Небо над степью встретило их багрянцем.

Алексей не сразу понял, что это не заря. Край горизонта полыхал ровным, густым огнём — там, где хазарские шаманы жгли сухую траву, чтобы очистить пространство перед войском. Дым поднимался к небу тяжёлыми, маслянистыми столбами, и ветер тянул его к крепости, накрывая степь зловещей пеленой, сквозь которую солнце казалось медным, запёкшимся кругом.

Караван вышел из магического тоннеля на рассвете третьего дня. Мир расправлялся вокруг них с мучительной медлительностью, словно нехотя отпуская из сжатого пространства. Алексей сидел в седле, вцепившись в луку, и чувствовал, как воздух густеет, наливается тяжестью, как возвращаются запахи — дым, полынь, сухая степная трава и что-то чужое, острое, металлическое, отчего ноздри раздувались, а сердце начинало биться чаще.

— Благословен Аллах, растянувший землю и разорвавший ткань пространства для верных своих, — проговорил старый фейсал по имени Кадир, ехавший рядом с Джавадом, и голос его звучал как молитва, выдыхаемая на ветер. — Три дня в утробе магии — и мы там, где другие идут три недели. Слава Шаммасу ибн-Джафару, что сжал для нас дорогу.

— Слава тем, кто проведёт нас обратно, — отозвался Джавад, и в голосе его не было торжества, только усталая решимость человека, который слишком много раз видел эту дорогу.

Алексей поднял голову и впервые увидел Ак-Сарай.

Город стоял на скале. Белый, массивный, он вздымался из выжженной степи, как кость из раны, как древний зверь, вросший в камень. Стены — трёхслойные, с медными пластинами, на которых горели руны, — уходили вверх на три человеческих роста, и казалось, что сам камень светится изнутри слабым, голубоватым светом — мана текла по нему, как кровь по жилам. Над стенами, на двенадцатью башнях минаретов, горели магические маяки, и их лучи пересекались над крепостью, сплетаясь в невидимую глазу паутину защиты. От каждого луча, казалось, исходил тонкий, едва слышный звон, будто струны натянули над городом.

А за стенами, там, где степь сходилась с небом, стояла чужая армия.

Алексей смотрел и не мог отвести взгляд. Шатры — чёрные, серые, бурые, расшитые золотом и войлочные, простые и богатые — покрывали равнину, как короста. Десятки, сотни, тысячи. Между ними двигались всадники — маленькие, как муравьи, но их было так много, что казалось, вся степь зашевелилась, ожила, дышит. Над шатрами поднимались тонкие струйки дыма — сотни костров, сотни очагов. Где-то там, в самом центре этого чужого, враждебного города из войлока и кожи, били бубны шаманов, и даже отсюда, со стены, Алексей слышал их глухую, тяжёлую дробь.

— Тысяч тридцать, — сказал Захир, подъехав ближе. Голос его дрожал, и он не пытался этого скрыть. — Может, больше. Шаманов — не сосчитать. А вон там, видишь?

Он указал на три огромных шатра, стоявших отдельно от остальных. Над ними, даже на таком расстоянии, Алексей видел дрожание воздуха — жар, магию, что-то древнее и страшное, отчего его собственные каналы отозвались глухой, ноющей болью.

— Род Ак-Туган, Кара-Буга и Курултай. У каждого свой дух-покровитель. Говорят, когда они призывают их, стены ходят ходуном.

Варг, сидевший на своей химере, обнажил клыки в беззвучном оскале. Шерсть на его загривке поднялась, и он весь напоминал зверя, готового к прыжку.

— Пусть приходят, — прорычал он. — В степи мы им не ровня, но здесь, за камнем, они захлебнутся кровью.

— Типун тебе на язык, — оборвал его Захир, и в голосе его прозвучал настоящий страх. — Не накликай беду.

Караван двинулся к воротам, и только тогда Алексей понял, как они вообще смогли подойти к городу.

Врата Ак-Сарая были открыты. Не настежь — узкий проход, едва достаточный для двух всадников, — но открыты. По бокам стояли стражи в тяжёлых доспехах, с копьями, на которые были насажены головы хазарских воинов — предупреждение тем, кто смотрит из степи. Но главное было не в этом.

Перед воротами, на выжженной земле, был начертан огромный круг — такой большой, что в нём поместился бы целый квартал. Руны, выложенные медной проволокой и залитые расплавленным серебром, пульсировали слабым, голубоватым светом. Алексей чувствовал, как от него исходит сила — не та, что от накопителей или источников, а что-то другое, древнее, связанное с самой землёй, с костями скалы, на которой стоял город.

— Дорога жизни, — сказал Джавад, заметив его взгляд. — Фаррух ибн-Саид создал его в первый день осады. Пока круг цел, ни один дух не пройдёт в ворота. А шаман, сунувшийся в него, сгорит, как мотылёк в пламени.

Он тронул коня, и отряд двинулся в проход. Алексей, проезжая под аркой ворот, чувствовал, как руны на стенах ощупывают его, сканируют, пропускают. На мгновение ему показалось, что его тело стало прозрачным — и холод, глубокий, древний, пронзил его насквозь. Потом всё прошло, и он оказался внутри.

Внутренний двор встретил их хаосом. Алексей огляделся, пытаясь отыскать знакомые лица среди мечущихся людей. Юсуфа, Ахмеда, Захира поглотила толпа — их отряды, как позже объяснил Джавад, распределили по разным секторам стены и госпиталя. «Здесь каждый на счету, — бросил фейсал, перехватив его взгляд. — Твои друзья живы, ищи их после смены».

За воротами было тесно.

Узкие улицы, забитые людьми, повозками, носилками. Стук копыт по камню, крики погонщиков, плач детей, запах дыма, карри, жареного мяса и — поверх всего — сладковатый, тошнотворный дух госпиталя, который чувствовался даже здесь, у ворот. Дома из саманного кирпича лепились друг к другу, их плоские крыши были уставлены вёдрами с водой — на случай пожара от магических атак. На углах, на специальных подставках, горели магические светильники, разгоняя утренние тени, и их жёлтый, немигающий свет придавал всему вид затянувшегося, бесконечного вечера.

И повсюду были раненые.

Их несли на носилках, на одеялах, на простых досках. Их вели под руки, хромающих, с повязками, пропитанными кровью, которая уже не казалась красной — только чёрной, въевшейся в ткань. Они сидели у стен, прислонившись спинами к тёплому камню, и смотрели перед собой пустыми, ничего не видящими глазами. Женщина в чёрном, закрыв лицо рукой, сидела на корточках у тела мужчины и тихо, беззвучно раскачивалась, и её тишина была страшнее любого крика. Мальчишка лет десяти тащил за собой арбалет, который был больше его самого, и в глазах его было что-то такое, от чего у Алексея сжалось сердце.

— Это война, — сказал Кадир, перехватив его взгляд. — Не та, о которой поют поэты. Настоящая.

Алексей хотел ответить, но не нашёл слов.

Отряд остановился у северной башни — массивного сооружения из тёмного камня, уходящего в небо на шесть этажей. Вокруг сновали люди: маги в мантиях, фейсалы в лёгких доспехах, слуги с вёдрами воды.

Джавад спешился, передал поводья подбежавшему мальчишке и обернулся к своим.

— Ждите здесь. Я пойду узнаю, куда нас определят.

Он ушёл в сторону штаба, а отряд остался ждать под стенами. Алексей огляделся. В углу двора, под навесом из верблюжьей шерсти, сидел пожилой маг в поношенной мантии и раздавал прибывающим медные пластинки с номерами отрядов. Очередь тянулась человек на двадцать. Пальцы мага двигались быстро, без запинки, лица он не поднимал, только выкрикивал номера.

— Адиль-ага, — пояснил Кадир, кивнув в сторону старика. — Распределяет новеньких по подразделениям. Говорят, он ещё в прошлую войну с хазарами воевал, ногу потерял, теперь здесь.

— А кто здесь главный? — спросил Алексей. — Командир сектора?

Кадир пожал плечами. «Откуда мне знать? Я здесь в первый раз, как и ты. Но слышал по дороге от других фейсалов, что северный сектор держит какой-то Заир, пятого ранга. Говорят, он из старой гвардии, ещё с прошлой войны. А наш Джавад, видимо, будет при нём. Джавад здесь уже бывал, он должен всё знать».

Когда подошла их очередь, Адиль, глянув на бумаги Алексея, уже открыл рот, чтобы направить его в резервный отряд, но сзади раздался голос:

— Этого оставь. Ко мне.

Джавад стоял у них за спиной, опираясь рукой на меч, и смотрел на Алексея спокойно. Адиль пожал плечами, что-то пометил в свитке и протянул Алексею пластинку с номером — 3-й отряд, северный сектор.

— Рад, что ты здесь, — сказал Джавад, когда они отошли в сторону. — В моей отряде нужны люди, которые умеют работать с магией. То, чему ты учился, здесь пригодится. Справишься — останешься.

— Постараюсь, — ответил Алексей. — А вы здесь уже бывали? Я думал, вы приехали с нами.

— Бывал, — кивнул Джавад. — Два года назад, в прошлую кампанию. Тогда я был в отряде Заира ибн-Малика — он сейчас командует северным сектором. Когда узнал, что меня отправляют в подкрепление, сам попросил, чтобы меня определили к нему. Он хороший командир, и ему нужны опытные бойцы.

— А что с предыдущим командиром? — осторожно спросил Алексей.

Джавад помрачнел. — Убили на пятую ночь. Шаманская стрела пробила защитную башню, четверых магов вместе с ним на куски разнесло. Заир тогда был ранен, но выжил и принял командование. Комендант Фаррух его знает по прошлой войне, так что назначение утвердили сразу. Сейчас Заир собирает под своё крыло всех, кто чего-то стоит.

Он оглядел Алексея оценивающе.

— Я видел, как ты держался на тренировках. У тебя хорошие способности к целительству и ментальной магии. Это нам пригодится. Мой отряд будет действовать самостоятельно, в том числе в вылазках. Ты готов?

— Готов, — твёрдо ответил Алексей.

— Тогда ступай. Кадир покажет, где казарма. После полудня — сбор у арсенала. И захвати того оборотня, что с тобой, — он тоже в моем отряде .

Алексей развернулся и пошёл вслед за Кадиром, чувствуя спиной взгляд фейсала.

Казарма оказалась в подвальном этаже башни — тесная комната с низкими сводами, где едва поместились четыре лежанки, сколоченные из неструганых досок, и один стол на всех. На стенах висели магические светильники — тусклые, коптящие, с жидким, неровным свето м, который делал тени длинными и зыбкими.

Кадир уже занял лежанку у дальней стены, разложив свои вещи. Варг сидел на корточках в углу, принюхиваясь к воздуху, и его звериное чутьё, казалось, работало даже здесь, среди камня. Третий сосед — молодой фейсал по имени Тарик — молча чистил меч, и на его лице, изрезанном глубоким шрамом, не было ни тени приветливости. Только пальцы двигались уверенно, привычно, протирая клинок тряпкой, пропитанной маслом.

— У нас будет четвёртый? — спросил он, не поднимая головы.

— Я, — ответил Алексей, опуская сумку на свободную лежанку. — Али ибн-Ибрагим.

— Тарик ибн-Малик, — фейсал кивнул, и только. — Место у стены твоё. Там не дует.

Алексей оглядел комнату. В углу стоял глиняный кувшин с водой — тёплой, с лёгким привкусом глины, — на столе — огарок свечи и несколько лепёшек, завёрнутых в тряпицу. Пахло здесь камнем, пылью и чем-то кислым — возможно, старой кровью, въевшейся в доски.

— Богато живём, — прокомментировал Кадир, бросая на лежанку свой мешок. — Крыша над головой, вода, хлеб. Чего ещё желать?

— Желать, чтобы стены выдержали, — буркнул Варг, и в голосе его не было шутки.

Алексей развязал сумку, проверил, всё ли на месте. Арбалет — лёгкий, охотничий, тот самый, что подарил Карим, с руной точности на ложе. Кинжал с ускорением, полученный на экзамене, — тонкое лезвие, покрытое письменами, которые слабо мерцали даже в темноте.Малый щит-артефакт полученный за экзамен и левитационный артефакт купленный перед отъездом, — холодные, гладкие, пульсирующие скрытой силой. Амулеты на кожаных шнурках — от сглаза, от стрел, для восстановления маны. Пузырьки с зельями, заботливо упакованные в войлок. И тетрадь с записями, которую он вёл ещё в академии, — тонкая, потрёпанная, на её страницах были формулы, рецепты, схемы кругов, имена учителей, которые теперь казались такими далёкими.

Из-под вороха тряпья высунулась острая мордочка с огромными ушами. Зарра фыркнул, чихнул, принюхиваясь к новому месту, и снова зарылся в складки, оставив на виду лишь кончик серебристого хвоста.

— И лис тебе понадобился? — усмехнулся Кадир, наблюдая за ним.

— Чувствует магию, — ответил Алексей, сунув зверьку кусочек лепешки. — Может предупредить.

Всё это он разложил на лежанке, проверяя каждую вещь, каждую завязку.

Кадир, наблюдавший за ним, присвистнул.

— Богатое хозяйство. Ты что, всю академию обнёс?

— Заработал, — сухо ответил Алексей, не вдаваясь в подробности.

Прежде чем они успели разобрать вещи, в дверь постучали. Мальчишка-посыльный, босой, в рваной рубахе, протянул Алексею запечатанный свиток.

— Вам, господин. От госпожи Нафисы. Велено передать, чтобы явились, как прочтут.

Алексей развернул свиток. Короткая строка, написанная твёрдым, уверенным почерком, без лишних слов: «Явиться в главный госпиталь. Немедленно. Нафиса аль-Джахиз».

— Что там? — спросил Кадир, заглядывая через плечо.

— Вызывают. В госпиталь.

— Целитель? — Тарик поднял голову, и в его взгляде появилось что-то похожее на интерес. — Ты ещё и лечить умеешь?

— Учусь, — ответил Алексей, пряча свиток.

Главный госпиталь располагался в центральной мечети.

Когда-то это было красивое здание из белого камня, с резными колоннами, мозаичным полом, где каждый камень был подобран с любовью, и высокими стрельчатыми окнами, в которые лился свет, разбиваясь на цвета. Теперь михраб был завешен грубой тканью, чтобы не осквернять место молитвы кровью, окна заложены мешками с песком, а вместо светильников с оливковым маслом горели магические лампы, давая ровный, мертвенный свет, в котором всё выглядело серым и нездоровым.

Алексей остановился на пороге, и дыхание перехватило.

Триста лежанок — он насчитал сразу, хотя их было больше, — стояли в три ряда, оставляя узкие проходы между ними. На каждой лежал человек. Кто-то стонал, кто-то бредил, кто-то лежал неподвижно, и тогда нельзя было понять, жив он или уже нет. Воздух здесь был густым, тяжёлым, пропитанным запахами крови, гноя, карболки и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным, от чего желудок сжимался в тугой узел.

Женщина в тёмном платье и кожаном фартуке, вся в пятнах, склонилась над лежанкой у дальней стены. Руки её, обнажённые до локтей, двигались быстро, уверенно, без лишних движений — разрезали повязку, промывали рану, накладывали швы. Пальцы работали, как у музыканта, привыкшего к своему инструменту, и в этом движении была какая-то пугающая красота.

Рядом, на соседней лежанке, трудилась другая целительница — молодая, с лицом, обрамлённым выбившимися из-под платка чёрными кудрями. Даже сквозь усталость, наложившую тени под глазами и сделавшую её губы бледными, угадывалась восточная, томная красота: длинные ресницы, изящный нос, полные губы, которые она покусывала от напряжения. Её пальцы, тонкие и быстрые, ловко зашивали рваную рану на плече стонущего солдата. На мгновение она подняла глаза, встретилась взглядом с Алексеем, и в их медовой глубине мелькнуло что-то похожее на сочувствие, прежде чем она снова склонилась к пациенту.

Алексей подошёл ближе, и только тогда Нафиса подняла голову.

Нафиса аль-Джахиз была невысокой, крепко сбитой, с седыми прядями в чёрных волосах и лицом, изрезанным глубокими морщинами, в которых, казалось, застыла вся боль, которую она видела за свою жизнь. Глаза её — тёмные, цепкие, бездонные — остановились на Алексее, прошлись по нему, оценивая, взвешивая.

— Стоишь? — спросила она, и голос её звучал ровно, без приветствий, без лишних слов. — Тогда бери тряпки и иди за мной.

— Я ученик, госпожа, — начал Алексей, но она перебила:

— Здесь все ученики. Даже те, кто учит. Исмаил писал о тебе. Говорит, голова варит. Посмотрим.

Она провела его между рядами лежанок. Молодая целительница, которую Нафиса назвала Аминой, мельком взглянула на Алексея и коротко кивнула: «Держись, новенький. Здесь быстро учатся». В её голосе не было кокетства — только усталая решимость, но сам факт, что она обратила на него внимание, заставил Алексея собраться.

Алексей старался не смотреть на лица — на зашитые раны, на культи, обёрнутые в пропитанные кровью бинты, на пустые глаза, смотрящие в потолок, на губы, шепчущие имена, которых уже никто не слышал. Но смотреть было невозможно. Всё это было слишком близко, слишком реально, слишком zдесь.

— Здесь триста человек, — сказала Нафиса, не оборачиваясь. — Вчера было двести пятьдесят. Завтра будет триста пятьдесят. Каждый день новые. Каждый день кто-то умирает. Твоя задача — чтобы умирало меньше.

Она остановилась у лежанки, где лежал молодой мужчина с лицом цвета старой глины. Грудь его была обнажена, и на ней, вокруг глубокой рваной раны, расползалась чернота — медленно, но неумолимо, как масло по воде. Чернота пульсировала, и каждый её толчок, казалось, отдавался в груди больного глухим, предсмертным стоном.

— Проклятие «чёрной крови», — сказала Нафиса. — Шаманское. Если не снять — умрёт к утру. Пробуй.

Алексей присел на корточки рядом с лежанкой. Рана была на боку, глубокая, края почернели, и чернота тянулась к груди тонкими, паутинными нитями, которые, казалось, шевелились, как живые. Он вспомнил трактат Ибн-Сины, который читал в академии, страницы, которые учил наизусть, чтобы не забыть: «Чёрная кровь» — проклятие, которое превращает живую плоть в мёртвую, поднимаясь от раны к сердцу. Останавливается только кровью василиска и кругом очищения. Без них — смерть до утренней зари.

Он достал из сумки маленький пузырёк из тёмного стекла, в котором плескалась алая, густая жидкость. Исмаил дал на самый крайний случай, сказал: «Пригодится. Только береги — достать такое здесь будет негде». Алексей открыл пузырёк, и запах ударил в нос — острый, металлический, с примесью чего-то гнилостного. Он капнул на рану. Жидкость зашипела, и чернота дёрнулась, словно живая, сжалась, замерла.

— Держи его, — велела Нафиса.

Двое санитаров навалились на плечи раненого. Алексей закрыл глаза, сосредоточился. Он представил каналы, по которым течёт кровь — запутанные, сожжённые проклятием, пустые, чёрные. Представил, как чистота растекается по ним, вытесняя тьму, как свет проникает туда, куда уже проникла смерть. Пальцы сами начали выводить руны в воздухе — круг очищения, печать на затылке, связку к сердцу. Слова заклинания срывались с губ тихим, шипящим шёпотом, и каждый звук, казалось, врезался в воздух, оставляя в нём невидимые следы.

Бисмиллях ар-рахман ар-рахим... Именем Твоим очищаю эту плоть, Именем Твоим изгоняю эту тьму...

Мана текла из накопителя, сплеталась с его собственной силой, входила в тело больного. Алексей чувствовал каждую нить проклятия, каждый сожжённый канал, каждую закупоренную жилу. Он направлял исцеление туда, где оно было нужно, заставляя кровь течь снова, заставляя плоть затягиваться, заставляя сердце биться ровно, спокойно, без этого предсмертного, сбивчивого стука.

Чернота отступала — медленно, неохотно, с каждым толчком пульса, с каждым ударом сердца. Алексей чувствовал, как его собственная мана тает, как накопитель теплеет, отдавая последние капли. Но он не останавливался, пока чернота не ушла совсем, оставив только бледную, сероватую кожу вокруг затянувшейся раны.

Когда он открыл глаза, руки дрожали. На лбу выступила испарина. Раненый дышал ровно, лицо порозовело, губы перестали шептать молитвы. Нафиса осмотрела работу, потрогала края раны, пощупала пульс на шее.

— Неплохо, — сказала она. — А теперь — вон там.

Она указала на лежанку, где лежал старый солдат с перевязанной головой. Алексей подошёл, снял повязку. Под ней зияла глубокая рана — осколок камня, пробивший череп. Кость была вдавлена внутрь, и вокруг расползалось жёлтое, гнойное пятно, пахнущее сладко и тошнотворно.

— Заражение, — сказал Алексей. — Надо чистить.

— Надо, — согласилась Нафиса, протягивая ему скальпель. — Умеешь?

— Учили.

Он взял скальпель. Рука не дрогнула. Он очистил рану, удалил осколки кости, один за другим, складывая их в медную чашу. Потом наложил заживляющую руну прямо на череп — тонкую, сложную, с шестью узлами, которые он выучил ещё в академии, рисуя их на бумаге, пока пальцы не запомнили каждую линию. Потом закрыл глаза и направил ману, заставляя кость срастаться, затягиваться, закрываться.

Это заняло больше времени, чем первое лечение. Алексей чувствовал, как тает мана в накопителе, как его собственные силы подходят к концу, как в глазах темнеет от напряжения. Но он не останавливался, пока рана не закрылась тонкой, розовой плёнкой.

— Хорошо, — сказала Нафиса. — Ещё.

И она повела его к следующему, и к следующему, и к следующему.

К концу первого дня в госпитале Алексей потерял счёт. Он очищал раны, накладывал швы, выводил руны на сломанных костях, останавливал кровотечения, вливал ману в истощённые каналы. Он лечил молодого мага, у которого шаманское проклятие выжгло половину каналов — тот будет жить, но магия, возможно, не вернётся никогда, и глаза его, когда он это понял, стали пустыми, как высохший колодец. Он лечил старого фейсала, потерявшего ногу, — вживлял кристаллы в культю, чтобы тот мог ходить с протезом, и старик не проронил ни звука, только стиснул зубы так, что на лбу вздулись жилы. Он лечил девушку-связистку с ментальным ожогом — она смотрела в пустоту и улыбалась, и он не знал, поможет ли ей то, что он делает, но всё равно чертил руны на её висках, вкладывая в них свою волю, свою надежду.

Он лечил всех, до кого дотягивались руки, пока накопитель не опустел, а его собственная мана не иссякла до последней капли.

Когда он вышел во двор, его вырвало.

Он стоял на коленях у стены, и его выворачивало наизнанку, хотя есть он почти ничего не успел. Кадир, ждавший его, молча подал флягу с водой. Алексей прополоскал рот, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Я думал, война — это битвы, — сказал он, и голос его звучал глухо, чужо. — Магия, герои.

— Это тоже война, — ответил Кадир, и голос его был тих. — Самая настоящая.

Алексей поднялся, ополоснул лицо. Вернувшись в казарму, он застал там неожиданных гостей. На топчане, где обычно сидел Кадир, расположился Юсуф, уставший, с красными от недосыпа глазами, но живой. Рядом с ним, сжимая в руках потрёпанный алхимический справочник, сидел Ахмед.

— Али! — Юсуф вскочил, хлопнул его по плечу. — Мы уж думали, тебя в госпитале заживо закопали. Как ты?

— Жив, — Алексей устало улыбнулся. — А вы как? Что делаете?

— Меня определили в штаб, бумаги разбирать, — Юсуф скривился. — Связисты, карты, донесения. Голова пухнет. Зато крыша над головой есть, и паёк нормальный.

— А я в алхимической мастерской, — подал голос Ахмед. — Зелья варю, ингредиенты сортирую. Тяжело, но старый алхимик из госпиталя меня приютил, говорит, есть способности. — Он помолчал, добавил тише: — Раненых много, Али. Очень много. Каждый день новые.

— Мы тоже видели, — кивнул Алексей. — Держитесь. Надеюсь, до серьёзного боя ещё есть время.

— Время есть, — Юсуф вздохнул, поднимаясь. — А вот готовы ли мы — вопрос. Ладно, нам пора. Завтра увидимся, если живём.

Они обнялись на прощание, и друзья ушли, оставив Алексея с тяжёлым сердцем и странным ощущением, что война уже давно началась — просто он не сразу это понял.

На третье утро, когда муэдзин ещё не запел, а небо только начало сереть на востоке, Алексей впервые поднялся на северную стену.

Степь за стенами была серой, выжженной, безжизненной. Только костры хазар горели там, где небо сходилось с землёй, — сотни, тысячи огней, мерцающих, как звёзды, упавшие на землю. Алексей смотрел на них и чувствовал, как его каналы отзываются на чужую, далёкую силу глухим, тревожным гулом. Где-то там, в темноте, били шаманские бубны, и их дробь, казалось, отдавалась в груди, заставляя сердце биться в чужом, навязанном ритме.

— Благословен Аллах, отделивший свет от тьмы, — проговорил Кадир, старый фейсал, стоявший рядом. — Ибо тьма там, за стенами, ждёт своего часа.

Внизу, у подножия стены, раздался крик:

— Духи! К стене!

Зарра, сидевший в сумке у пояса Алексея, вдруг забился, заскулил, и шерсть на его загривке встала дыбом за секунду до того, как из темноты вынеслись первые волки.

Они пришли из темноты.

Пять огромных фигур, сотканных из серого тумана и жёлтого света, неслись к стене, оставляя за собой шлейф ледяного воздуха. Волки. Каждый размером с лошадь, с пастями, раскрытыми в беззвучном рыке, и глазами, горящими, как угли в ночи. От них исходил холод, пронизывающий до костей, и даже на стене, за защитными кругами, Алексей чувствовал, как этот холод пробирается под кожу, заставляет мышцы сводить судорогой.

— Стоим! — крикнул Адиль, командир сектора, маг четвёртого ранга с лицом, изрезанным старыми шрамами. — Не паникуем! Это разведка, не больше!

Рядом с Алексеем на стену выбежали несколько девушек в лёгких кольчугах — связистки из башни, которых выдернули на подмогу. Одна из них, высокая эльфийка с копной рыжих волос, выбивающихся из-под шлема, уже чертила в воздухе руну подавления, её пальцы двигались с пугающей быстротой. Другая, коренастая, с серьгой в носу, держала наготове заряженный арбалет, болт которого тускло светился магией.

Первый волк ударил в стену в двадцати шагах от них. Руны на камне вспыхнули, отбросили его, но второй уже взлетел на парапет, целясь в группу магов. Алексей не ждал команды. Руки сами взметнулись вверх, и перед волком возникли три копии, разбежавшиеся в разные стороны. Волк замешкался, выбирая цель, и этого хватило, чтобы огненный шар Кадира врезался ему в бок, разрывая призрачную плоть с воем, похожим на скрежет металла.

Вой — протяжный, леденящий — разнёсся над стеной. Алексей почувствовал, как холод пробирает до костей, но не отступил. Он прыгнул на парапет, на секунду завис в воздухе — и создал иллюзию ложного пролома в стене, туда, где ждали маги с заклинаниями захвата. Два волка, не разбирая, бросились туда и накрылись огненной сетью, сплетённой десятком рук. Их вой перекрыл все звуки, и на мгновение показалось, что сама стена задрожала.

Третий волк метнулся к Алексею. Он успел выставить малый щит, и удар пришёлся в него, отбросив мага назад. Алексей кубарем покатился по камням, боль пронзила плечо, но он вскочил. Варг, уже в полузвериной форме, перехватил волка, вцепившись ему в загривок, и они покатились по парапету, разрывая друг друга.

Четвёртый волк навис над группой молодых магов. Алексей собрал волю в кулак — и выпустил руну Страха, вплетённую в иллюзию огненной стены. Зверь шарахнулся, попятился — и попал под удар Адиля, который спустил с башни каменную глыбу, раздавившую духа.

Бой кончился. Пять волков были рассеяны. На стене лежали четверо раненых — их унесли в госпиталь. Алексей стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Они не дрожали.

— Неплохо для новичка, — сказал Адиль, проходя мимо. — Завтра будет серьёзнее. Готовься.

На пятый день была вылазка.

Джавад собрал свой отряд в полном составе: двадцать фейсалов, десять магов поддержки. Задача — захватить «языка», шамана младшего ранга, для допроса. Таких вылазок делали по три-четыре в неделю, и каждая могла стать последней.

Они вышли за стены в полночь. Луна висела низко, бледная, как старая кость. Степь пахла полынью, сухой травой и чем-то чужим, хазарским — дымом, конским потом, кровью. Где-то вдалеке выли шакалы, и их вой сливался с дробью бубнов, создавая дикую, первобытную музыку, от которой волосы вставали дыбом.

Дозор нашли быстро. Трое всадников сидели у костра, грели руки, переговаривались вполголоса. Шаман — чуть поодаль, в маленьком шатре, крытом войлоком, из-под которого пробивался слабый, желтоватый свет. Алексей создал иллюзию ложной тени, движущейся в противоположную сторону, — и всадники бросились туда, оставив шамана одного.

— Мой, — прошептал Джавад, и они рванули вперёд.

Шаман заметил их слишком поздно. Он попытался поднять руку для заклинания, но Алексей ударил ментальным толчком — слабым, но точным, — и шаман замер на секунду, как парализованный. Этого хватило, чтобы Джавад сбил его с ног, а Варг навалился сверху, зажимая рот.

Но на обратном пути их настигла погоня — два десятка всадников с духовным волком впереди. Алексей спешился, встал на колено, чертя на земле круг. Руны — быстро, чётко, как учили. Кровь — каплю из раны на пальце. Круг вспыхнул, и в воздухе разлился холодный, липкий страх.

Волк завыл, заметался, рассыпался. Всадники, охваченные паникой, повернули назад.

В крепость вернулись под утро. Шамана передали менталистам. Алексей сидел на лежанке, сжимая в руке трофейную саблю, которую подобрал у поверженного хазарина. Клинок был лёгким, чуть изогнутым, с выгравированными на рукояти степными рунами — волк, летящий в небе, и полумесяц. Лезвие было тёплым, будто только что снятым с горна.

Джавад, зашедший проверить отряд, увидел саблю, кивнул.

— Добыча по праву. Пригодится. — Он помолчал, глядя на Алексея с чуть большим вниманием, чем прежде. — Сегодня ты показал себя. Иллюзия, круг, ментальный удар — всё сразу. Не каждый второй ранг на такое способен.

— Учили хорошо, — ответил Алексей.

— Учили — да. Но учить и делать — разные вещи. — Джавад хлопнул его по плечу. — Отдыхай. Завтра снова на стену.

На седьмой день в отряд Джавада прибыло пополнение — несколько фейсалов из последнего каравана. Среди них выделялся Амир, старый соратник Джавада, высокий, широкоплечий мужчина в тяжёлых латах из тёмной стали с золотым тиснением. Джавад представил его отряду: «Это Амир, будет командовать второй пятёркой. У него за плечами три кампании против хазар — слушайтесь его, как меня».

Амир окинул взглядом строй. Джавад подозвал Алексея.

— А это, — сказал он, кивнув в сторону Алексея, — тот самый Али, о котором я тебе рассказывал. На прошлой вылазке показал себя хорошо.

Амир подошёл ближе, разглядывая Алексея цепким, оценивающим взглядом. Алексей почувствовал, как его аура — плотная, тяжёлая — накрыла его, сканируя, прощупывая.

— Джавад хвалит редко, — сказал Амир, и голос его звучал жёстко, как скрежет металла. — Посмотрим. — Он кивнул на трофейную саблю, которую Алексей носил на перевязи. — Это что?

— Добыча, господин. С первой вылазки.

— Покажи.

Алексей вынул саблю из ножен. Клинок был лёгким, чуть изогнутым, с выгравированными на рукояти степными рунами. Амир взял её, повертел в руках, провёл пальцем по лезвию, оценивая баланс.

— Хорошая сталь. Хазарская. — Он вернул саблю. — Держи. Пригодится. Научишься ею владеть — покажу кое-что полезное.

— Благодарю, господин.

Амир усмехнулся, и в усмешке его было что-то звериное.

— Не благодари. Посмотрим, как покажешь себя в деле.

На десятый день Амир взял его в разведку.

— Надо проверить овраг к юго-западу, — сказал он, склонившись над картой, расстеленной на камне. — Там хазары держат коней. Если удастся угнать табун или хотя бы поджечь корма — они ослабнут на неделю.

Отряд был небольшим — десять человек, включая Алексея, Кадира и Варга. Ехали на химерах, стараясь не шуметь, и степь в лунном свете казалась серебряной, безмолвной, застывшей. Только запах дыма напоминал, что они в тылу врага.

Овраг нашли быстро. Внизу, в низине, паслось несколько сотен лошадей. Вокруг горели костры, сидели пастухи. Но главное было не в них.

В центре табуна Алексей увидел шатёр. Небольшой, войлочный, но над ним дрожало марево магии — сильной, древней, пульсирующей в такт невидимому сердцу. Амир замер, прищурился.

— Шаман. Высокого ранга. Не меньше четвёртого. — Он помолчал, оценивая расстояние. — Если он поднимет тревогу, мы не уйдём.

— Я могу его отвлечь, — сказал Алексей, и голос его прозвучал твёрже, чем он чувствовал себя.

— Как?

— Иллюзия. И ментальный удар. Надолго не хватит, но на минуту — смогу.

Амир смотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул.

— Делай. Если получится — получишь свою долю из трофеев.

Он спешился, подобрался ближе. Шаман сидел у костра, закрыв глаза, и что-то тихо напевал — гортанное, тягучее, похожее на вой ветра в степи. Алексей сосредоточился, представил круг, вплёл в него руну Сна, добавил иллюзию — тишину, покой, то, что не вызывает тревоги. Потом, когда шаман замер, нанёс ментальный удар — резкий, короткий, как удар кинжалом.

Шаман качнулся, но не упал. Глаза его открылись, и в них вспыхнул жёлтый, звериный огонь. Он поднял руку, и в воздухе загудело заклинание — низкое, тяжёлое, давящее.

Алексей не ждал. Он рванул вперёд, выхватывая трофейную саблю, и рубанул по руке шамана — не убивая, только чтобы сбить заклинание. Клинок встретил сопротивление — магический щит, невидимую стену, — но руна на лезвии вспыхнула, и сабля прошла сквозь защиту.

Кровь брызнула. Шаман закричал, и крик его разнёсся над степью, перекрывая дробь бубнов. Но Амир уже был рядом — меч вошёл в горло шамана, обрывая крик.

— Уходим! — скомандовал он, и они рванули прочь, поджигая за собой сухую траву.

В крепость вернулись под утро. Амир, отдавая приказ об отдыхе, бросил Алексею короткое:

— Приходи завтра в арсенал. Научу тебя, как этой железкой пользоваться, чтобы она не просто рубила, а жила в руке.

В тот же вечер, после смены в госпитале, Алексей поднялся на стену.

Степь дышала, костры хазар горели всё так же далеко, и звёзды над головой были такими же, как над Сарандией, — огромными, яркими, равнодушными. Трофейная сабля тяжелела на поясе, рядом с кинжалом и арбалетом. Он снял её, провёл пальцем по лезвию — холодному, гладкому, с едва заметной рябью дамасской стали, которая переливалась в лунном свете.

За спиной раздались лёгкие шаги.

Лейла подошла неслышно, как тень, и только запах жасмина выдал её раньше, чем он обернулся. На ней было тёмное платье, волосы распущены, и в них, наверное случайно, запутался лепесток — белый, почти прозрачный в лунном свете. Она стояла так близко, что он чувствовал тепло её тела, и это тепло было единственным, что напоминало о мире, где нет войны.

— Ты сегодня не приходил, — сказала она, и в голосе её не было упрёка, только тихая, сдержанная тревога.

— Был в разведке, — ответил Алексей. — Вернулся только к утру.

Она подошла ближе, коснулась пальцами его плеча, там, где под рубахой проступал свежий шрам — неглубокий, но ещё розовый, не успевший затянуться до конца.

— Ты ранен.

— Царапина. Уже заживает.

— Дай посмотреть.

Она отодвинула ворот рубахи, провела пальцами по шраму. Пальцы у неё были тёплые, мягкие, и от их прикосновения по телу разлилось странное, давно забытое тепло, которое он не чувствовал с тех пор, как покинул Сарандию.

— Заживает, — подтвердила она. — Но ты не бережёшь себя.

— Здесь никто себя не бережёт.

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В лунном свете её лицо казалось вырезанным из слоновой кости — тёмные глаза, высокие скулы, губы, чуть приоткрытые, влажные. В её взгляде было что-то такое, от чего у него перехватило дыхание.

— Я ждала тебя, — сказала она тихо. — Каждый вечер смотрела с южной башни, не идёшь ли ты. Боялась, что не вернёшься.

— Я вернулся.

— Вернулся. — Она коснулась его щеки, провела пальцами по скуле, по губам, и каждое её прикосновение оставляло след, горячий, как уголь. — Но завтра можешь не вернуться. И послезавтра. Каждый день может стать последним.

Алексей взял её за руку, прижал к своей груди. Пальцы её лежали там, где билось сердце, и он чувствовал, как оно колотится — громко, неровно, не в такт с её дыханием.

— Я вернусь, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, незнакомо.

— Не обещай, — прошептала она, и в шепоте этом было что-то такое, от чего кровь закипела в жилах. — Просто будь здесь. Сейчас.

Она придвинулась ближе, так близко, что он чувствовал жар её тела, запах волос, сандал и розу, и ещё что-то сладкое, дурманящее, от чего кружилась голова. Её губы коснулись его щеки, уголка губ, подбородка — лёгкие, как крылья бабочки, и каждый поцелуй был как удар тока, заставляющий мышцы напрягаться, дыхание сбиваться.

— Лейла... — начал он, но она прижала палец к его губам.

— Тсс. Не говори ничего.

Она поцеловала его. Долго, глубоко, жадно, словно хотела выпить из него всю жизнь, всё тепло, всё, что могло сгореть завтра в степном огне. Её пальцы скользнули в его волосы, губы раскрылись, и он почувствовал вкус её — мята, мёд, что-то горьковатое, пряное, от чего хотелось то ли кричать, то ли молиться.

Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её тело прижимается к нему, как её грудь касается его груди, как бьётся её сердце — так же громко, так же неровно, как его собственное. Его руки скользнули по её спине, по талии, и она выгнулась навстречу, тихо застонав в поцелуй.

— Я боюсь, — прошептала она, не отрывая губ от его губ. — Не за себя. За тебя.

— Не бойся. Я сильный.

— Сильных тоже убивают. — Она отстранилась, посмотрела ему в глаза, и в её взгляде была такая боль, такая надежда, что у него сжалось сердце. — Я не хочу потерять тебя. Я только нашла.

Он провёл пальцами по её щеке, стёр слезинку, которую она не успела проронить, провёл по губам, по шее, чувствуя, как бьётся под пальцами её пульс.

— Не потеряешь.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Она улыбнулась — сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь всю эту войну, которая ждала их завтра. Потом взяла его за руку, прижала его ладонь к своей груди, туда, где билось сердце, и он почувствовал, как оно бьётся в такт его собственному.

— Тогда иди, — сказала она, отступая на шаг, и в голосе её появилась хрипотца, от которой всё внутри переворачивалось. — Иди, пока я не передумала и не утащила тебя в башню, где никто не найдёт.

— Лейла...

— Иди, Али. — Она коснулась его губ в последнем, лёгком поцелуе, и в этом поцелуе было обещание, которое он не смел произнести вслух. — Я буду ждать. Каждый вечер. На южной башне. Ты знаешь, где меня найти.

Она развернулась и ушла, растворившись в темноте, оставив только запах жасмина и тепло, которое он чувствовал даже сквозь холодный камень стены.

Алексей остался стоять, сжимая в руке трофейную саблю, и думал о том, что война — это не только кровь и смерть. Это ещё и этот миг, когда всё остальное перестаёт иметь значение.

На пятнадцатый день, когда над степью взошло солнце, окрашивая небо в цвет запёкшейся крови, хазары начали штурм.

Алексей стоял на стене, сжимая в одной руке трофейную саблю, в другой — накопитель, полный маны. Рядом — Кадир, Варг, Тарик, Амир, другие бойцы отряда Джавада. Внизу, у подножия стен, уже кипел бой — крики, лязг металла, всполохи магии, рёв духов, поднимающихся из степи.

Амир проскакал вдоль стены, выкрикивая приказы. На мгновение он остановился напротив Алексея.

— Сегодня покажешь, чему научился, — сказал он, и в голосе его не было ни шутки, ни снисхождения. — Иншалла, увидимся на той стороне.

— Иншалла, — ответил Алексей.

Они ударили ладонями — жест воинов, идущих в бой, — и Амир ускакал, а Алексей остался на стене, глядя на приближающуюся тьму.

Ветер донёс запах крови, дыма и чужой магии. Где-то внизу запели шаманы, и их голоса, гортанные, дикие, сливались с рёвом духов, поднимающихся из степи.

Начинается, — подумал Алексей.

И шагнул в бой.