Когда трагедия Татьяны Романовны немного приглушилась временем, мы с Теей отправились на вечеринку в честь начала большого снега в Аштараке.

Я всё ещё побаивалась встречи с огненной тёткой Шаэля.

— На самом деле, оказывается, это именно Ануш настояла, чтобы тебя, случайную гостью здесь, пригласили на закрытую вечеринку, — сказала мне Тея.

— Она на меня не будет злиться?

— Ну, может, подуется чуть-чуть, — ответила подруга, немного подумав. — Всё-таки…

«Подуется чуть-чуть» меня вполне устраивало. Я старалась не думать о «всё-таки».

Мы немного опоздали, так как решили собраться по всем правилам. Они подразумевали обязательное мытьё головы. Вода в трубе перемёрзла, и мы оттаивали снег, а потом грели большим кипятильником. Это и так заняло уйму времени, а мытая голова влечёт за собой желание хотя бы немного подкраситься. В общем… Мы всё-таки опоздали.

Раф, сосед, в доме которого затевалась вечеринка, был человеком совсем неприветливым. Я часто сталкивалась с ним на улице, но никогда не видела, чтобы он улыбался или хотя бы первым здоровался. Раф вообще производил впечатление какой-то настороженной кустистости. Словно домовой-переросток, от времени и сырости покрывшийся взъерошенными пятнами мха. Жёсткие тёмные волосы на его голове росли клочьями, так же группками поменьше — торчали из носа. Глаза прятались под раскидистыми кустами бровей, а руки, как правило, открытые до предплечий (даже в прохладную погоду Раф носил белоснежные классические футболки), сплошь поросли тёмной шёрсткой, кое-где разбавляемой загорелыми проплешинами.

В ответ на моё робкое «Здрасьте», он, не выходя из замкнуто-кустистого образа, сосредоточенно-угрюмо кивал и шёл дальше по своим многочисленным делам.

Тея говорила, что Раф такой даже с клиентами. Его отцу удалось отхватить самый живописный кусок на побережье, где он и открыл белоснежную кофейню. Неприветливость хозяина полностью окупалась изумительной панорамой синего моря и белых теплоходов. Прекраснее этого уголка во всей округе не наблюдалось. И кофе он варил самый вкусный на побережье. Впрочем, сам Раф не так уж часто стоял за стойкой бара. Но мне всегда «везло»: вместо улыбки официантки я постоянно сталкивалась с философским хмыканьем хозяина.

В просторном холле готического замка уже собрался весь цвет аштаракского общества. В основном — женщины, потому что почти все мужчины работали на побережье и во время большого снега оставались внизу, в городе. Владельцы пустующих домашних отелей с удовольствием предоставляли им комнаты, все состояли, так или иначе, в родстве или тесной дружбе. Алекса тоже селили за символическую плату, хотя он не был никому родственником. Просто, благодаря лёгкому характеру, он всюду заводил массу приятных и полезных знакомств.

Раф же закрывал свою летнюю кофейню на зиму и оставался в Аштараке. Занимался хозяйственными делами, до которых не доходили руки во время горячего сезона.

Мне сразу понравился его дом. Во-первых, потому что очень тёплый: обогрев шёл от пола, а печка, которая призывалась на службу в случае отключения электричества, была замаскирована под красивый, якобы декоративный камин. Пахло специями — острыми и пряными. На кухне варился глинтвейн. Сразу с порога я принюхалась к аромату, уловила знакомые нотки: корица, имбирь, гвоздика, лавровый лист, бадьян, душистый перец, немного цитрусовых… И что-то ещё, непривычное, но вызывающее особое, праздничное, настроение. Такое… Такое… Бодрящее, манящее и горьковато-сладкое.

Голова приятно закружилась, но тут же вернулась в реальность: вместе с терпким ароматом из кухни пробивался незабываемый голос Ануш. Захотелось малодушно ретироваться, но навстречу нам уже улыбалась хозяйка дома, и путь к отступлению оказался отрезан. Я вдруг поняла, что не помню, как её зовут, стало совсем неудобно.

Жена Рафа была совершенной ему противоположностью. Вся маленькая, плавная, гладкая и круглая, с подобранными под тугую косынку волосами, она, то сновала деловито между гостями, поддерживая светские беседы о сваренных компотах и чьей-то надвигающейся свадьбе, то быстро, грациозно и незаметно удалялась на кухню, где происходило священное действо. Хозяйка собиралась, видимо, о чём-то спросить меня, но её тут же отвлекли, и она заскользила на зов о помощи.

Тея тоже сразу затерялась среди гостей, краем глаза я выловила Джен в окружении незнакомых мне женщин. Она о чём-то горячо спорила с молодой девушкой и казалась глубоко занятой. Что ж, я решила полагаться на себя.

Но как только нашла тихий уголок для созерцания обстановки, все разом замолчали. Из кухни вышли две женщины, они несли большой красивый чан, от которого даже на расстоянии шёл медово-пряный одуряющий запах. За женщинами и чаном плыла Ануш: в длинном красивом платье она выглядела очень непривычно и торжественно. Сразу стало понятно, тётка Шаэля здесь главная.

Когда женщины поставили праздничный чан на специально подготовленный в центре зала стол, маленькая жена Рафа вынесла большой разнос с разрисованными керамическими пиалами.

Я вдруг осознала, что в комнате совсем не было мужчин. Даже тех, что не спускались в город. А присутствующие женщины стали подходить к столу по одной, каждой Ануш большой поварёшкой наливала в пиалу исходящий горячий паром напиток, и, подавая его, что-то тихо приговаривала на ухо подошедшей. Когда дошла очередь до меня, почему-то затряслись руки. Охватило необыкновенное волнение.

«Это просто глинтвейн», — пыталась образумить себя, но несколько шагов к столу показались вечностью. Словно вот-вот случится что-то очень важное и значительное в моей жизни, так ощущала я в этот момент.

Увидела, как в красном коралловом вине плавают кусочки фруктов. А ещё — честное слово — показалось, что глинтвейн ровно и мягко светится.

Ануш внимательно посмотрела мне в глаза, но в её взгляде не осталось и капли осуждения. Совсем другая Ануш, не та, что кричала на меня недавно из-за кулона и Шаэля. Этот взгляд полнился нездешней мудростью и отрешённостью. Ануш подала пиалу.

— Возьми силу, свет и ярость её, — тихо, но уверенно шепнула она, придвинувшись совсем близко. — Воспользуйся с умом и отвагой.

Я думала, что сейчас обожгу руки об исходящую горячим паром посуду, но керамика совершенно чудесным образом сдерживала жар в себе, и сама пиала оказалась приятно прохладной. Руки шершаво ощущали набитые фигурки. Я опустила взгляд. Да, эти картины были на кулоне. Та же техника исполнения, и сюжет повторялся в пиале, как зеркальное отражение. Ануш загадочно улыбнулась мне и молча кивнула.

Я осторожно пригубила, и тут же целая симфония вкусов взорвалась на языке и хлынула звучанием слаженного оркестра в голову, а оттуда тёплой, все согревающей и укрывающей волной — к сердцу.

Открылась дверь в другое измерение. Все главные понятия, такие как «рождение», «смерть» и «жизнь», приобрели противоположное значение. Словно кто-то сильный, с совершенно иной точкой зрения на всё окружающее, открыл во мне глаза и смотрел сейчас с умилением и на эту комнату, и на большой чан, и на женщин, тихонько пьющих глинтвейн. Кажется, все присутствующие чувствовали то же самое.

Ануш сделала едва заметный знак рукой, и уже пустые пиалы с негромким стуком стали возвращаться на место. Торжественная тишина прервалась, но чувство чего-то необычного, объединяющего всех этих людей и выделяющего каждого, как особую ценность мироздания, не прошло.

Под мягкий стук пиал в комнату вошли пятеро мужчин, и каждый из них нёс необычный и, очевидно, очень старый музыкальный инструмент.

Оказавшаяся вдруг совсем рядом со мной Тея шепнула: «Это гариби, сейчас будет музыка». Впрочем, об этом я догадалась и без неё.

— Что такое гариби?

— Музыканты. Они поют и играют только раз в год. В сезон большого снега. Слушай, это просто замечательно, — успела шепнуть мне Тея, и сразу по комнате поплыли зовущие за собой, печальные звуки.

Они мягко огибали всё, что встречалось на их пути, но проникали прямо в сердце, заставляя его стучать в унисон со своими кудрявыми переливами и перекатами. Бурлила горная река, то стремительно несущаяся по камням, то падающая водопадом с отвесной скалы. Щебетали птиц, а сквозь кроны древних кряжистых деревьев струилось флажолетами солнце.

Я снова сидела на прогретом камне, и то ли в музыке самой, то ли перед моими глазами блеснула искорка, и поняла, что это река сама принесла дары свои — кулон и… Шаэля? Музыка объясняла все, что происходило со мной, как только могла она. Не словами, а образами, которыми она щедро делилась, пытаясь открыть то, что таилось в самом сердце. Словно вытягивала истинные чувства и желания из самой глубокой глубины, не заставляла, а предлагала принять верное решение.

Это была очень древняя, очень странная и очень опасная музыка. Она откатывалась к прошлому, соединяя его с настоящим. И намекала на будущее, но лишь намекала.

Её слышали стены старинного храма, это она сопровождала сакральные служения прошлым богам. А затем, изгнанная из порушенных капищ, стала уделом бездомных скитальцев, не находящих дома и покоя. И служила, может быть, единственным утешением гонимых адептов уничтожаемой веры.

Я стояла сейчас перед музыкой совсем голая. На мне не было ни одежды, ни кожи, ни сухожилий, ни костей. Обнажённая душа с непривычки обжигалась о музыку, одновременно болезненно и сладостно. «Да» — подумала я, отвечая на вопрос, который мне никто не задавал. Собственно, в этот момент вообще не знала, чему сказала «да».

В тёмном окне, по ту сторону бытия, отделённой всего-навсего куском хрупкого стекла, на меня из ночи смотрели глаза. И я знала, чьи это глаза. А через мгновение уже не чувствовала ни холодный морозный воздух, ни порывы колкого ветра, ни режущего света хрустальных звёзд с бездонности небес.

Меня вынесло и музыкой, и зовущей силой, которой невозможно было сопротивляться, и бездной, только что открывшейся во мне. Мгновение назад я стояла у окна, обняв себя за плечи, чтобы защититься от потока, в который увлекают музыка и глинтвейн. А теперь оказалась на улице, в беседке, заметаемой снегом.

«Это аштаракский глинтвейн», — спасительно подумала я сквозь невыносимо томительное и приятное головокружение, чувствуя мягкие прохладные губы сразу всюду — на щеках, в уголках рта, шее, тёплой ключице.

А сквозь эту истому очень приблизительно доносилась трезвая мысль: «Хватит пенять то на кулон, то на глинтвейн. Тебе просто этого хочется. Вот и все». Я зацепилась за это уничижительное «вот и всё» и с трудом, но отстранилась. Уперлась руками в его грудь, отталкивая от границы, за которой заканчивается один человек и начинается другой. Попыталась заглянуть в его душу, но взгляд Шаэля был рассеянным, блуждающим. Кроме того, у меня самой все плыло перед глазами.

— Это аштаракский глинтвейн, — повторила я свои мысли вслух.

— Не пей больше эту отраву. На самом деле, это все — наша тяга друг к другу, — строптивым эхом отозвался Шаэль.

— Может, кулон? — я посмотрела в его глаза.

И только сейчас заметила, какого они стали золотистого, необычного цвета. Взгляд Шаэля светился в темноте, как прищур хищного зверя.

— Ануш забрала, — покачал головой он.

— Всё равно мы не будем этого делать…

— Обязательно будем. Жду тебя в доме невесты. Ты скоро придёшь.

Шаэль опять перешёл на отрывистый, какой-то недоразвитый стиль изложения своих мыслей. Я помотала головой: не приду. Никогда и ни за что.

— Сегодня. Ночью. Просто не будет выбора. Время пришло, Лиза…

Шаэль внезапно растворился во тьме, окружающей беседку, и тут же поднялась низовая вьюга, запорошившая и следы, и вообще сам факт его появления. Осталось ощущение, что все это мне привиделось. Или… Намечталось?

Он показался мне таким странным сегодня. Впрочем, странным Шаэль был всегда, но сегодня — особенно. Почему он не вошёл в дом, где его тётя заправляла праздником? Что означало его зловещее «Время пришло»?

— Лиза!

На пороге дома возникла хрупкая фигурка Теи, она отважно шагнула в завывающую пургу.

— Лиза! — опять закричала против ветра, и он тут же отнёс её зов обратно в дом. Но я услышала, и изо всех сил начала махать ей руками.

— Что ты тут делаешь? — удивлённо спросила Тея. — Холодно.

— Думаю, — неопределённо ответила я. — Ты чего выскочила? Что-то случилось?

— Просто спать хочу. Может, нам уже пора?

Я согласилась.

Идти было недалеко, но трудно. Потому что разыгралась самая настоящая вьюга. Таинственные тени метались в низких порывах ветра. Он бил куда-то довольно подло под коленки, и наши, и так ненадёжные ноги, подгибались от каждого натиска. Но мы веселились.

— Тея, а ты не заметила ничего необычного? Не почувствовала?

— Разве что мы все-таки сильно напробовались аштаракского глинтвейна, и теперь — совершенно пьяные, — Тея захохотала, вспоминая явно удавшийся вечер, и тут же, не удержавшись на ногах, упала, увлекая меня за собой.

Мы покатились, как две снежные бабы вниз по намороженной улице, идущей под уклон, прямо к нашему дому. У меня промелькнула мысль, что и я, и Тея прекрасно вписываемся в снежную композицию «Зимнее возвращение двух подгулявших ведьм домой из гостей». Я немедленно поделилась этой мыслью с Теей, и мы опять захохотали.

От смеха мы потеряли последние силы и никак не могли подняться. И мне так хотелось, чтобы этот вечер не заканчивался!

Но он закончился. Всё прекрасное и безмятежное пропало, как только мы, гонимые метелью, скатились по намороженным ступеням ко входу. Первое, что я увидела — ящерицы на двери изменились. Да, я была пьяной, и мне могло примерещится, что нарисованная трава сгибается под ветром, а маленькие огненные хвосты тревожно дёргаются от порывов вьюги.

Но саламандры выскочили на передний план, обрисовались в полный рост — мультяшные джунгли их совсем не скрывали, и они тянулись ко мне, расправив огненные крылья.

И даже в самом пьяном угаре мне не могло померещиться:

— Беги, спасайся! Он совсем близко…

* * *

Я собиралась нервно и стремительно. Тея, вжавшаяся в угол дивана, следила за мной взглядом, преисполненным страдания и жалости. Всё очарование аштаракского глинтвейна моментально выветрилось из нас, и реальность смотрела прямо в лицо, щеря в издевательской улыбке жёлтые зубы.

— Ну, с чего ты вообще решила, что твой психопат нашёл, где прячешься? Ты же первый раз приехала к нам сюда, да и мы сами переехали совсем недавно…

Не было времени и желания объяснять, что меня предупредили ящерицы. Кстати, я понимала, что такое объяснение выглядит не очень убедительным. Но саламандрам, которые всегда оказывались правыми, верила. В этот раз — точно.

— Тея, ты должна пойти со мной, — повторяла я. — Не знаешь, на что он способен. Забирай Джаз и Армстронга, мы уйдём в горы.

— Нет, — в очередной раз твёрдо и терпеливо отрезала подруга. — Мы дождёмся Алекса. Я и кошки. Моего мужчину должен кто-то ждать в семейном гнезде. Это незыблемое правило. Иначе наш мир рухнет.

— Но как ты…

— У меня есть Дом, — сказала Тея.

И в тот же момент Старый Дом застонал скрипучими сквозняками, захлопал дверьми и завыл щелями в окнах. Словно клялся, что не оставит Тею.

— Я больше волнуюсь за тебя, — сказала она, успокаивающе поглаживая рукой стену над спинкой дивана. По стене метались всполохи-тени от живого огня, пляшущего за печной заслонкой. — Лиза, ты не можешь вечно убегать и прятаться.

Это я уже слышала. И не один раз.

— Здесь люди вокруг, — продолжала она спокойно. — Появление чужака, особенно в сезон большого снега, не останется незамеченным. А вот что ты будешь делать одна в горах? Пусть даже в устроенной охотничьей избушке. Как вообще туда дойдёшь по снегу?

— Я буду не одна, — рассеянно сказала я и тут, опомнившись, прикусила язык.

— Да? — со значением посмотрела Тея. — Интересное заявление…

— Не смей превращать все в шутку, — я разозлилась, — понимаю, что подставила тебя под удар, и это мне невыносимо тяжело сознавать. И не знаю, как с наименьшими потерями исправить ситуацию. Никогда не думала, что он найдёт меня здесь.

— Успокойся, — сказала Тея. — Просто успокойся.

Я почему-то вспомнила бедного Олега, который научился убегать от демонов вместо того, чтобы с ними бороться. Пришло ясное и беспощадное осознание: пока я не встречусь со своим демоном лицом к лицу и не дам ему отпор, всю жизнь придётся прятаться. А того, кто убегает, его собственные страхи, в конце концов, все-таки настигают. Тут я поняла это ясно и пронзительно.

Совместными усилиями мы упаковали меня в тёплые вещи, стараясь предусмотреть все случаи жизни. Тея напоследок сунула мне в руки маленький серебряный крестик. Он был ещё тёплый, видимо, она только что сняла крестик с себя.

Я побрела прочь со двора сквозь метель, которая все ещё сбивала с ног. Вслед мне уперся жёсткий взгляд жёлтых египетских глаз. Только Джаз больше не осуждала меня. Она понимала, что на этот раз я не убегаю, а словно птица, притворившись раненой, увожу от гнезда опасность. И Дом, готовый предоставить мне убежище, тоже понимал, что мной руководит уже не трусость. Он провожал меня с грустью и тревогой, но и с уважением тоже. Схватке, так или иначе, быть. Но пусть там, где не пострадают те, кого я люблю. Может, во мне все ещё бурлил аштаракский глинтвейн, может, просто пришло время.

Когда закончился пусть и тусклый, но все же такой обжитой свет деревенских фонарей, я включила фонарик и обернулась.

Деревня светилась в белом мареве уютным светом окошек и пахла свежим дровяным дымом. Запах вьюга относила в сторону, но я настолько вжилась в этот мир, что чувствовала отдушку свежей щепы на уровне подсознания. Сейчас она казалась мне ароматнее и желаннее любых, пусть и самым дорогих духов.

Но ветер хныкал мне в спину чьим-то навязчивым голосом: «Ангел мой, иду за тобой…».

В жизни иногда случаются моменты, когда понимаешь: всё, что собираешь долгими годами вокруг себя, вовсе не нужно. А нужно только, чтобы ничего не болело, не мерзло, не выворачивало душу одиночеством. Ну, может, ещё к этому хлеба с вареньем. Мандариновым.

Я люблю мандариновое варенье. Наверное, именно из-за его нелогичности. В смысле, с точки зрения логики не очень понятно, зачем в горькое добавлять сахар? Можно есть просто горькое или просто сладкое. Это же проще простого…

Но на кой я в тот трагический момент думала про мандариновое варенье? Наверное, ужасно хотелось горячего чая, и мысль о том, что совсем скоро могу получить его и что-то ещё сверху, приглушила кислый привкус очередного расставания. Я зашагала туда, где всё ещё светилось одиноким огоньком окошко в ночи, и топилась печь.

Горькое в сладком — вот мой любимый вкус.