Рассвет над Ак-Сараем был похож на медленно заживающую рану. Небо, ещё час назад багровое, теперь наливалось бледной желтизной, и в этом свете крепость казалась выцветшей, старой, уставшей. Погребальные костры догорали у восточной стены, и ветер, вечный хозяин степи, разносил пепел над кварталами, оседая на крышах, на стенах, на лицах тех, кто вышел встречать новый день.

Али вынырнул из тяжёлого, без сновидений сна от того, что его трясли за плечо.

— Вставай, — голос Варга был хриплым, но бодрым. — Амир на стене ждёт. Говорит, у него для тебя учение.

Оборотень сидел на корточках у лежанки. Его глаза — жёлтые, с вертикальным зрачком — ещё не окончательно приняли человеческий облик и светились в полумраке казармы. Шерсть на загривке топорщилась, но в голосе не было тревоги — только то особое, звериное нетерпение, которое у Варга всегда означало интерес.

Али сел, потёр лицо. Тело ломило, мышцы ныли, но накопитель на поясе, пустой ещё вчера, сегодня слабо пульсировал. Устаз Тахир, старый маг-алхимик, отвечавший за распределение маны в крепости, за ночь успел наполнить малые накопители, раздав их магам по спискам. Худой, с вечно дрожащими руками, но острым умом, он работал без отдыха с самого начала осады, и говорили, что его запасы зелий и кристаллов уже трижды спасали защитников от полного истощения. Али знал, что Тахир отдал и свой личный запас. Цена выживания здесь измерялась не в золоте.

— Амир, что не спит? — спросил он, натягивая рубаху.

— Амир вообще спит редко, — Варг усмехнулся, обнажив клыки. — Говорит, что выспится на том свете. Пошли.

Они вышли во двор. Город оживал. Санитары выносили из госпиталя тела тех, кто не пережил ночь, складывая их у стены в ожидании погребального костра. Женщины в чёрном молча сидели на корточках, и их тишина была страшнее любого крика. Маги восстанавливали руны на стенах — их лица, серые от усталости, были сосредоточены, и каждый жест требовал усилий, которых у них уже не было.

На северной стене Амир стоял один. Левая рука его была на перевязи, но он не обращал на это внимания, глядя в степь, где на горизонте дымились костры хазар. Их стало больше — вчера было меньше, сегодня больше. Подкрепление прибыло.

— Ты спал? — спросил Али, подходя.

— Спал, — ответил Амир, не оборачиваясь. — Сидя. На войне это быстро учишь. — Он помолчал, потом добавил: — Знаешь, что я понял за эту ночь, Али? Мы выиграли битву. Но войну мы проиграли. Они пришлют новых. А у нас мана на исходе. Городской источник питает стены и накопители, но после вчерашнего он выжат. Восстановится только через пять дней. Без него мы — как свечи без фитиля.

— Я знаю, — ответил Али. — Шаммас сказал на совете.

— Шаммас сказал одно. А я скажу другое. — Амир наконец повернулся. Его лицо, изрезанное шрамами, было спокойно, но в глазах горел тот холодный, расчётливый огонь, который Али видел только у старых воинов. — Ты вчера спас мне жизнь. И не только мне. Я видел, как ты работал. Ты не просто маг. Ты чувствуешь бой. Но ты расходовал себя как бездонную бочку. Мана кончилась, а ты всё бился. Это не магия. Это другое. Это то, что в моей земле называют кут. Жизненная сила. Она есть в каждом, но мало кто умеет её использовать. А в тебе её... много. Я научу тебя не тратить её зря.

— Я учился у тебя, — сказал Али.

— Учился — да. — Амир усмехнулся, и в этой усмешке было что-то тёплое. — Но то, что у тебя есть, не учат. Это дар. И сегодня я покажу тебе, как им пользоваться. Не так, как ты делал это раньше — интуитивно, на ощупь. А осознанно.

Он повёл Али на пустырь за стенами, туда, где ветер гонял песок и не было никого. Только степь, небо и они.

— Ты вчера менял своё тело, — сказал Амир, останавливаясь. — Усиливал зрение, уплотнял кожу. Это не магия в привычном смысле. Это другое. В моей земле это называют кут. В Индии — прана. В Поднебесной — ци. Это жизненная энергия. Она течёт во всём живом. И у тебя её много. Очень много.

— У меня девять центров, — сказал Али. — Аль-Гураб открыл их.

— Центры — это вместилища, — Амир покачал головой. — Но не источник. Источник — ты сам. Твоя душа, твоя воля, твоя жизнь. Мана — это сила внешняя, её даёт источник, земля, воздух. А прана — твоя. Она всегда с тобой. Даже если накопитель пуст, даже если источник иссяк, она остаётся.

Амир закрыл глаза, и Али увидел, как тело его начало светиться. Слабое, золотистое свечение облегало его, как вторая кожа, делая очертания резкими, почти нереальными. Это не было похоже на магию — в магии всегда было что-то чужое, пришедшее извне. Здесь было только тело, только воля, только жизнь, сжатая в кулак.

— Это доспехи воли, — сказал Амир, открывая глаза. — Прана выходит наружу, уплотняется, становится доспехом. Сильнее любой кольчуги. Но требует воли и сосредоточения. Попробуй.

Али закрыл глаза. Он чувствовал тепло в груди, там, где, как говорил Амир, текла его собственная, родная сила. Не мана — она была другой, холодной, текучей. Эта была горячей, живой, пульсирующей в такт сердцу.

Он попробовал направить её наружу. Сначала ничего не получалось — прана выходила, но рассеивалась, таяла, не находя формы. Амир наблюдал, не мешая.

— Не толкай её, — сказал он наконец. — Представь, что она — вода. А ты хочешь, чтобы вода стала льдом. Это не мгновенно. Это требует времени и воли. Не дави — удерживай.

Али попробовал снова. Медленно, терпеливо. Прана текла из груди, облекала плечи, грудь, живот. Свет стал ярче, плотнее. Он чувствовал, как она уплотняется, становится твёрдой, почти осязаемой.

— Держи, — сказал Амир.

Али держал. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Потом силы кончились, свечение погасло, и он выдохнул, чувствуя, как кружится голова.

— Для первого раза — хорошо, — Амир кивнул. — Теперь дальше.

Он вытащил свой меч — тяжёлый, двуручный, покрытый рунами, которые слабо светились даже при дневном свете. Протянул Али.

— Влей в него свою силу. Не ману — прану. Чувствуй клинок как продолжение тела.

Али взял меч. Он был тяжёлым, но в руках лежал удобно, словно ждал этого мгновения. Али закрыл глаза, и прана потекла по рукам, в ладони, в металл. Клинок засветился — слабо, но ровно.

— Хорошо, — сказал Амир. — Теперь — удар. Не рукой, не мечом — волей. Представь, что ты хочешь разрезать воздух на той стороне пустыря. И сделай это.

Али встал в стойку, занёс меч, вложил в удар всю волю, всю прану, которая ещё оставалась в нём. Клинок описал дугу, и из него вырвался слабый, едва заметный золотистый срез. Он долетел до соломенного чучела, стоявшего в двадцати шагах, и оставил на нём тонкую, почти незаметную царапину.

— Будешь тренироваться, — сказал Амир без насмешки. — У тебя есть дар, Али. Не только к магии. К пране. Ты чувствуешь её так, как чувствуют те, у кого она течёт в крови поколениями. Это редкость.

Они тренировались до полудня. Али учился удерживать доспех воли, выпускать слэши праной, чувствовать, как энергия течёт по телу, подчиняясь воле. К концу занятия он мог держать доспех минуту, а срезы — долетать до цели, оставляя заметные царапины.

— Хватит, — сказал Амир, когда Али, выдохшись, опустился на песок. — Теперь ты знаешь, что это такое. Дальше — практика. Каждый день. Пока не войдёт в плоть.

Али кивнул, тяжело дыша. Он чувствовал себя так, будто заново родился. Или впервые понял, что значит быть живым.

В госпитале было тихо. Не потому, что раненых стало меньше — их было всё так же много, — а потому, что даже стоны умирающих звучали приглушённо, словно сама мечеть, превращённая в лазарет, вбирала в себя боль, не давая ей вырваться наружу.

Али работал с утра. Нафиса, главный целитель, встретила его коротким кивком и сразу повела в третий сектор, где лежали самые тяжёлые. Он заметил, что она смотрит на него иначе, чем раньше. Не как на ученика, которому нужно показывать каждое движение. Как на равного, который может взять на себя часть её ноши.

— Здесь трое, — Нафиса остановилась у первой лежанки. — У одного проклятие ушло в печень. Второй — ментальный ожог, не выходит из транса. Третий — сожжённые каналы. Того мальчишку, что ты спас вчера, уже выписали. — Она посмотрела на Али. — Справишься?

— Справлюсь, — ответил он, хотя чувствовал, что прана после утренней тренировки ещё не восстановилась.

Он начал с первого. Маг четвёртого ранга, мужчина лет сорока, лежал с закрытыми глазами, и лицо его было серым, как старая зола. Проклятие расползалось от раны в боку к печени, и Али видел это — не глазами, а тем новым, только что открытым чувством, которое Амир называл праной. Чёрные нити тянулись к жизненно важному органу, и если не остановить их сейчас, через несколько часов они сожрут его изнутри.

Али закрыл глаза. Он чувствовал чужое тело, чужую боль, чужую жизнь. Руны, которые он выучил в академии, ложились на рану одна за другой — печать Очищения, печать Связывания, круг малого восстановления. Но этого было мало. Проклятие было старым, глубоким, оно въелось в плоть, как корень в землю.

Тогда он сделал то, чему научился сегодня утром. Он направил в тело раненого не ману — прану. Свою, родную, горячую. Она потекла по его рукам, влилась в каналы мага, и чёрные нити, встретившись с ней, начали таять, как лёд под солнцем.

Али открыл глаза. Проклятие исчезло. Раненый дышал ровно, лицо порозовело.

— Что это было? — спросила Амина, стоявшая рядом. Она только что закончила перевязку и подошла посмотреть. — Я видела свет. Не магический. Другой.

— Прана, — ответил Али. — Жизненная энергия. Я только учусь.

— Учись быстрее, — сказала Нафиса, подходя. Она проверила пульс раненого, заглянула под повязку, одобрительно хмыкнула. — Нам такие нужны.

Следующие два часа Али работал без отдыха. Ментальный ожог он снял техникой, которой учил его Рашид ещё в Сарандии, вплетая в неё прану, чтобы успокоить разум, вернуть сознание в тело. Сожжённые каналы восстанавливал печатью, которую использовал вчера, но теперь быстрее, увереннее, чувствуя каждую нить, каждую трещину.

В третьем секторе, куда Нафиса отправила его после обеда, лежали в основном фейсалы, раненные в ночной вылазке. Али работал рядом с Аминой, и они быстро нашли общий ритм: она ставила круги стабилизации, он выжигал проклятия и восстанавливал ткани. К вечеру они вдвоём спасли семерых, которых другие целители уже списали.

Особенно тяжело пришлось с молодым фейсалом по имени Тахир. Ему раздробило плечо магическим ударом, и осколки кости впились в лёгкое. Амина держала круг, не давая раненому задохнуться, а Али, собрав всю свою прану, буквально вытягивал осколки, один за другим, чувствуя, как они царапают его ментальные пальцы. Когда последний кусочек кости лёг в медную чашу, у Али потемнело в глазах, но он удержался и наложил печать восстановления на лёгкое.

Тахир открыл глаза, посмотрел на него мутным взглядом и прошептал: «Жив?»

— Жив, — ответил Али, вытирая пот со лба. — Но плечом махать не советую.

— Обойдусь, — фейсал слабо улыбнулся и снова провалился в сон.

К полудню следующего дня Али вылечил всех троих, назначенных Нафисой, и ещё пятерых, которых подкладывали ему санитары. Нафиса, проверявшая его работу, только кивнула.

— У тебя уровень не ниже третьего ранга, Али, — сказала она. — Знания — четвёртого. Я не знаю, как ты этому научился за полгода, но... — она помолчала, глядя на его руки, — не останавливайся. Завтра жду с утра. Будешь работать в четвёртом секторе, с самыми тяжёлыми.

— Хорошо, госпожа Нафиса, — ответил Али, чувствуя, как гудит спина, а руки мелко дрожат.

Мастерская Фархада помещалась в подвале восточной башни. Когда-то здесь были склады зерна, но техномант, прибывший в Ак-Сарай с караваном, выпросил у коменданта эти помещения, обещая, что его големы спасут не один десяток жизней. Обещание он сдержал — пять железных тварей, выпущенных на стены во время штурма, выкосили больше духов, чем полк фейсалов.

Но битва оставила след и на них.

Али спустился в подвал после госпиталя. Фархад сидел на корточках перед големом-пауком. Лицо его, перепачканное машинным маслом и копотью, было мрачнее тучи. Две медные лапы, вырванные с корнем из суставов, валялись рядом, а в корпусе зияла глубокая трещина, из которой сочилась голубоватая, светящаяся жидкость — охлаждающий раствор, питавший магическое ядро.

— Пришёл поглазеть? — спросил Фархад, не поднимая головы. — Или помочь? Второе предпочтительнее, но первое — вероятнее.

— Помочь, — ответил Али, присаживаясь рядом.

Фархад поднял голову. Глаза его, увеличенные толстыми линзами очков, смотрели с сомнением.

— Ты не техномант. Руны на стали — это не то же самое, что руны на камне.

— Я читал ваши книги, — сказал Али. — Те, что в библиотеке. «Основы техномантии», «О сочетании магии и металла», «Трактат о магических сплавах». И ещё те, что в закрытом отделе, дед Умар давал. Переводы с древнего, которые вы сделали.

Фархад усмехнулся — впервые с тех пор, как Али его увидел.

— Читал, значит. Ну что ж, покажи.

Он протянул Али инструмент — тонкую кисть с медным наконечником, которой наносили руны на металл.

— Вон там, на корпусе, три руны вышли из строя. Защита, стабилизация, питание. Восстановишь — будем считать, что ты действительно что-то понял из моих книг.

Али взял кисть. Металл под пальцами был холодным, гладким, и руны, которые он видел на страницах трактатов, теперь лежали перед ним живыми, повреждёнными, требующими его внимания.

Он начал с руны Защиты. Пальцы выводили линии ровно, уверенно — не так, как в первый раз, когда он учился чертить руны на бумаге, а так, как будто делал это всю жизнь. Мана текла из рук в кисть, в металл, заставляя линии светиться голубым — обычным светом магии.

Фархад, наблюдавший за его работой, присвистнул.

— Чисто работаешь. Для самоучки — очень чисто.

— Учителя были хорошие, — ответил Али, не отрываясь.

Руна Защиты легла ровно. Али перешёл к стабилизации, потом к питанию. Каждая руна требовала концентрации, внимания, маны. К концу третьей у него слегка кружилась голова, но он не останавливался, пока последняя линия не замкнулась, и корпус голема не засветился ровным, спокойным светом.

— Готово, — сказал он, откладывая кисть.

Фархад осмотрел работу долго, тщательно, водя пальцем по каждой линии. Потом встал, посмотрел на Али и сказал:

— Я не знаю, где ты этому научился, но... — он протянул руку, и Али пожал её. — Если выживешь, приходи ко мне в мастерскую после войны. Научу большему.

— Обязательно, — ответил Али.

Они работали до вечера. Али помогал чинить лапы паука, восстанавливать руны на корпусе человекоподобного голема, который получил трещину в грудной пластине, настраивать магические ядра, которые перегрелись во время боя. К закату все пять големов снова стояли на ногах, готовые к бою.

Фархад, глядя на них, сказал:

— Это хорошо. Завтра, может, и не понадобятся. А послезавтра — обязательно.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, Али собрал свой отряд на пустыре за восточной стеной. Джавад, назначивший его командиром «пятёрки» после той вылазки, где Али проявил себя, выделил ему четверых бойцов: Варг, старый знакомый, вошёл в отряд без лишних слов; Тарик, молодой фейсал с изрезанным шрамом лицом, с которым Али делил казарму; Хаким, маг поддержки из Сарандии, спокойный, рассудительный, с цепким взглядом; и Усама, лучник-полукровка, тихий и сосредоточенный. Пятым был сам Али.

— Сегодня работаем над связкой, — сказал он, окидывая взглядом своих бойцов. — Варг, ты прикрываешь фланги. Тарик, вторая линия, копьё. Хаким, ставишь круги стабилизации, если мана начнёт перегреваться. Усама, ты на возвышении, держишь стрелков врага. Я в центре. Задача — отбить атаку с трёх сторон. Начинаем.

Они тренировались до изнеможения. Али отрабатывал телекинез, используя тонкую серебряную нить, купленную у Фархада ещё в Сарандии. Нить, вплетённая в кристалл-накопитель, позволяла управлять предметами с точностью, недоступной обычной магии. Сначала он поднимал камни, вращая их вокруг себя, потом — сразу три, заставляя их летать по сложной траектории, не сталкиваясь друг с другом. К концу часа он мог удерживать пять камней одновременно, хотя голова шла кругом от напряжения.

— Неплохо, — бросил Тарик, наблюдая, как камень, послушный воле Али, описывает петлю и врезается в соломенное чучело. — Но в бою надо быстрее. Там не будет времени крутить.

— Знаю, — ответил Али, вытирая пот. — Потому и тренируюсь.

Потом была стихийная магия. Али выходил на середину круга, и Хаким, держа защитный полог, бросал в него огненные шары и ледяные иглы. Али уклонялся, ставил щиты, отвечал молниями и воздушными толчками. Варг, сидевший в стороне, иногда бросал короткие замечания: «Медленно», «Слишком широкий замах», «Не экономь ману — экономить будешь, когда враг на плечах сидеть будет».

Особое внимание Али уделял метаморфизму. Уже во время тренировок он учился менять форму пальцев, удлиняя ногти до состояния коротких когтей — это позволяло ему крепче держать оружие и наносить неожиданные удары в ближнем бою. Он уплотнял кожу на предплечьях, делая её почти неуязвимой для обычных стрел, и тренировал зрение, чтобы видеть ауры врагов даже в сумерках.

— Смотри, — сказал ему однажды Амир, наблюдавший за тренировкой. — Метаморфизм — это не просто усиление. Это умение стать тем, кем нужно в данный момент. Ты должен чувствовать своё тело до последней клетки. Каждую мышцу, каждую кость. Тогда изменение будет происходить мгновенно, без задержки.

Али попробовал. Сосредоточился, представил, как его правая рука становится чуть длиннее, чтобы достать до противника на полшага раньше. Кость заныла, но вытянулась. Рука удлинилась на два пальца, и он тут же вернул её в обычное состояние.

— Уже лучше, — одобрил Амир. — Тренируй каждый день. В бою это может спасти жизнь.

После полудня Али отрабатывал фехтование с Тариком и Варгом. Варг нападал с звериной яростью, Тарик прикрывал, действуя копьём. Али использовал трофейную хазарскую саблю, и под руководством Амира его движения становились всё более точными, экономными. Он уже не рубил сплеча, а бил коротко, жёстко, вкладывая в удар не только силу, но и прану, отчего клинок светился слабым золотистым светом.

— Хорошо, — сказал Амир после очередной схватки. — Теперь ты не просто маг, который умеет держать меч. Ты воин. Запомни это.

Лейла ждала его на южной стене, там, где они всегда встречались. Ветер трепал её волосы, и она не прятала их, не закутывалась в платок — стояла, глядя в степь, и в свете заходящего солнца её профиль казался вырезанным из слоновой кости.

— Ты сегодня не приходил, — сказала она, когда он сел рядом.

— Был в госпитале. Потом у Фархада. Потом тренировал отряд.

— Я знаю. — Она повернулась к нему. — Амир сказал. Он сказал, что ты учишься новому?

— Прана. Жизненная энергия.

Она кивнула. Потом взяла его за руку, провела пальцами по шрамам на ладони — следам ритуалов аль-Гураба, которые не зажили до конца.

— Я сегодня тоже училась, — сказала она. — Нафиса показала, как лечить ментальные ожоги. Сказала, что у меня есть дар. Что я могу чувствовать чужую боль.

— И чувствуешь?

— Сейчас — твою. — Она подняла глаза. — Ты устал. Не просто телом. Душой. Ты думаешь о том, что будет завтра, послезавтра.

Али не ответил. Она была права.

— Я не хочу больше ждать, — сказала Лейла, и голос её дрогнул. — Не хочу, чтобы завтра кто-то сказал мне, что ты не вернулся со стены. Что я не успела, не сказала, не...

Она не договорила. Али притянул её к себе, и её губы, горячие, солёные от слёз, прижались к его губам. Он чувствовал, как её тело дрожит — не от холода, не от страха, от того, что она сдерживала так долго, что не могла больше.

— Пойдём, — прошептала она, отстраняясь. — Не здесь.

Башня связистов была пуста. Девушки, работавшие там, разошлись по казармам, и только на нижнем этаже дежурил старый маг, который даже не поднял головы, когда они прошли мимо.

Комната Лейлы была маленькой, тесной, но в ней пахло жасмином, и на столе горела масляная лампа, отбрасывая тёплый, неровный свет. Лейла закрыла дверь на засов, повернулась к нему.

— Раздевайся, — сказала она, и в её голосе не было кокетства — только то, что остаётся, когда слова кончаются.

Али снял рубаху. Она провела пальцами по его груди, по животу, по шрамам, которые Аль-Гураб оставил, открывая центры. Каждый шрам она трогала так, словно хотела запомнить, выучить наизусть.

— Больно было? — спросила она.

— Сначала — да. Потом привык.

— Не надо привыкать к боли, — она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Надо помнить, что она была. Чтобы ценить, когда её нет.

Она сняла платье. Под ним была только тонкая рубашка, и ткань не скрывала того, как её тело отзывается на его близость. Али обнял её, чувствуя, как её руки скользят по его спине, как её дыхание становится чаще, как она прижимается к нему всем телом, словно боится, что он исчезнет, растворится, уйдёт на стену и не вернётся.

— Я хочу тебя, — прошептала она, и в этом шёпоте было всё: страх, надежда, желание, чтобы этот миг длился вечно. — Сейчас. Здесь. Не ждать больше.

Он поцеловал её, и она ответила — жадно, отчаянно, вкладывая в поцелуй всё, что не могла сказать словами. Её пальцы запутались в его волосах, её тело выгнулось навстречу, и он чувствовал, как её сердце бьётся в такт его собственному.

Они упали на лежанку, и в тот же миг масляная лампа на столе, словно стесняясь их близости, погасла, окутав комнату спасительной темнотой. В темноте остались только запах жасмина, её дыхание, её руки, её губы. Али целовал её шею, плечи, грудь, и она тихо стонала, выгибаясь под ним, и в каждом её движении было то, что не требует слов.

— Не уходи, — прошептала она, когда он вошёл в неё. — Не уходи никогда.

— Я здесь, — ответил он, чувствуя, как её тело принимает его, как её руки обвивают его спину, как её бёдра прижимаются к нему в такт каждому движению. — Я здесь.

Они лежали в темноте, и её голова покоилась у него на груди. Её пальцы чертили узоры на его коже, и он чувствовал, как она успокаивается, как возвращается к жизни, которая была до всего этого.

— Я никогда не думала, что это будет так, — сказала она тихо.

— Как?

— Хорошо. — Она подняла голову, посмотрела на него. — Я думала, что буду бояться. Что будет больно. Но с тобой... с тобой не больно. С тобой — как будто я всю жизнь ждала этого момента.

Али поцеловал её в лоб.

— Я тоже ждал. Только не знал.

Она улыбнулась, прижалась к нему, и в темноте он чувствовал, как её дыхание становится ровным, как она засыпает, убаюканная теплом его тела.

Он лежал, смотрел в потолок, где плясали тени от догорающей лампы, и думал о том, что завтра будет новый день. А послезавтра — новый бой. Но сейчас, в эту ночь, у него есть она. И этого достаточно.

На рассвете отряд выступил за стены. Джавад вёл основную группу, но в его распоряжении были и бойцы из «пятёрки» Али. Варг, Тарик, Хаким и Усама шли вместе с ними — это была первая полноценная вылазка, где Али командовал своими людьми. Джавад, наблюдая за тем, как Али распределяет позиции, лишь молча кивнул, давая понять, что доверяет. Задача была простой — оценить силы врага, увидеть подкрепление, понять, когда начнётся новый штурм.

Они залегли в низине за полфарсаха от стана. Джавад молча развернул на земле кусок старого, выцветшего войлока, покрытый рунами.

— Плащ-невидимка, — шепнул он. — Старая вещь, держит не больше часа, но нас не увидят ни люди, ни духи. Али, твоя очередь. Смотри и запоминай.

Али усилил зрение — прана потекла к глазам, хрусталики изогнулись, и картинка приблизилась, стала чёткой, почти осязаемой. Рядом с ним Варг замер, принюхиваясь, а Тарик молча перезарядил арбалет, готовый в любой момент прикрыть отход.

Он видел новые шатры — их были сотни, чёрные, серые, бурые, с вымпелами родов. Видел всадников, которые разбивали лагерь, распрягали коней, точили сабли. Видел шаманов — они собирались в круг у большого костра, и их бубны ещё молчали, но уже ждали своего часа.

И он видел волхвов.

Они стояли отдельно, в отдалении от остальных, в чёрных балахонах, расшитых серебряными змеями. Их было двое — новых, тех, кто пришёл с подкреплением. Они чертили на земле круг, и в центре круга горел синий огонь — тот самый, который Али видел прошлой ночью.

— Что это? — спросил Варг, и его голос был тихим, но напряжённым.

— Не знаю, — ответил Али. — Но это не похоже на магию хазар.

Он присмотрелся. В центре синего огня стояла фигура — высокая, худая, в длинном плаще, с лицом, скрытым капюшоном. Руки её, покрытые рунами, были подняты к небу, и синее пламя не жгло — оно замораживало, превращая воздух вокруг в иней, оседающий на траве, на камнях, на лицах волхвов, склонившихся перед ней.

— Это не хазарин, — сказал Амир, который тоже смотрел, прищурившись. — Это кто-то с востока. Из-за степи.

— Чингизиды привезли своего мага, — добавил Джавад. — Шаммас говорил, что такое может случиться. Они сильны. Опасны. И мы не знаем, на что они способны.

Али смотрел на фигуру в синем пламени, и в груди у него холодело. Он чувствовал её силу — не как ману, не как прану, а как что-то древнее, чужое, то, чему не место в этом мире. И он знал: если этот маг вступит в бой, Ак-Сарай не выдержит.

— Нам нужно вернуться, — сказал он. — Шаммас должен знать.

Джавад кивнул и подал знак к отходу. Али, прикрывая тыл вместе с Варгом, последним покинул низину. В степи было тихо, но он чувствовал спиной чужой взгляд.

****

Шаммас слушал, не перебивая. Когда Али закончил, он долго молчал, глядя в карту, разложенную на столе.

— Ты уверен? — спросил он наконец.

— Да, достопочтенный магистр, — ответил Али, низко склонив голову. — Я видел его своими глазами. Он сильнее волхвов, и он не из степи.

Шаммас, чья кожа цвета тлеющих углей, казалось, излучала ещё больше жара, чем обычно. Его золотые глаза сузились, и Али почувствовал, как аура шестого ранга давит на плечи, проверяя его на прочность. Он выдержал, не поднимая взгляда.

— Чингизиды, — сказал верховный маг крепости Фаррух, сидевший в углу. Он был магом земли пятого ранга, и его спокойный, тяжёлый взгляд внушал уважение. — Я слышал о них. Они приходят с востока, и с ними приходят их маги. Те, кто говорит с духами, которых мы не знаем.

— Тогда мы должны ударить первыми, — сказал Джавад. — До того, как они завершат ритуал.

— Не выйдет, — ответил Фаррух, покачивая головой. — Их шаманы подготовятся. Они ждут нас.

В комнате повисла тишина. Старый командир гарнизона, молчавший до этого, кашлянул:

— А может, просто выждать? Стены у нас крепкие. Пусть сунутся — сами головы сложат.

— Они не сунутся, — возразил Амир, и в его голосе слышалась усталая решимость. — Они будут бить магией, пока стены не рухнут. А без маны мы — мишени.

— Так что же ты предлагаешь? — спросил командир, раздражённо барабаня пальцами по столу.

Али смотрел на карту, на синие линии, обозначающие реку, на чёрные — расположение хазар. И вдруг его осенило.

— Они сами выбрали это место, — сказал он, обращаясь к Шаммасу.

— Что? — Шаммас поднял голову.

— Лагерь. Они разбили его здесь, потому что здесь удобно. Вода близко, сухая земля, ровное место для конницы. Но это же место... — он замолчал, вспоминая слова Фарруха в мастерской. Техномант тогда, чиня голема, обронил: «Хорошо, что хазары не знают, что у нас под ногами. Если бы они стали лагерем на старом русле реки... но они умнее». — У нас есть ритуал. Подземный. Фархад говорил о старом русле. Они стоят на нём.

Фаррух медленно кивнул.

— Есть. Мы готовили его на случай, если хазары подойдут слишком близко. Ловушка под их лагерем. Если её активировать, земля раскроется, и мана из источника хлынет наружу.

— Она сожжёт их, — сказал Али.

— Не сожжёт. — Фаррух покачал головой. — Но выжжет магию. Шаманы потеряют связь с духами. Волхвы не смогут колдовать. Их армия станет просто армией.

— Тогда почему мы не использовали это раньше? — спросил Джавад.

— Потому что это одноразовая ловушка. Если мы активируем её сейчас, она не сработает, когда понадобится снова. — Фаррух посмотрел на Шаммаса. — Но если их новый маг сильнее, чем мы думали... может, стоит.

Шаммас молчал. Командир гарнизона хмурился, Амир сжимал рукоять меча, Джавад ждал. Наконец Шаммас поднял голову.

— Готовьте ритуал, — сказал он, и в его голосе была сталь. — Если их новый маг вступит в бой — мы активируем ловушку. Если нет... подождём.

— А если они не станут ждать? — спросил командир. — Если ударят завтра?

— Тогда нам придётся держаться, — ответил Шаммас. — Как держались до сих пор.

Али вышел из штаба. На стене его ждала Лейла.

— Ты вернулся, — сказала она, и в её голосе было столько тепла, что у него перехватило дыхание.

— Вернулся, — ответил он.

Она взяла его за руку, и они пошли к астральной башне связистов, где их никто не ждал, но где они могли побыть вдвоём, украсть у войны ещё одну ночь.

Утром Али стоял на стене и смотрел на степь. Костры хазар горели ровно, без прежней ярости, но он знал — это затишье перед бурей. Через два дня, может, через три, они пойдут на штурм. С новыми силами, с новыми шаманами, с новым магом в синем.

К нему подошёл Амир. Левая рука его была уже не на перевязи — он двигал ею, хотя и с трудом.

— Смотри, — сказал он, показывая на степь. — Они ждут. Ждут, когда мы ослабнем. Когда мана кончится. Когда страх сожрёт нас изнутри.

— Мы не ослабнем, — ответил Али.

— Не ослабнем, — согласился Амир. — Но нам нужен план. Не просто ждать их удара. Самим ударить. Ты говорил, что видел их мага?

— Видел.

— Тогда мы можем его отыскать. Если мы нанесём удар до завершения ритуала, они лишатся своего главного козыря.

— Амир, — сказал Али, — это самоубийство.

— Может быть, — Амир усмехнулся. В его улыбке было что-то пугающее и жестокое. — Но если не сделаем этого, погибнем все.

Они стояли на стене, глядя на степь, и ветер, вечный хозяин этих мест, свистел в камнях, как будто предупреждая: время уходит.

Вечером Али снова был с Лейлой. Они лежали в темноте, и она гладила его грудь, чертила пальцами линии на его коже, и в каждом её прикосновении было что-то от прощания.

— Ты завтра уходишь? — спросила она.

— Да.

— Я знала. — Она помолчала, потом добавила: — Вернись. Обещай мне.

— Обещаю.

Она прижалась к нему, и он обнял её, чувствуя, как её сердце бьётся в такт его собственному. И в этот момент, когда за окном выли шакалы, а в степи горели костры врага, он знал: он должен вернуться. Ради неё. Ради всех, кто остался здесь. Ради себя.

Зарра высунул мордочку из сумки, чихнул и снова зарылся в складки. Али погладил лисёнка, и в темноте комнаты, пахнущей жасмином и близостью, он вдруг почувствовал себя почти спокойным.

Завтра будет новый бой. А сегодня — сегодня он жив. И этого достаточно.