На пороге, словно почувствовал моё приближение, замаячил Шаэль. Красивым и стройным силуэтом, обрисованным сиянием свечи, что сочился из комнаты.

— Закрой дверь, избу выстудишь! — крикнула я ему издалека, и ветер унёс мои слова в неизвестном направлении так быстро, что сама не успела услышать их.

— Волновался, — сказал Шаэль, как-то внезапно оказавшись совсем рядом.

Вьюга опять несла нас, вдруг резко переменив направление, уже не била колючими крошками в лица, а подталкивала в спину, призывая поторопиться.

В доме, едва успев отогреться, я быстро рассказала Шаэлю всё, что произошло со мной. Про Алика, Берту, Генриха, букинистов, Татьяну Романовну…

— Ты можешь оставить меня прямо сейчас, — объяснила ему. — Я пойму.

Хотелось, чтобы он сказал, как тогда: «Я всё решу». Но ни требовать, ни просить подобного акта самопожертвования не имела права. Лицо Шаэля перекосилось в растерянной, бессильной злобе. Я ждала бесконечную минуту, не понимая: он злиться на то, что втянула его в этот ужас, или вне себя от ненависти к демону. Наконец Шаэль выдохнул:

— Ну, конечно, я тебя не оставлю, — лицо опять засияло бесподобной улыбкой, когда он взял себя в руки. — Ни прямо сейчас, ни после. Есть план?

— Мне нужно уйти туда, где он не сможет меня найти. Нас найти…

Шаэль согласно кивнул.

— Я подумала о твоём охотничьем домике в горах. Понимаю, что о нем никто не должен знать, но это как раз и хорошо. Никто не знает, значит, никто не сможет рассказать Генриху, где я.

— Конечно, — ответил Шаэль.

Он задумался, щуря золотые глаза на темноту за окном, и вдруг как будто в никуда произнёс:

— Любопытно, что ты уже не зовёшь его Владом. Генрих… Надо же! Сама придумала?

— Вообще-то мне Букинист подсказал. До этого я звала его просто «садист-извращенец». Так же, как Берту сначала — «ревнивая истеричка». Алика…

— «Закомплексованный озабоченный подросток»? — почему-то засмеялся Шаэль.

— Да. А ты откуда знаешь?

— Догадался.

Тут же поднялся и мягкими шагами подошёл к стулу, где расположился объёмный, плотно набитый рюкзак.

— Наверное, нам нужно уходить немедленно…

— Да, но я очень волнуюсь за Тею.

— Не стоит, — уверенно сказал Шаэль. — Её не дадут в обиду.

— А Ануш?

— И её тоже. Я думаю, если он взял твой след, ему некогда размениваться на кого-то другого.

— Но я тебе говорила о странных убийствах моих знакомых.

— Лиза. Если демон, который тебя «надкусил», рядом, то он уже чует свою метку. Ему теперь не нужна дополнительная энергия. Он не убивает просто так. В поступках демона всегда есть смысл, даже если другие этот смысл не видят.

— Ты много знаешь, — сказала я.

Стало неуютно. Но Шаэль принялся проверять, всё ли у нас есть для безвылазной зимовки в горах, и я, включившись в процесс, потеряла источник этой тревоги.

— Ты готова? — спросил Шаэль. Он стоял на выходе в толстом сером свитере крупной вязки, поверх свитера — тёплый дублёный жилет мехом внутрь. За плечами у Шаэля высился все тот же громадный рюкзак. — Тогда пойдём.

— Конечно, не готова. Но пойдём.

Мы поднимались по скользкому, то подмерзающему, то подтаявшему склону очень осторожно уже несколько часов. Всю дорогу молчали, берегли силы. Я с ужасом вспоминала, что Шаэль говорил о чадящей печке, и предчувствовала промёрзшую избушку после долгого и трудного пути.

В зимних сумерках я не узнавала даже знакомые места. Не видно было ни камня, с которого ловила злополучный кулон, ни переката, где повредила ногу. Всё кругом тонуло в белом плотном мареве, а вскоре мы свернули на другую дорогу, и потянулась совершенно незнакомая местность. Тело противно и мокро ныло, я уже собиралась объявить сидячую забастовку, когда Шаэль резко остановился. Позади сомкнулся густыми соснами лес, тут же скрыв тайный путь, по которому мы забирались на этот край света. С обрыва из тумана проявилась наша цель: на крошечном плато крепилось родовое гнездо моего спутника.

— Уф, — всё, что я смогла сказать.

— Ох! — передразнил меня Шаэль.

Спуск был даже более трудным и опасным, чем вся предыдущая дорога, но дом, маячивший впереди, подбадривал лучше любых кричалок болельщиков на спортивных матчах. Он уже погружался в обступившие сумерки, только над самой крышей два квадратных окошка блестели угрожающе красным, отражая далёкую полосу заката. Где-то вершины гор прорвали тучи, и в прореху вывалился кусок неба.

Меня поразила гнетущая тишина, окружавшая дом. В прошлый раз при кажущемся безмолвии этот мир был насквозь пропитан природными звуками. Шелестом листвы, пением ветра, вознёй собак…

— А где собаки?

Шаэль как-то невнятно буркнул себе под нос, я смогла разобрать только «Надоели».

Мы поднялись по ступеням, с которых ветер тут же сдувал снег, и очутились в доме. Здесь ничего не изменилось со времени моего первого и последнего визита. Я бухнулась, не раздеваясь, на табурет у стола, Шаэль, так же, не снимая верхней одежды, завозился у печки.

— Усилил тягу, — сообщил он мне через плечо, так и не повернув головы. — Сейчас согреемся.

Я вскочила и принялась рьяно помогать Шаэлю растапливать печь. Соприкасались наши пальцы, грязные с дороги и ободранные щепой, которую мы отдирали от раскудрявившихся поленьев. Казалось, что играем на инструменте стихий в четыре руки, извлекая из немого доселе пространства музыку огня. Вскоре уже вовсю трещали поленья, и все те же грязные ладони мы прислонили к стенке печи. Когда тепло проникло внутрь, нестерпимо потянуло в сон.

Перед глазами, путая сон и явь, бликами пламени замельтешили оранжевые ящерицы, засуетились огненными гибкими хвостами, зашуршали проворными лапками. Их беготня вызывала треск и жар, они плясали в красном мареве, превращались уже совсем в духов огня. Это сон уносил меня из трудного и опасного мира, и маленькая огненная саламандра, выпрыгнув из печки, уставилась на меня круглым зрачком.

— Ты что тут делаешь? — строго спросила я её. — Ну-ка немедленно возвращайся на своё место! Ты путаешь порядок вещей в моём мире, поэтому иди обратно.

Саламандра распрямила невесть откуда взявшиеся крылья и тоненько, но внятно прошипела:

— Олег…

— Он жив? — обрадовалась я, но саламандра тут же строго перебила.

— Велел передать, что совсем рядом…

На ящерицу опустился тяжёлый мужской ботинок. Я вздрогнула и проснулась. Подняла на Шаэля глаза, он стоял рядом, непривычно криво улыбаясь.

— Зачем ты наступил… — все ещё сонно пробормотала я.

Он, увидев, что не сплю, свернул свою странную гримасу и улыбнулся уже широко и привычно:

— Чуть заслонку приоткрыл, вылетела горящая щепка. А ты совсем спишь уже. И разговариваешь во сне. Смешная. Пойдём на кровать.

— Пойдём. — послушно согласилась я.

И вдруг предложила:

— А хочешь, я расскажу тебе сказку? Ты же ни одной моей сказки не слышал никогда…

— Давай, — отозвался несколько растерянно Шаэль.

Честно говоря, у меня имелись корыстные мотивы устроить вечер сказок вместо того, чтобы тут же провалиться в долгожданный сон. Сказка на ходу рождалась в моей голове. Словно кто-то диктовал целыми предложениями, а записать мне было негде и нечем. Поэтому я воспользовалась Шаэлем как диктофоном: две головы лучше запомнят, чем одна.

— Жил когда-то в одном роду сильный и свободный человек, умнее и величественнее людей из своего племени, поэтому его уважали, боялись и не любили. А потом и вовсе вынудили уйти в горы и жить совершенно одному. Впрочем, может, он и сам пришёл к такому решению. Это очень тяжело, когда ты видишь то, что другим недоступно. Все гении очень одиноки, Шаэль, потому что они заглянули за грань человеческого понимания. Так и наш одинокий герой жил себе и жил один, когда понял, что век его, хотя и очень долгий по сравнению со средним человеческим, но все же когда-нибудь кончится. Он уже смирился с тем, что не оставит после себя никого на земле, когда вдруг в горы пришла группа людей, не похожих на тех, кого Одинокий знал раньше. Пришельцы смотрели на звёзды и пели волшебные песни, от которых душа воспаряла в небо. Что-то особенное светилось в этих замечательных людях. Они стали строить храм недалеко от его убежища. Одинокий видел, что странники пришли издалека, обессилены и нуждаются в отдыхе, но первым делом возвели не жилые дома и загоны для скота, а святилище. Это удивляло и восхищало. А ещё особенно часто стучало сердце, когда он видел двух сестёр, сидящих вечерами у костра. Черную и светлую. Он смотрел на них, притаившись за большим камнем или толстым стволом дерева, не смея показаться на глаза. Одинокий понимал, что это неправильно, когда сердце его ускоряло ход при взгляде и на одну, и на другую.

— Тёмную и светлую… — задумчиво повторил Шаэль, глядя в огонь.

— Да, замирало его сердце от их смеха, словно колокольчики сразу на всех лугах и полянах наливались звоном, неслось сердце вскачь, когда они соприкасались головами, делясь чем-то друг с другом по секрету. Так бы и продолжалось это молчаливое созерцание вечно, но случилось что-то такое, что заставило Одинокого однажды выйти из укрытия и предстать перед пришельцами. И посмотрела на него древняя седая старуха слезящимися глазами и воскликнула, вознеся руки к небу: «Слава тебе, Дева! Вижу того, кто достоин явить твоё возрождение!»…

Я перевела дух и посмотрела на Шаэля. Он сидел заворожённый, казалось, даже рот приоткрыл от страха пропустить хоть слово. Шаэль был так похож на зачарованного ребёнка в этот момент, что мне захотелось потрепать его по затылку — одобрительно и покровительственно.

— Слушай, — удивлённо сказал он, когда пауза уже затянулась настолько, что настало время прийти в себя. — А у меня такое ощущение, что ты рассказываешь не сказку, а реальную историю. То, о чём я знал ребёнком, но волей моей тётки позабыл. Ты молодчина, Лиза!

Он вскочил, но вдруг резко побледнел и схватился за голову.

— Что с тобой? — я даже испугалась.

— Что-то странное… Не очень хорошо.

Шаэль подошёл к дивану и прилёг. Вернее, практически свалился как подкошенный. Увидев мой испуг, он, ещё бледный, постарался улыбнуться:

— Лиз, не беспокойся. Пройдёт сейчас. Видимо, зря я решил вспомнить что-то из пока запретного. Словно кто-то другой во мне открывает глаза и с удивлением пытается понять, где он находится…

Я присела на край дивана и положила ему на лоб ладонь. Лоб был в испарине, но не горячий.

— Температуры нет. Ты просто переутомился.

— Не может быть! Я же не барышня какая-нибудь сверхчувствительная. У меня, между прочим, физическая подготовка на высоте…

— Ладно, ты полежи все равно пока, — сказала я ему. — Хочешь, кашу подогрею?

Он кивнул, и я отошла от дивана, чтобы заняться ужином, а заодно и подумать над тем, сколько нитей сплеталось здесь, в Аштараке! Сколько легенд и таинственных историй, начинавшихся совершенно самостоятельно, завязывались здесь в единый узел? Беглые адепты, ведомые духом своей Богини к месту силы, кровь Волка Аштарака, пробудившая, эти самые силы на этом месте…

И это только то, о чём я могу прямо или косвенно догадываться.

Тея и Алекс приехали сюда жить пару лет назад. Наверное, через несколько месяцев после нашей поездки в Лашкино, где я столкнулась с первым демоном Влада и саламандрами. Были ли это ящерицы Ануш, а если и они, то, что делали в усадьбе? Караулили Влада или, случайно пробегая по своим делам, вмешались в нашу историю? И как мне это выяснить?

— Асия тебя возьми! — тихо выругалась я, но Шаэль услышал, встрепенулся:

— Ты что-то сказала?

И этот дом, в котором мы готовились к длинной ночи: маленькая и незначительная часть чего-то несравнимо большего. А если… Если здесь когда-то находился храм, который беглые жрецы возвели своей Асие? А избушка — только некая горница, где жил, скажем, сторож или смотритель? Почему бы и нет? Она упирается одной стеной в гору, но такое ощущение, что не очень плотно, словно там скрыт буфер.

— Нет, нет… Сейчас хлеба нарежу.

Принесла к дивану поднос с едой, и Шаэль благодарно поднял на меня глаза:

— Утром я постараюсь прочистить дорожку, насколько могу.

— Мне срочно нужно проверить ещё одну свою мысль, поэтому возможность выйти из дома будет весьма кстати. Хочу внимательней осмотреть дом снаружи. Только не спрашивай пока ничего, ладно?

Шаэль кивнул:

— Но ты же расскажешь мне утром?

* * *

Я проснулась среди ночи от того, что петухи бешено закричали задом-наперёд. Ощущала сквозь сон: вокруг — глухие леса и неприступные горы, откуда здесь петухи?

Но крики разрезали ночь так пронзительно реально, и я тут же поняла: что-то произошло. В остывающей печке шумели саламандры: топали по углям юркими огненными лапками, суетливо натыкались на стенки горячими спинами, бились и падали. И посылали умоляющими круглыми взглядами всё тот же, уже надоевший мне сигнал «Держись за огонь и воздух».

Я открыла глаза и почувствовала, как переваливается с боку на бок где-то очень далеко и глубоко встревоженная звезда Канопус. Она сердито задела меня острым углом под левое ребро. Вот-вот что-то случится. И, кажется, я совершенно точно знала — что.

В навалившейся тревожной тишине вдруг опять закричал последний, самый стойкий петух, и тут же его крик сорвался в кваканье. В этом одиноком клокочущем звуке раздался ещё один — скрип двери в сенях, и в комнату танцующей походкой вошёл Влад. Хотя… Нет, это был уже совсем не Влад.

— Привет, Генрих, — обречённо сказала я и откатилась в угол кровати.

Не собиралась бежать — это бессмысленно. Не с моей отвратительной даже для человека подготовкой карабкаться по отвесным скалам. А демон, кажется, совсем не запыхался, проделав такой длинный и тяжёлый путь.

— Неужели не узнаешь своего мужа? — Генрих говорил как-то странно, словно рот у него набит вязкой жвачкой. — Ах, ты, моя ветреница! Полтора месяца не виделись, и уже своего любимого чужим именем называешь… Ну, теперь мы снова вместе, и, будь уверена, я-то уж напомню, как меня зовут.

— Я не буду называть тебя Владом, — зачем-то пояснила я. — Никогда больше не буду называть тебя Владом.

— И почему это? — Генрих остановился на пороге и умильно склонил голову к плечу. — Чем тебе, моя красавица, не угодило это имя? Как сказал классик «Что в имени тебе моём»! Зови меня Владечкой. Или Владюшечкой.

— Это ты… — я не спрашивала, потому что знала. — Ты убил ребят-букинистов и Татьяну Романовну! Зачем⁈ Издевался надо мной, да, но никогда не переходил последнюю черту. Почему ты превратился в абсолютное чудовище?

— Милая моя, требовалось много энергии, чтобы до тебя дойти. Ты же сбежала и оставила меня просто ни с чем. Опустошённого, безутешного и разбитого. А эти… букинисты задолбали сверх всякой меры, и библиотекарша…

— Музейщица, — скорее, по инерции поправила я.

— Да фиг с ней, главное, что я попутно ещё одно доброе дело сделал. Закрыл источник ненужной информации.

— Если ты хочешь убить меня, то убивай. И прямо сейчас, — меня охватило какое-то сонное безразличие. Наверное, он уже начал тянуть на себя мои эмоции.

Генрих искренне удивился:

— Зачем мне убивать тебя, дорогая? Я пришёл, чтобы вернуть и жить в любви и счастье. До конца, так сказать… Умерли в один день, и всё такое.

— Тея… — произнесла я еле слышно, но он понял.

— Не тронул твою Тею…

Мне очень хотелось в это поверить, и я поверила.

— Видишь ведь, люблю тебя? Знал, как она тебе дорога, поэтому не тронул. Хотя сдержаться было трудно. В ней столько…

Генрих плотоядно облизнулся. Или мне это показалось?

— Так что теперь? Чего хочешь от меня?

— Для начала… — похотливый огонь, загоревшийся в чёрно-малиновых глазах, сказал мне всё о его желаниях. — Так как я люблю, а ты — терпеть не можешь… Больно, говоришь?

Он сладострастно хлюпнул горлом и похлопал себя по карману:

— Я запасся детским кремом. Всё для тебя, любимая…

Генрих приближался вкрадчиво, пританцовывая. До соприкосновения с ненавистным мне существом оставалось несколько мгновений. Просто выворачивало наизнанку от мысли, что эта тварь сейчас дотронется.

На меня смотрели отёкшие, резко постаревшие глаза, черноту на месте белков прорезали красные жилки, нос растёкся у основания и почему-то заострился хищно к кончику, губы, раззявленными бесформенными лепёшками, обнажали неровные, торчащие в разные стороны зубы, видны были так же воспалённые десны. Изо рта вываливался распухший язык, и я поняла, почему он говорит так странно. По брезгливости на моём лице Генрих отразил, что я увидела всё это, и зло хмыкнул:

— Видишь, как без тебя я теряю человеческий облик? И ещё сомневаешься, что нужна мне как воздух?

Он вдруг жалобно посмотрел на меня, чуть наклонив к плечу голову:

— Как не поняла до сих пор, что любовь требует жертв? Разве ты можешь быть настоящей женщиной, если не готова к терпению и жертвенности?

Он мог выглядеть даже трогательно, если бы тут же не осклабился:

— Я помогу тебе стать настоящей женщиной. Кстати, у меня есть прекрасный сюрприз. Это будет совсем новая семья. Тебе понравится. Увидишь, как я постарался, чтобы тебе было приятно, хотя это из-за тебя…

Он опять печально закатил жуткие глаза. Если Генрих хотел вызвать у меня сочувствие, то не преуспел.

— Кто это тебя так? — я отбросила чувство вины, и оно отлетело, как мячик.

Генрих понял, что игра на жалость, действующая до сих пор безотказно, дала трещину. Правила изменились, и это понимание скрутило уже почти не человеческое лицо Генриха в ещё более отвратительную гримасу.

— Старый маразматик, — прошипел он куда-то в сторону.

И я поняла, что Старый Дом сумел дать отпор демону. Не Генрих из любви ко мне благородно не тронул Тею, это его приложили по полной программе. С благодарностью подумала о надёжных, хоть и потрескавшихся стенах, и ящерицах-оберегах, нарисованных на входной двери.

Раздался громкий треск, и в комнату ворвался взъерошенный и раскрасневшийся Шаэль. С одной стороны меня охватила жуткая радость, что я теперь не один на один с явившимся за мной чудовищем, с другой, очень испугалась за Шаэля.

— Ты… — задыхаясь, проговорил Шаэль, и я вдруг не поняла, к кому он обращается.

— Привет! — как-то уж слишком радостно сказал Генрих, и, опять склонив голову к плечу, с бесстрашным любопытством начал наблюдать происходящее.

— Шаэль, — крикнула я, — осторожнее…

— Да, да, — глумливо передразнил меня еле ворочающимся языком Генрих, — ты уж как-нибудь поосторожнее, Шаэль.

Я вдруг поняла, что Шаэль остановился у порога и странно молчит. А ещё через мгновение вздрогнула: он стоял не против Генриха, а как-то рядом с ним.

— Почему ты? — еле смогла выговорить я, в глубине подсознания уже понимая, что происходит на самом деле.

— Потому что!!! — громогласно и издевательски захохотал Генрих.

— Потому что он — мой новый демон. Познакомься, Лиза! Скажи: «Привет, демон бессилия!». Твоего, Лиза, бессилия!