещь, которую можно взять или выбросить. Одет он был просто — кожаные штаны, шерстяной халат, перехваченный ремнём, — но на этом ремне висела золотая пластина с изображением волка, и этой пластины в степи боялись больше, чем любого оружия.

Он вошёл, не спросив позволения. Сел на почётное место, не дожидаясь приглашения. Заговорил, и голос его был тих, но каждое слово падало в тишину, как камень в колодец.

— Великий Хан смотрит на юг, — сказал он, и в его голосе не было угрозы — только спокойная, отстранённая констатация факта, от которой кровь стыла в жилах. — Ему нужны эти земли. Ему нужна эта крепость. Ему нужен этот источник. Вы сказали, что возьмёте город до снега. Снег растаял. Трава поднялась. А город всё стоит.

В шатре молчали. Даже старейшины Курултая, привыкшие решать судьбы родов, не смели перечить. Потому что имя Чингисхана уже гремело от Алтая до Каспия, и те, кто говорил ему «нет», больше не говорили ни с кем.

— Мы возьмём крепость, — сказал наконец старейшина Курултая, седой, как лунь, с лицом, пересечённым старым шрамом от виска до подбородка, превратившим его в подобие расколотой скалы. — Завтра. Шаманы призовут Темір-Тоқтау и Ақ-Сұңқар. Волхвы поднимут Жылан-Тәңірі — Змея, что помнит вкус первой крови. Город падёт.

Посланник Чингизида — его звали Джэбэ, что значило Стрела, — слушал, не перебивая. Его лицо не выражало ни надежды, ни сомнения. Только спокойное, почти скучающее внимание человека, который видел, как рушатся города и империи, и знал, что ещё один город — не повод для волнения.

— Посмотрим, — ответил он наконец и вышел, не попрощавшись. Его всадники, всё это время стоявшие неподвижно, развернулись и ушли вслед за ним, и в степи снова стало тихо.

Всю ночь в стане хазар били бубны. Шаманы пили отвары, входили в транс, говорили с духами. Волхвы чертили круги кровью пленных, и их заклинания заставляли землю дрожать на многие поприща вокруг. Воины точили сабли, правили стрелы, молились своим богам — Тенгри, Умай, Эрлику. И ждали рассвета.

На пятнадцатый день осады, когда край неба начал сереть, а звёзды одна за другой гасли в вышине, тридцать тысяч всадников подняли копья к небу, и их крик прокатился над степью, как раскат грома.

Штурм начался.

***

Мир сжался до размеров клинка, руны на ладони и чужого крика, перекрывающего даже грохот собственного сердца.

Северная стена ходила ходуном под ногами. Каменные плиты, нагретые за день, теперь содрогались от ударов — не тарана, нет, здесь била магия. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, зубах, в накопителе на поясе, который пульсировал в такт чужому, враждебному ритму, словно второе сердце, готовое выскочить из груди.

Алексей — нет, здесь его звали Али, и это имя уже успело врасти в кожу быстрее, чем он ожидал, — стоял на самом краю парапета, вжавшись спиной в нагретый камень зубца, и смотрел вниз. Там, у подножия стены, степь кипела. Всадники в чёрных доспехах, длинные копья с вымпелами, кони, чьи ноздри раздувались от магического возбуждения. Над ними — тучи стрел, таких густых, что на миг затмевали небо. И над всем этим — три огромные фигуры, сотканные из дыма, света и древней, пульсирующей силы.

Чёрный Бык поднялся на дыбы перед северными воротами. Он был размером с трёхэтажный дом, с рогами, каждый из которых был длиннее человеческого роста, с копытами, от удара которых трескалась земля на полёте стрелы. Его шкура, сотканная из тьмы и древней ярости, переливалась, как масло на воде, а из ноздрей вырывались клубы чёрного дыма, в котором корчились лица тех, кого этот дух убил за тысячу лет своего существования.

— Стоим! — голос Джавада перекрыл гул. Фейсал стоял в седле на своей химере, и его броня — тёмная сталь с золотым тиснением — горела рунами, словно второе солнце, разгоняя тьму, которую источал Бык. — Круг держать! Маги — по готовности!

Рядом с Али, пригнувшись за зубцом, перезаряжал арбалет Кадир. Его лицо, изрезанное морщинами и старыми шрамами, было спокойно — слишком спокойно для человека, который через минуту мог оказаться в мясорубке. Только пальцы, перебирающие тетиву, дрожали чуть заметной дрожью.

— Не смотри на него, — бросил он, не оборачиваясь. — Смотри на своих. Бык — это не наша забота. Наше — те, кто лезут по стенам.

Свои. Али обвёл взглядом участок стены, за который отвечал отряд Джавада. Два десятка фейсалов на химерах, готовых к вылету. Десять магов поддержки — в основном первого-второго ранга, с накопителями на поясах и трясущимися руками. Варг стоял чуть поодаль, вцепившись когтями в камень, и его звериные глаза уже начали светиться жёлтым, а шерсть на загривке поднялась дыбом. Тарик, молодой фейсал, сосед по казарме, молча правил руны на мече, его лицо под шлемом было бледным, но губы шевелились в беззвучной молитве.

Амир — стоял у самого края, опершись рукой о парапет. В его тяжёлых латах, в шлеме с опущенным забралом, он казался частью стены — такой же незыблемой, такой же древней. Заметив взгляд Али, он чуть повернул голову, и из-под забрала блеснул глаз.

— Сегодня проверим, чему я тебя научил, — голос Амира звучал глухо, но в нём не было страха. Только спокойная, выверенная сила человека, который слишком много раз смотрел смерти в лицо.

— Я не подведу, — ответил Али, и в голосе его прозвучала уверенность, которой он сам от себя не ожидал.

Амир хмыкнул, и в этом хмыканье слышалось одобрение.

Небо над крепостью полыхнуло.

Огненная сеть развернулась над стенами, закрывая их от летящих стрел, — сотни огненных нитей, сплетённых в причудливый узор, от которого воздух стал сухим и горячим, как в кузнечной печи. В центре этой сети, на летающем ковре, расшитом золотом и серебром, стоял Шаммас ибн-Джафар. Поднял руки, и его голос, усиленный магией, разнёсся над степью, заставляя хазарских коней шарахаться в стороны:

— Именем Султана и гильдии! Огонь! Вода! Земля! Воздух! Да будет стена нерушима!

Вокруг него, в круге ритуала, стояли двенадцать магов высших рангов. Их ауры сплелись в единый поток, питая огненную сеть. И среди них Али узнал одну фигуру — коренастую, с кожей цвета ржавчины, с маленькими рожками, прикрытыми тюрбаном, из-под которого выбивались искры.

Захир.

Ифрит стоял в третьем ряду, и его руки были подняты так же, как у Шаммаса. Пламя, вырывавшееся из его ладоней — оно пульсировало, дышало, переливалось от багрового до почти белого, и Али чувствовал даже отсюда, со стены, как тяжело даётся Захиру это заклинание. Его лицо, освещённое снизу пламенем, было напряжено до предела, и по щекам стекал пот, мгновенно испаряясь. Но он держался. И его сила вплеталась в общую сеть, делая её плотнее.

Вот почему я не видел его последние дни, — подумал Али.

Словно услышав его мысли, Захир на мгновение повернул голову, и их взгляды встретились. Ифрит не улыбнулся — сил не было, — но чуть кивнул, и этого было достаточно.

— Первая волна! — крикнул кто-то с башни.

Из степи, из-за спин конницы, вырвались духи.

Их было не счесть. Волки, размером с лошадь, с пастями, разинутыми в беззвучном рыке, и глазами, горящими, как угли в ночи. Орлы, с размахом крыльев в три человеческих роста, от которых по стене били воздушные волны, способные сбить с ног. Змеи, скользящие по земле, оставляя за собой чёрные, дымящиеся следы, в которых плавился камень. И над всем этим — дробь шаманских бубнов, такая быстрая, такая тяжёлая, что казалось, сердце сейчас выскочит из груди.

Но над всеми ними парил Журавль, дух воздуха, чьи крылья, раскрытые на сотню локтей, затмевали небо. Он не торопился атаковать. Он кружил над крепостью, и от каждого взмаха его крыльев стены содрогались, а защитный купол над городом истончался, как лёд под весенним солнцем. Шаманы Ак-Тугана пели, и их голоса, высокие, чистые, сливались с клёкотом духа, создавая мелодию, от которой хотелось упасть на колени и закрыть глаза.

— Круг! — голос Фатимы, командира менталистов, прозвучал в голове у каждого защитника, пронзительный и резкий, как удар кинжала. — Ментальный круг! Не дать им пробить разум!

Али почувствовал, как чужая сила накрывает его — холодная, плотная, как слой льда на коже. Это менталисты ставили блок, защищая магов от шаманского внушения. Он знал, что должен подстроиться под этот блок, вплести в него свою защиту. Вдох — выдох. Он представил свои мысли крепостью, стены — каменными, ворота — запертыми. Чужой холод скользнул по этим стенам и не нашёл щели.

— Хорошо, — голос Фатимы прозвучал почти одобрительно. — Держи так. И не отвлекайся на Журавля — это забота Шаммаса.

Али открыл глаза.

Духи были уже у стены.

На западном участке, где стена была ниже, а защита тоньше, в бой вступили големы.

Их было пять. Железные твари стояли на парапете, и их глаза — магические кристаллы, вставленные в чугунные глазницы, — горели синим, ровным светом, равнодушным и холодным, как сама смерть.

Первый голем, похожий на паука с длинными медными лапами, сорвался со стены и полетел вниз, навстречу волкам. Его лапы, заканчивающиеся острыми когтями, врубились в призрачную плоть, и дух, не ожидавший такого, разлетелся клочьями тумана, взвыв так, что уши заложило.

Второй, человекоподобный, с клешнями вместо рук, перекрыл пролом, через который пытались прорваться змеи. Клешни смыкались с громким лязгом, и каждая змея, попавшая в них, исчезала с воем, похожим на скрежет металла. Его корпус был испещрён рунами, которые светились всё ярче с каждым ударом.

— Смотри, — сказал Кадир, кивая в сторону големов. — Железки, а воюют лучше иных магов.

— Пока есть мана в накопителях, — ответил Али, не отрывая взгляда от приближающихся духов. — А когда кончится?

— Тогда будем сами, — Кадир усмехнулся, и в его усмешке слышалась та особая, восточная философия, которая учила не заглядывать дальше, чем нужно. — Аллах даст день — Аллах даст пищу. А пока — работаем.

Али кивнул и сосредоточился.

Он уже научился чувствовать ману, текущую по каналам, как река. Сейчас он направил её в глаза — и мир изменился. Метаморфизм позволял ему менять собственную плоть, и сейчас он усилил зрение. Хрусталик изогнулся, сетчатка стала чувствительнее, и картинка перед глазами поплыла, приближаясь, как в хорошую оптику.

Теперь он видел всё: как шаманы в стане хазар, склонившись над бубнами, направляют духов; как в шатрах волхвов зажигаются новые огни; как на северном участке стены группа фейсалов готовится к вылету, их ауры пульсируют в такт сердцам. Он видел ауры — золотистые у защитников, багровые у хазар, чёрные, маслянистые у волхвов. И над всем этим — огромные, пульсирующие пятна сил духов, таких ярких, что глазам было больно.

Он начал уплотнять кожу под одеждой, делая верхний слой жёстким. Это было тяжело — мана уходила быстро, но он знал: обычный хазарский клинок теперь не возьмёт его. Только зачарованное оружие или магия.

— Али! — крикнул Кадир. — Не спи!

Первый волк ударил в участок в полусотне шагов от них. Руны на камне вспыхнули, отбросили его, но второй уже взлетел на парапет, целясь в группу молодых магов, которые замешкались с заклинанием. Их ауры, дрожали, как листья на ветру.

— Прикройте их! — крикнул Али, и его руки взметнулись вверх.

Иллюзия родилась за долю секунды — ложный пролом в стене, такой реальный, что даже камни, казалось, осыпались вниз. Волк замер, сбившись с курса, и этого хватило, чтобы Джавад со своей химерой вонзил огненное копьё в его призрачную плоть.

Вой — протяжный, леденящий — разнёсся над стеной. Али почувствовал, как холод пробирает до костей, но не отступил. Он создал ещё одну иллюзию — на этот раз ложную стену пламени перед группой орлов, летевших к башне. Птицы шарахнулись, попятились — и попали под удар мага воздуха, который обрушил на них вихрь из ледяных игл, сверкающих в лучах утреннего солнца, как драгоценные камни.

— Молодец! — крикнул Кадир, перезаряжая арбалет. — Держи темп!

— А ты быстрей стреляй! — огрызнулся Али, но без злобы. — Или ждёшь, пока они сядут тебе на голову?

Кадир хохотнул, хотя смех в этой мясорубке звучал дико, как крик чайки над полем битвы.

— Успею! Ты лучше скажи, где твой лис? Небось, в сумке спрятался, трус! А говорил — чувствует магию!

— Он умный, — ответил Али, отбивая воздушным щитом сгусток тьмы, пульсирующий, как живой. — В отличие от некоторых. Чует, что будет жарко, вот и сидит тихо.

Зарра, услышав своё имя, высунул мордочку из сумки, чихнул и снова зарылся в складки.

Рядом, у самого края стены, рубился Амир. Его меч, тяжёлый, двуручный, покрытый рунами, врубался в призрачные тела волков, и каждый удар отдавался в воздухе глухим, звенящим гулом, как удар колокола. Он не пользовался магией — только сталью, только силой, только той звериной, древней мощью, которая делала его опаснее любого заклинания. Пот стекал по его лицу, смешиваясь с кровью, и он не вытирал его — только рубил, рубил, рубил.

— Амир! Справа! — крикнул Али, заметив, как змей, скользнувший по стене, заносит хвост для удара. Его магическое зрение показывало, что в хвосте сконцентрирована вся сила духа — удар будет смертельным.

Амир развернулся, но не успел подставить меч — хвост ударил в плечо, и тяжёлые латы содрогнулись. Воин отлетел к зубцу, сполз по камню, и из-под наплечника потекла кровь — алая, яркая, живая, струящаяся по металлу, как масло по раскалённой сковороде.

— Держись! — Али рванул к нему, на ходу создавая воздушный щит, чтобы прикрыть их от летящих стрел, которые свистели вокруг, как разъярённые осы.

Амир попытался подняться, но нога подвернулась, и он упал на колено.

— Плечо, — прохрипел он. — Связки… Кость, кажется, треснула. Плечо вылетело.

Али не слушал. Он присел рядом, срывая с пояса аптечку. Руки уже знали, что делать: разрезать кольчугу, обнажить рану. Но это было не просто ранение — проклятие расползалось от плеча к груди чёрными, паутинными нитями, пульсирующими в такт сердцу Амира. Если не остановить его сейчас, он потеряет руку, а потом и жизнь.

— Сейчас, — Али закрыл глаза.

Он чувствовал чужую плоть, чужую кровь, чужую боль, как свою собственную. Каналы Амира были повреждены проклятием, и Али направил свою ману туда, заставляя их очищаться, срастаться. Он наложил печать «Связывание ран» — сложную, требующую точности до долей секунды, — и вплел в неё руну Очищения. Проклятие сопротивлялось, дёргалось, как змея под ножом, но Али не отпускал, пока не почувствовал, что чёрные нити истончились и исчезли, а кость встала на место с мягким, влажным щелчком.

Когда он открыл глаза, Амир смотрел на него с удивлением, смешанным с уважением. Его лицо, мокрое от пота и крови, было бледно, но глаза смотрели ясно.

— Ты… — начал он, но Али перебил:

— Лежи. Я сказал — лежи. Проклятие выжжено, но руке нужно время. Если будешь махать мечом раньше, чем через час — она отвалится. И я её пришивать не буду.

— Не говори мне, что делать, — Амир усмехнулся, но послушно откинулся на камень. В его усмешке не было обиды — только та особая, военная бравада, которая помогает не думать о боли. — Ладно. Квиты теперь. За того шамана.

Али не ответил. Он поднялся, чувствуя, как кружится голова — целительство выжрало треть маны, — и снова встал на край стены.

Вторая волна уже шла.

Темір-Тоқтау поднялся на дыбы перед северными воротами, и его удар был таким, что земля под ногами вздрогнула, а руны на стенах вспыхнули и начали гаснуть одна за другой, как свечи на ветру. От его копыт расходились волны, ломавшие камень, а рога, каждый длиной с копьё, светились багровым, выжигая защитные круги на воротах, оставляя на металле глубокие, дымящиеся борозды.

— Держать! — голос Фарруха ибн-Саида, верховного мага крепости, прозвучал как удар грома, от которого, казалось, сами камни вздрогнули. Маг земли стоял на башне над воротами, и его руки, поднятые к небу, творили невидимое, но ощутимое всеми заклинание. Каменная кладка под ногами защитников загудела, запела, и трещины, только что расползавшиеся по стене, начали закрываться, стягиваясь, как заживающие раны.

Но Бык ударил снова. И ещё раз. И ещё. Каждый удар отдавался в груди, в зубах, в костях.

— Джавад! — крикнул Фаррух. — Твой выход!

Фейсалы не ждали второго приказа. Два десятка всадников на химерах сорвались со стены, как лавина, и их копья, покрытые рунами, вонзились в призрачную плоть духа. Джавад шёл первым, его огненное копьё горело так ярко, что Али пришлось прикрыть глаза, и даже через веки он видел багровый свет. За ним — Кадир, Тарик, другие, чьих имён Али ещё не знал, но чьи лица уже врезались в память.

Амир, оправившись от ранения, поднялся и шагнул к краю, сжимая меч здоровой рукой. Его левая рука висела плетью, но он не обращал на это внимания.

— Я с ними, — бросил он Али.

— Ты ранен! Рука не работает!

— Я жив. Этого достаточно. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то от той древней, степной жестокости. — Левой я и без того плохо рубил.

И Амир, не слушая возражений, прыгнул вниз, на спину своей химере, которая, верная, ждала его у стены. Зверь взревел, почуяв запах крови хозяина, и рванул вперёд, к Быку.

Али остался наверху. Его задача была здесь — поддерживать, прикрывать, не дать шаманам ударить по фейсалам со стороны. Он снова усилил зрение метаморфизмом, и картинка приблизилась: он видел, как в лагере хазар, у шатров Кара-Буги, зажглись новые огни — там готовился ритуал, который должен был усилить Быка. Шаманы, их было пятеро, стояли вокруг большого бубна, и их лица были искажены трансом.

— Фатима! — крикнул он, надеясь, что его услышат сквозь шум битвы. — Шаманы у чёрного шатра! Если мы их не собьём, Бык не уйдёт!

Ответ пришёл ментально, коротко, как удар кинжалом: «Вижу. Работаем».

И Али почувствовал, как сила менталистов, до этого рассредоточенная по всей стене, собралась в кулак и ударила в одну точку — туда, где шаманы Кара-Буги, закрыв глаза, направляли своего духа. Удар был такой силы, что даже на стене, за защитными кругами, у Али зазвенело в ушах, а из носа пошла тонкая струйка крови. Шаманы пошатнулись, один упал, и Бык, лишённый части управления, замер на мгновение.

Этого хватило. Джавад, используя миг, когда дух ослаб, вонзил копьё в основание черепа — туда, где пульсировало ядро силы. Темір-Тоқтау взревел так, что стекла в домах Ак-Сарая вылетели, и его тело, сотканное из тьмы, начало таять, рассыпаться на клочья тумана, который ветер разносил над степью.

— Есть! — крикнул Кадир, взлетая на стену. — Есть!

Но радоваться было рано.

В лагере хазар, там, где стояли отдельно, в отдалении от остальных, чёрные шатры волхвов, началось движение.

Али почувствовал это раньше, чем увидел. Его каналы, отозвались глухой, ноющей болью — так тело реагирует на приближение чего-то древнего, неправильного, того, чему не место в этом мире. Он усилил свои чувства, и он услышал, как в шатрах запели низкие, гортанные голоса, и эти голоса были не похожи ни на человеческие, ни на звериные.

— Что это? — спросил Варг, и в его голосе впервые за весь бой прозвучал страх. Даже его звериное чутьё, обострённое до предела, не могло определить, что за сила пробуждается там, внизу.

— Волхвы, — ответил Али, и его голос был чужим, хриплым. — Они призывают своего покровителя.

Из степи поднялся вой. Не звериный, не человеческий — такой, от которого хотелось упасть на колени и закрыть уши, лишь бы не слышать. И из песка, из земли, из самой пустоты, начало подниматься нечто.

Жылан-Тәңірі — Змей, что помнит вкус первой крови.

Он был не таким, как Темір-Тоқтау или Ақ-Сұңқар. Те были духами — призрачными, сотканными из магии и веры. Этот был плотью. Его чешуя, чёрная, маслянистая, переливалась в свете пожаров, и каждое звено этой чешуи отражало магию, гасило её, обращало в ничто. Глаза — два жёлтых фонаря — смотрели на крепость с древней, всепоглощающей ненавистью, и в их глубине, казалось, кипела сама первородная тьма. А из пасти, раскрытой в беззвучном рыке, тянуло холодом, который был страшнее любого пламени.

Волхвы, четверо в чёрных балахонах, расшитых серебряными змеями, стояли на коленях вокруг кровавого круга. Их глаза были закрыты, но губы шевелились, творя заклинание, которое было старше самого Султаната. Они не были магами в привычном смысле — они были посредниками, теми, кто говорил с существами, стоящими выше богов и демонов. И их покровитель, Жылан-Тәңірі, отвечал.

— На восточную стену! — голос Шаммаса перекрыл вой. — Все, кто может держать оружие, на восточную стену!

Змей ударил первым. Его хвост, длиной в половину крепостной стены, обрушился на восточную башню, где держали оборону фейсалы. Камень треснул, руны на медных пластинах вспыхнули и погасли, и башня, простоявшая триста лет, начала складываться, как карточный домик, с медленным, неумолимым скрежетом.

Крик. Много криков. Люди падали вниз, на камни, в ров с маной, и их крики обрывались так же внезапно, как и начались.

— Фаррух! — закричал кто-то. — Фаррух, стена!

Маг земли уже был там. Его руки, поднятые к небу, двигались так быстро, что казались расплывчатыми пятнами, и из-под земли, из глубины, из самого сердца скалы, на которой стоял Ак-Сарай, поднимались каменные глыбы. Они ложились одна на другую, образуя новую стену, ещё более толстую, ещё более прочную. Это была не просто кладка — это была магия высшего порядка, когда маг заставлял землю создавать камень заново.

Змей ударил в неё головой. Каменная стена выдержала. Ударил ещё раз — и трещина пошла от основания до самого верха. Третий удар — и стена рухнула, погребая под собой десяток фейсалов, не успевших отступить.

— Нам нужна связка! — голос Фатимы в голове Али был резким, отрывистым. — Ментальный удар по волхвам! Без них Змей рассыплется!

— Я могу, — ответил Али, хотя чувствовал, что маны осталось на донышке накопителя, и каждый новый шаг даётся с трудом.

— Делай. Я держу связь.

Али закрыл глаза. Он почувствовал Фатиму — её разум был холодным, острым, как лезвие, и вокруг неё, как нити паутины, тянулись сознания других менталистов. Он вплелся в эту паутину, и мир исчез.

Он увидел волхвов. Их сознания были сплетены в один узел — древний, пульсирующий, и этот узел был связан со Змеем. Али видел их покровителя — огромную тень, нависающую над ними, тень, у которой не было чёткой формы, только голод, только жажда, только древняя, всепоглощающая сила.

— Бей! — крикнула Фатима.

Али ударил. Всем, что у него было, всей своей волей, всей болью, накопленной за эти дни, всем страхом, который он загнал так глубоко, что сам забыл о нём. Удар пришёлся в центр узла, и узел дрогнул.

Али закричал. Кровь хлынула из носа, заливая губы, подбородок, рубаху. Боль была такой, что мир померк, но он не отпускал. Он чувствовал, как волхвы шатаются, как один из них падает, как связь со Змеем истончается, рвётся. Метаморфизм помогал ему не потерять сознание, сужая сосуды, заставляя сердце биться ровно, несмотря на потерю крови.

— Ещё! — голос Фатимы был далёким, как сквозь вату.

Али ударил снова. И в этот раз узел распался.

Он открыл глаза. Мир качался. Змей, лишённый управления, метался по степи, круша всё вокруг, но его чешуя уже не отражала магию так плотно, а глаза потускнели. Волхвы лежали на земле, истекая кровью изо рта и носа, их покровитель, лишённый проводников, медленно растворялся в воздухе.

— Шаммас! — крикнул Али, не зная, услышат ли его. — Сейчас!

Он упал на колени, но не отступил. Пальцы сами начали чертить на камне круг — ритуальный, с пятью рунами. Руны вспыхивали одна за другой, требуя маны, и Али отдавал её, не жалея, зная, что если не успеет, то Змей восстановит связь с волхвами и всё начнётся заново.

Кровь из разбитого носа капала на камни, и Али использовал её, чтобы усилить руны. Метаморфизм помогал не упасть в обморок, заставляя сердце биться ровно, несмотря на потерю крови, сужая сосуды в носу, чтобы остановить кровотечение, уплотняя кожу на пальцах, чтобы они не скользили по камню.

— Готово! — крикнул он, и круг вспыхнул.

В ту же секунду с неба, с ковра Шаммаса, ударил огненный столп. Захир был в центре этого столпа — Али видел его фигуру, окутанную пламенем, видел, как его дар, его кровь, его жизнь сплелись с силой Шаммаса в единое целое. Огонь ударил в Змея, и Змей, лишённый защиты, начал гореть. Его вой, теперь уже смертный, предсмертный, разнёсся над степью, и даже хазары, даже их кони, замерли, слушая, как умирает древнее зло.

Волхвы упали. Один, второй, третий, четвёртый. Они лежали в своём кровавом кругу, и их глаза, ещё недавно горевшие жёлтым огнём, теперь смотрели в пустоту.

Змей рассыпался пеплом, который ветер разнёс над степью, как снег.

— К стене! К стене!

Крик прокатился по крепости, и Али понял, что передышка кончилась. Хазары, потеряв духов, шли в рукопашную. Тысячи, десятки тысяч — они катились к стенам, и их крики, их молитвы, их ярость были страшнее любого заклинания. Лестницы ударили в стены, крючья впились в камни, и первые всадники уже взбирались на парапет, сверкая кривыми саблями.

— Али! — голос Джавада был резким, командирским. — Варг! Ко мне! Остальным — держать северный сектор!

Али рванул туда, где сходились ворота и стена. Варг, уже в полузвериной форме, с когтями, выпущенными на полпальца, бежал рядом, и его дыхание было тяжёлым, хриплым, а из пасти капала слюна.

— Лейла! — вдруг крикнул он, и Али похолодел.

Ментальный крик прорвался сквозь шум битвы, сквозь боль, сквозь магию, которая всё ещё пульсировала в воздухе. Он был слабым, прерывистым, но Али узнал бы его из тысячи.

«Али! Южный сектор! Прорваны! Они прорвались!»

— Джавад! — Али развернулся. — Южный сектор!

Фейсал, отбивавшийся от двух хазар сразу, бросил быстрый взгляд. Его меч описал круг, отправляя одного врага вниз, со стены, а второго — в кровавое месиво.

— Иди! — крикнул он. — Мы держимся! Но если не вернёшься через час — пойду искать!

Али не ждал больше. Он побежал, и Варг бежал рядом, сметая с пути тех, кто пытался остановить их. Они пробивались через толпу, через раненых, через тех, кто уже не мог бежать, но всё ещё сжимал оружие. Али использовал метаморфизм, чтобы усилить мышцы ног, и каждый прыжок переносил его на три шага вперёд.

Южный сектор был адом.

Стена здесь была ниже, чем на севере, и хазары уже забрались на парапет. Их было много — слишком много. Защитники, оставшиеся в живых, отступали к внутренней стене, оставляя за собой кровавые следы. Воздух был наполнен криками, лязгом металла, стонами умирающих.

Али нашёл Лейлу у самой башни связистов. Она стояла на коленях, прикрывая собой раненую девушку, и её правая рука, в которой она держала кинжал, была вся в крови. Своей или чужой — он не знал. Её аура, была тусклой, истекающей, как вода из пробитого кувшина.

— Лейла!

Она обернулась, и он увидел стрелу, торчащую из её плеча. Древко было хазарским, чёрным, с оперением из вороньих перьев, и вокруг раны расползалось чёрное пятно — проклятие. Такое же, как у Амира, но глубже, ближе к сердцу.

— Али… — она улыбнулась, но улыбка вышла кривой, а в глазах стояла такая боль, что у него сжалось сердце. — Я знала, что ты придёшь. Ты всегда приходишь.

Хазарин, выскочивший из-за угла, занёс копьё. Али не думал — он выхватил трофейную саблю и рубанул. Клинок, лёгкий, чуть изогнутый, вошёл в шею врага, и тот упал, захлебываясь кровью. Движение было точным, выверенным — Амир научил его не тратить силы на лишние замахи.

— Варг! — крикнул Али. — Прикрой! Дай мне минуту!

Оборотень уже был рядом, его когти рвали плоть, его рык перекрывал шум битвы. Он отбивал хазар одного за другим, и его тело, покрытое ранами, уже не обращало внимания на боль.

Али опустился на колени рядом с Лейлой. Руки дрожали, но он заставил их работать. Стрелу вытащил одним рывком, не слушая её сдавленного крика, и сразу же наложил печать «Остановки крови» — простую, но эффективную. Проклятие расползалось по плечу, и Али знал, что если не остановить его сейчас, она потеряет руку, а потом и жизнь.

— Смотри на меня, — сказал он, и голос его был твёрже, чем он чувствовал себя. — Смотри на меня, Лейла. Не закрывай глаза.

Она смотрела. Её глаза, тёмные, огромные, были полны боли, но в них не было страха. Только доверие.

Али закрыл глаза. Целительство — снова, на этот раз на ней. Он чувствовал её кровь, её каналы, её душу. Проклятие цеплялось за плоть, как репей, но он выжигал его, нить за нитью, слой за слоем. Это было сложнее, чем с Амиром — проклятие успело уйти глубже, — но Али не отступал. Он использовал руну Очищения, вплетённую в печать «Связывание ран», и добавил к ним круг малого восстановления.

Когда чёрное пятно исчезло, он открыл глаза. Лейла была бледна, как полотно, но дышала ровно, и её аура, тусклая ещё мгновение назад, начала наливаться слабым золотистым светом.

— Жива, — прошептал он. — Жива.

— Али! — закричал Варг. — Сзади!

Али развернулся, но не успел поднять саблю — хазарин уже заносил меч. И в этот момент из сумки у пояса вылетел Зарра.

Лисёнок, маленький, серебристый, вцепился в лицо врага с таким остервенением, что тот заорал, отшатнулся, закрываясь руками. Кровь брызнула из расцарапанной щеки, и хазарин, ослеплённый болью, начал размахивать мечом наугад.

Этой секунды хватило. Али вскочил и вонзил саблю в неприкрытое горло. Удар был точным, быстрым, и враг упал, даже не вскрикнув.

Зарра упал на камни, весь в чужой крови, тяжело дыша, но живой. Али подхватил его, сунул обратно в сумку, и лисёнок, прижав уши, затих, только нос его, влажный и тёплый, тыкался в ладонь Али, проверяя, что хозяин жив.

— Твой лис, — прохрипел Варг, отбиваясь от очередного хазарина и тяжело дыша. — Он что, всегда так? Бросается на врага, как бешеный?

— Если надо — да, — ответил Али, поднимаясь и помогая Лейле встать. — Теперь ты знаешь, почему я его взял.

— Дурак ты, Али, — рыкнул Варг, но в голосе его слышалась усмешка. — Лис — это не оружие. Лис — это обуза. Кормить его, поить, вычёсывать…

— А сегодня он спас нам жизнь, — перебил Али, обводя взглядом стену. — Так что помалкивай.

Варг хотел ответить, но не успел — новый отряд хазар полез на стену, и они снова встали плечом к плечу, защищая пролом.

Они продержались до заката.

Когда последние хазары отхлынули от стен, оставив за собой горы тел, Али спустился в госпиталь.

Ноги подкашивались, голова кружилась. Метаморфизм, с помощью которого он весь день усиливал мышцы, улучшал зрение и уплотнял кожу, окончательно истощил его. Но в госпитале требовались руки. Все руки, какие только могли быть.

Центральная мечеть, превращённая в лазарет, была залита светом магических ламп. Семь сотен лежанок — вдвое больше, чем вчера, — стояли в три ряда, оставляя узкие проходы, по которым едва могли пройти санитары. Запах здесь стоял такой, что у входа выворачивало: кровь, гной, карболка, жжёная мана и сладковатый дух смерти, смешанный с ладаном, которым кадили, чтобы хоть как-то перебить эту вонь.

Нафиса аль-Джахиз, главный целитель крепости, встретила его у входа. Её лицо, изрезанное морщинами, было серым от усталости, но глаза смотрели ясно и цепко.

— Явился, — сказала она, и в её голосе не было ни упрёка, ни одобрения — только констатация факта. — Руки мой. Иди в третий сектор. Там Амина с мальчишками, каналы выжжены — сами не справляются. А у меня маг четвёртого ранга, ранение в живот, проклятие ушло в печень. Если не успею — умрёт до утра.

Али вымыл руки в медном тазу, чувствуя, как тёплая вода смывает кровь — чужую и свою. Над тазом висело маленькое зеркальце в медной оправе, и он мельком взглянул на своё отражение: лицо бледное, под глазами круги, губы потрескались, из носа запеклась кровь.

Он пошёл в третий сектор.

Здесь, в дальнем углу мечети, где когда-то был михраб, завешенный теперь грубой тканью, работали три целительницы. Амина, молодая женщина с тёмными кудрями, выбивающимися из-под платка, стояла на коленях у лежанки мальчишки лет пятнадцати. Его лицо было серым, каналы — сожжены, и он уже не кричал — только тихо, едва слышно стонал.

— Али, — Амина подняла голову, и в её глазах была такая усталость, что ему стало не по себе. — У него проклятие «сухой крови». Я очистила каналы, но они не держат ману. Если не поставить печать восстановления, он умрёт к утру. А я не могу — у меня третий ранг, для такой печати нужно как минимум два мага четвёртого, или один пятого.

— У меня второй, — напомнил Али, присаживаясь рядом.

— Знаю. — Амина усмехнулась, и в этой усмешке была горечь. — Но ты сегодня разорвал связь волхвов. Фатима рассказала. Если ты смог это, то печать восстановления — тем более. Иди сюда, я буду держать круг, ты — ставить руны.

Али кивнул. Амина начала чертить на полу круг — ровный, светящийся, с тремя рунами по краям. Али встал в центр, закрыл глаза и начал выводить печать восстановления — сложную, с семью узлами.

Мана текла медленно — накопитель опустел ещё в бою, и он использовал свою собственную. Он чувствовал, как каналы начинают ныть от перенапряжения, как голова кружится, как темнеет в глазах. Но он не останавливался. Печать ложилась на сожжённые каналы мальчика, заставляя их срастаться, открываться, впускать ману.

— Ещё немного, — шепнула Амина. — Держи.

Али открыл глаза. Печать горела ровным золотистым светом, и каналы мальчика, ещё минуту назад мёртвые, начали пульсировать в такт его сердцу.

— Жить будет, — сказал он, вытирая пот со лба.

— Магом — нет, — ответила Амина, но в её голосе не было горечи. — Но жить будет. Спасибо, Али.

— Не меня благодари. — Он поднялся, чувствуя, как дрожат ноги. — Где ещё нужна помощь?

Амина указала на лежанку в центре сектора, где лежал старый фейсал с перевязанной головой. Али подошёл, и Амина пошла за ним, держа наготове новый круг.

В четвёртом секторе, где лежали самые тяжёлые, работала сама Нафиса. Али подошёл посмотреть, как она лечит — это всегда было лучшим уроком.

Вокруг неё, в круге из семи рун, лежал маг четвёртого ранга — с ранением в живот. Нафиса не просто лечила — она творила. Её руки двигались так быстро, что казались расплывчатыми пятнами, и из них, как нити, тянулись тонкие, светящиеся линии, которые вплетались в тело раненого, зашивая разорванные сосуды, восстанавливая печень, выжигая проклятие.

— Смотри, — сказала Амина, стоя рядом. — Она использует «нить жизни». Это заклинание пятого ранга. Только магистры могут его применять. Оно требует не просто маны — оно требует воли, чтобы заставить тело жить, даже когда оно уже решило умереть.

Али смотрел, затаив дыхание. Он видел, как под кожей раненого срастаются ткани, как останавливается внутреннее кровотечение, как лицо из серого становится розовым. И всё это — за минуту. То, на что у него ушёл бы час, Нафиса сделала за несколько десятков ударов сердца.

— Четвёртый ранг, — сказал он. — Она его спасла?

— Спасла, — кивнула Амина. — Но он не сможет колдовать месяц. А может, и больше. Такое лечение выжигает каналы почти так же, как проклятие. Но он жив. А это главное.

Нафиса, закончив, подняла голову и посмотрела на Али.

— Стоишь? — спросила она, и в её голосе не было усталости — только спокойная, выверенная сила. — Иди к третьему ряду. Там женщина, ментальный ожог. Амина, помоги ему. Вдвоём справитесь быстрее.

Али кивнул и пошёл к третьему ряду.

Работа в госпитале длилась до глубокой ночи. Али лечил одного за другим: ставил печати на сломанные кости, выжигал проклятия, восстанавливал каналы. Амина работала рядом, и они координировали свои заклинания, создавая маленькие целительские круги — Али держал руны, Амина направляла ману.

Он видел, как работают другие целители: маг пятого ранга, старик с длинной седой бородой, за пять минут срастил сложный перелом бедра, который Али с Аминой делали бы час. Две женщины-целительницы третьего ранга вместе поставили круг восстановления для мага с выжженными каналами и спасли ему руку, которую уже хотели ампутировать.

К полуночи госпиталь затих. Не потому, что раненых стало меньше — их было всё так же много, — а потому, что даже самые стойкие падали от усталости. Нафиса отпустила младших отдыхать, оставив только старших.

Али вышел во двор, прислонился к холодной стене и закрыл глаза. Руки дрожали, голова кружилась, но он знал: сегодня он сделал всё, что мог.

Из дверей госпиталя вышел Юсуф. Он тащил на плече раненого, и лицо его было перекошено от напряжения.

— Али! — крикнул он, увидев его. — Ты жив!

— Жив. Ты?

— Жив, — Юсуф опустил раненого на носилки, которые подали санитары, и вытер пот со лба. — Ахмед тоже. Он в алхимической мастерской, зелья варит. Сказал, что нашёл новый рецепт заживляющего. Говорит, втрое эффективнее старого. Испытал на себе — порезался специально, чтобы проверить.

— И как?

— Действует, — Юсуф усмехнулся. — Но Ахмед теперь ходит с перевязанным пальцем и ругается, что зелье жжётся. Говорит, надо добавить мятного масла для вкуса.

Али улыбнулся. Усталость немного отступила.

— Передай ему, что я хочу посмотреть рецепт. И скажи, чтобы не спалил мастерскую.

— Передам. — Юсуф кивнул и пошёл обратно в госпиталь.

Али поднялся на стену.

Луна стояла высоко, и её холодный свет заливал степь, делая её серебряной, чужой, неживой. Костры хазар горели далеко, но Али, усиливая зрение метаморфизмом, видел их отчётливо. Огней было меньше, чем утром, но они всё ещё горели.

И вдруг среди них вспыхнул новый огонь — синий, холодный, такой яркий, что на мгновение осветил всю равнину. Али почувствовал, как его каналы отозвались глухой болью.

Что это? — подумал он, но ответа не было.

****

В шатре Курултая было тихо.

Джэбэ — Стрела — сидел на почётном месте, скрестив ноги, и слушал доклад тысячников. Его лицо, освещённое мерцающим огнём костра, не выражало ничего. Ни гнева, ни разочарования, ни надежды. Только спокойное, почти скучающее внимание.

— Потери: пять тысяч всадников, двести шаманов, трое волхвов, — докладывал старейшина Кара-Буги, и его голос дрожал. — Темір-Тоқтау рассеян. Ақ-Сұңқар отступил. Жылан-Тәңірі… уничтожен. Волхвы мертвы.

— Город не пал, — сказал Джэбэ, и это было не вопросом, а утверждением.

— Не пал, — подтвердил старейшина.

Джэбэ молчал долго, очень долго. Тишина в шатре стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.

— У них есть сильные маги, — наконец сказал он, и в его голосе не было осуждения — только спокойный, холодный анализ. — Белый шаман Шаммас. Маг земли Фаррух.

Он поднялся, и все в шатре встали вместе с ним.

— Великий Хан узнает об этом, — сказал он. — Он решит, что делать с теми, кто не смог выполнить его приказ. А пока… — он повернулся к выходу, и его тень, падая на войлочный пол, вдруг стала огромной, непомерной, заполнила собой весь шатёр. — Готовьтесь. Через три дня прибудет подкрепление. Десять тысяч всадников. Сто шаманов. Два волхва.

Он помолчал, и его глаза, узкие, как щели, обвели лица старейшин.

— Великий Хан не любит ждать. И он не любит тех, кто обещает, но не делает.

Он вышел. Всадники его, всё это время стоявшие неподвижно, развернулись и ушли вслед за ним, и в степи снова стало тихо.

В шатре Курултая воцарилась тишина, такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом.

****

Али сидел на стене, глядя в степь. Костры хазар горели ровно, без прежней ярости, но он знал — это затишье перед бурей.

Лейла нашла его через час. Она поднялась на стену неслышно, как тень, и только запах жасмина выдал её раньше, чем он обернулся. На ней было чистое платье, но под правым плечом проступало тёмное пятно — кровь просочилась сквозь повязку.

— Тебе надо лежать, — сказал Али, хотя знал, что она не послушает.

— Я уже лежала, — ответила Лейла, садясь рядом. — Надоело.

Она положила голову ему на плечо, и он обнял её, чувствуя, как её тело, ещё слабое после ранения, прижимается к нему.

— Я боялась, — сказала она тихо. — Когда они прорвались… я думала, что не увижу тебя больше.

— Увидела.

— Увидела. — Она помолчала, потом добавила: — Амир сказал, что хочет назначить тебя на командную должность.

— Сказал.

— Это хорошо?

Али посмотрел на звёзды. Они были огромными, яркими, и в их холодном свете стена, крепость, война — всё казалось маленьким, незначительным. И в то же время — огромным, потому что здесь, на этой стене, решалась судьба не только Ак-Сарая, но и всех, кто остался за его стенами.

— Это значит, что мы выжили, — сказал он. — Сегодня. А завтра — новый бой.

Лейла не ответила. Она уснула, и её дыхание стало ровным, спокойным.

Али смотрел на степь, где горели костры хазар, и думал о том, что война только начинается. Но сегодня, в эту ночь, они были живы. И этого было достаточно.

Зарра высунул мордочку из сумки, чихнул, сворачиваясь клубком у него на коленях. Али погладил лисёнка по голове.

— Ты сегодня был храбрецом, — прошептал он. — Настоящий воин.

Лисёнок фыркнул, словно говоря: «Я всегда храбрец», и заснул.

Али поднял глаза к небу. Где-то там, за степью, за горами, за бесконечными просторами, сидел человек, которого называли Великим Ханом, и смотрел на юг, туда, где лежали богатые города, полные золота и магии.

Мы выдержим, — подумал Али. — Иншалла, выдержим.

Но в глубине души он знал: главные испытания ещё впереди.