Ощущение безнадёжности и обиды плюхнуло горечью в затылок.

— Привет! — равнодушно сказала я. — А где остальные?

— Далеко, — ухмыльнулся Генрих. — Бесполезные ошмётки.

Он опять захохотал и снисходительно потрепал Шаэля по затылку.

— Ещё новенький, но ничего, скоро пообтешется… И очень годится для моего нового пристанища. Вместо этого… отребья…

Генрих брезгливо повёл сутулыми плечами Влада. И сладострастно уставился на Шаэля.

— Смотри, какое выносливое и тренированное тело. Нам будет очень ХО-РО-ШО. Тебе же он нравится, сука блудливая⁈

Демон вдруг резко разозлился, глаза его, чёрные как ночь, наливались нереальным малиновым оттенком. Нечеловеческие впадины, в которых плескались все ужасы ада.

— И как тебе с ним покувыркалось, тварь⁈

Я так и сидела, обхватив колени руками и не двигаясь. Шаэль молчал, только все сильнее наваливался на косяк, медленно сползая вниз по дверному проёму. Казалось, силы оставляют его.

Моё сознание словно разделилось. Причём сразу на несколько фрагментов. Один фрагмент вжался в кровать вне себя от ужаса. Второй чётко и со стороны наблюдал ситуацию. А третий… Третий напряженно выискивал варианты спасения, и лучшим из них казался тот, где я до упора тяну время. Дело за малым: заставить болтуна Генриха отсрочить свои намерения.

Демон никуда и не торопился, судя по всему. И поговорить ему очень хотелось. Как хозяину положения, в котором всё сошлось к его пользе и удовольствию. Или ещё надеялся разжалобить меня своими пережитыми страданиями.

— Хочешь, чтобы я попросила у тебя прощения? — собственный голос слышался как бы со стороны, и сама удивилась его кажущемуся спокойствию.

— А на фиг это мне? — Генрих говорил теперь намного лучше, словно распухший язык ему больше не мешал.

Его облик становился всё привычнее прямо на глазах. Черты лица возвращались в человеческую форму. Если бы не два малиновых ада, которыми он то обжигал меня, то поглядывал на смертельно бледного демона бессилия, Генрих опять выглядел почти как Влад.

— Какого ляда я могу хотеть твоих извинений?

Я пожала плечами, бросая короткие взгляды на Шаэля. Но, казалось, он уже уходил за грань безумия. Глаза закатились, рот открылся. Ещё немного, и изо рта закапает вязкая слюна. Мне вспомнился безумец в парке, которого я угощала конфетами. Алик… Элик, единственный друг Влада, он пробовал бороться с демоном.

Генрих все-таки перехватил мой взгляд. Садист-извращенец был очень наблюдательным.

— Лиза, наивная моя девочка! Чего ты от него хочешь? Видишь же, он не выдержал. Сломался. Если не впустит меня, то хана — отработанный материал. Ни туда, ни сюда.

Вот, значит, как выглядит с точки зрения Генриха отработанный материал. Сказка обретала отвратительный конец. Явившийся принц оказался в плену у злодея. А я знаю, как быстро превращаются во зло само его пленники.

— А вообще-то, давай поговорим в непосредственной близости. — Генриху, видимо, надоело крутиться возле добычи, пуская слюни вожделения.

Впрочем, я тоже была готова. Потому что уже сжимала рукой, пряча в колени, осколок стекла, который нащупала на подоконнике. Вчера, подметая пол, я зачем-то положила его сюда, а не выбросила вместе с другим мусором. Теперь поняла — зачем.

— Подойди ко мне, мой сладкий.

Я внезапно изменила тон на издевательски медовый, подражая демону. И это, хоть всего на секунду, но заставило Генриха остолбенеть.

— Ты… Ты чего? — как-то расстроено по-мальчишески проговорил он.

— Ты же повеселиться хотел⁈

Терять нечего, я могла теперь надеяться только на себя. Воздушные замки рухнули, похоронив под своими обломками мой страх. Стало и в самом деле угрожающе весело, на грани истерики.

Генрих растерялся от неожиданности, замешкался, упуская канал, по которому к нему от меня шла подпитка — разочарованием, страхом, жалостью. Я почувствовала, что всё это время он жадно тянул из меня силы. Чтобы, выпив, пополнить свой штат. Демоном сладких, но пустых надежд. Демоном Лизой. Я разозлилась. Очень.

И злость, как распрямившаяся пружина, подбросила меня на кровати, в голове пронеслись слова, которые все время повторяли саламандры «Научись держаться за огонь и воздух», и в это мгновения ощутила, что они означают. Воздух вдруг загустел настолько, что я смогла использовать его, как опору для прыжка.

Удивлённые глаза Генриха, так и не потерявшие свой жуткий малиновый свет, заполнили собой всю комнату. Я словно втягивалась в эти неестественные адские озера, успев удивиться цветовым предпочтениям Преисподней.

— Что же ты приуныл, мой сладкий⁈ — выкрикнула с весёлой злостью, и выбросила вперёд руку острым углом куска бывшего окна.

На шее Генриха тут же прочертилась удивительно ровная линия, набухшая малиновыми каплями. Он схватился рукой за место ранения и обиженно произнёс:

— Мне же больно… Как ты могла?

Он больше не кричал, не ругался. А, значит, мне и в самом деле пришёл конец. Генрих просто молчал, но интуиция подсказала, что его единственное движение в мою сторону может стать последним. Не смертью, нет. Умереть означало — освободиться. Меня же ожидало что-то за гранью человеческого понимания. И ужас будет долгим. Вечным.

Боковым зрением я заметила тот же ужас в глазах Шаэля. Взгляд его отчаянно стремился ко мне, но тело безвольной марионеткой с обрезанными верёвками все так же унизительно беспомощно обвисало по стене. И тут…

Печь уже остывала с вечера, но сейчас из-за заслонки вдруг вырвалось алое пламя. Оно было таким объёмным, что демон непроизвольно отпрянул от него и взвизгнул, прикрыв лицо двумя руками.

Когда пламя и дым от него рассеялись, в комнате стояла Ануш. Я тоже машинально закрылось от всполоха, поэтому не могла точно сказать: она ворвалась через дверь или… Ануш появилась из огня?

— Ес араркум ем! — тут же закричала она. — Проклятый Каджи, пошёл вон в свою Каджети! И как ты посмел явиться в Её храм⁈

Ануш кинулась к несчастному неподвижному Шаэлю. Конечно, я её не очень волновала, и, если бы не драгоценный племянник, она не явилась бы сюда.

— Иди к чёрту, жрица, — зарычал Генрих, близоруко щурясь и облизывая налившиеся малиновым соком губы. — Твоя Дева давно мертва, и кто помешает мне в моей законной охоте? Тем более твой выдохшийся мальчишка так кстати сам привёл меня сюда! Мы всего-то поболтали пару раз, а он тут же решил, что со мной ему будет интереснее…

Он отвлёкся, и я, подскочив, со всей силы ударила его ещё раз осколком по руке, которую Генрих тянул к Ануш. Она громко и одновременно с рычанием демона вскрикнула:

— Держи крепко, куйр!

Над головой Генриха мелькнула искра, а спустя долю мгновения я перехватила на лету знакомый кулон. В ладонь толкнулись тёплые волны, но быстро, несравнимо быстрее, чем в Доме Невесты. Они нахлынули не телесной истомой, а ощущением, словно через меня устремился холодный огонь. Он опалял всю мою душу, но тут же откатывался назад, оставляя прохладу стали на сердце. Ощущение было болезненным и мучительным, но сквозь боль, жар и холод по мне прошёл столб света, и я растворилась в ком-то, бывшем явно не мной.

И не одна. Все женщины Аштарака, пригубившие глинтвейн, вскинулись разом, жрицы древнего культа соединились в моём теле, поддерживая, укрепляя, не давая свалиться в бездну Преисподней.

Ярость, какую я не испытывала никогда в жизни и даже не подозревала, что могу так ненавидеть, наполнила с головы до пят. И вместе с ней разрасталась Сила.

Демон вместо того, чтобы отобрать у меня кулон, забился в истерике, закружился на месте, стал съёживаться, скукоживаться и вдруг тоненько и душераздирающе завыл. У меня не осталось ни капли страха или жалости, вообще ничего, кроме невероятного презрения и брезгливости.

Незнакомые слова заполнили меня, и я стала выкрикивать нечто ужасное, хотя и не понимала сама, что кричу. Не от кулона, нет, уже от меня во все стороны плескались искры холодного огня, и когда они попадали на Генриха, он пронзительно вскрикивал и старался отползти. «Это честно, — подумала, — на равных!».

И тут же поняла — нет. То, что рождалось во мне, было гораздо старше, сильнее, могучее, яростней этого забулдыги-демона. Я чувствовала, как он ничтожен перед силой, возродившейся во мне.

От света, безжалостно заполнившего всю комнату, ожил Шаэль. Он с трудом дёрнулся и упал, преграждая дорогу, прямо под ноги Генриху, готовящемуся сбежать. Теперь уже Ануш стояла в каком-то странном трансе, словно держала происходящее на своих не таких уж могучих плечах.

Демон упал, зацепившись за Шаэля. Я подошла совсем близко и что-то спросила на незнакомом мне языке. Генрих кивнул и заплакал. По-детски, размазывая слезы по лицу. Слезы мешались с кровью, которой он перепачкал горло и руки. Малиновый цвет и крови, и глаз сгущался, терял адскую пронзительность, становился больным и несвежим.

Генрих, подняв на меня умоляющий взгляд, в котором блестели слезы, о чем-то горячо начал просить.

— Нет, — громко и зло предупредила ожившая Ануш. — Здесь нет твоего мужа. Совсем нет.

И тогда то, что набрало силу во мне, подняло руку с кулоном. Хотя я чувствовала, что кулон совсем не нужен, чистая сила шла уже от моего собственного холодного света. Скорее всего, это был просто красивый жест. Сила во мне могла просто пожелать, и она пожелала.

Огонь прошёл сквозь рыдающего Генриха, он дико завизжал, так, что волосы стали дыбом, кожа, словно источилась в этом визге, таяла на глазах. Демон горел в чистом холодном огне, полной противоположности огню его Преисподней. И когда от него не осталось ровным счётом ничего, я почувствовала невероятную усталость. И тут же отключилась. Совсем. Даже не слышала звука своего падения.

* * *

Сквозь сон упрямым речитативом доносились незнакомые слова. Даже не слова, а смыслы — как будто не голосом, а из недр неземного существа. Они лезли в мой безмятежный сон и назойливо вытягивали из блаженного «нигде».

Сон очень приятный. Словно наконец-то попала домой. Но что вызывало меня из небытия?

Я подняла руку к голове и потрогала обруч-диадему, перехватывающую ровное каре. Мягкими складками до щиколоток струился розовый хитон, зашпиленный на одном плече серебряными булавками. На ногах — хлипкие подобия сандалий, что держатся на щиколотке лишь тонкими ремешками.

Незнакомый запах ударил в голову. Аромат целебных трав и благовоний, впитавшийся в камень и воду, дым священных воскурений, совершавшийся тысячелетиями. Он мешался с копотью — тянуло кипящим в котлах жиром — но не пропадал, только усиливался от чада.

Широкая белая лестница ступеней в сто, если не больше, под моими ногами уходила вниз, у самого подножья огромной платформы блестело бирюзой бескрайнее море. В зелени надгорий рассыпались городские дома с верандами, террасами и балкончиками — сверкающие на солнце леденцы.

Я оглянулась: величественный дворец в обрамлении статных беломраморных колонн высился, словно парил в облаках над раскинувшимся на побережье городом. Дорожка из сверкающего известняка вела к привратной арке, кричащей яркими фресками и изображениями минувших битв. Арку окружали вздыбленные, замершие в скульптурах кони.

Внезапный порыв ветра опалил жаром, я только сейчас заметила в своих руках горящий факел. И тут же поняла, что собираюсь сделать.

Дворец был прекрасен, но огромное тёмное нечто уже разрасталось в нём, ухмыляясь в проёме арки, обдавало зловонным дыханием. Он гнил изнутри, ещё прикрываясь внешним великолепием, но всё глубже пропитывал стены насилием и тьмой.

И я — Асия, холодная звезда, удалившаяся от неблагодарной суеты, вызванная своими жрицами в это тело, чтобы уничтожить насилие — сделала шаг, выставив перед собой факел, как оружие, прямо в злобную морду кривляющегося демона. Вспыхнули портики арки, взвыли адским рыком, титаническое пламя взвилось в почерневшее небо.

В одну секунду дворец поглотил небесный огонь ненависти. Перекрытия крыши и потолков древнего здания вспыхивали, как сухой папирус. Таяло серебряное покрытие перил, растекалось по лестницам расплавленным металлом, лопались с визгом фрески в окнах, сливаясь с криками горящих приспешников демона. Пламя ревело и свистело, перекрывая вопли жителей.

— За меня и моих сестёр, тёмный бог, — тебе!

… Я почувствовала щекой жёсткую, шершавую прохладу, и поняла, что лежу на полу, и мне не так больно, как устало. Попыталась пошевелить рукой, но тут же услышала свой протяжный стон. Мышцы от каждого, даже чуть заметного движения ломило так, словно я несколько месяцев подряд поедала халву в шоколаде на диване, вдруг решила посетить тренажёрный зал и перезанималась на всех снарядах сразу.

Что это было? И сейчас, и немного раньше? И… Кто я?

Ощутила прохладную ладонь под затылком: кто-то помогал мне приподняться. Я опять пискнула, на полноценный крик не хватило сил. Тёплый, приятно пахнущий отвар оказался у моих губ, и я сделала глоток.

— Ещё немного, сестра, ещё…

Я пила маленькими порциями и чувствовала, как возвращается способность двигаться. Пока смогла только приподнять ресницы — каждая из них, казалось, весит по килограмму, — но уже видела. Комната показалась мне знакомой, но обзор тут же заслонило лицо какой-то женщины. Она смотрела на меня одновременно с любовью и ненавистью.

— Ты смогла, сестра, — сказала эта женщина, и я вспомнила, что её зовут Ануш.

— Ануш… — выдохнула я, а на вдохе опять втянула в себя пробуждающий к жизни напиток.

— Молодец, — обрадовалась Ануш, но со злостью в голосе. — Сколько пальцев?

Лицо исчезло, а вместо него появилась пухлая пятерня.

— Пять, — удивлённо сообщила я.

— Слава тебе, Дева! — вздохнула Ануш, и в тот же момент я почувствовала, как она мягко кладёт мой затылок опять на что-то твёрдое, а почти уже пустой стакан убирает от моих губ.

Я попыталась присесть самостоятельно, и у меня это теперь получилось. Только пришлось навалиться спиной на стену.

— Ануш! Ануш, где Влад? Где Генрих? Шаэль?

Повернулась и увидела, что Ануш склонилась над мужской фигурой, неподвижно распростёршейся на диване.

Шаэль? Влад? Мне не видно с пола.

— Здесь Шаэль, — успокоила Ануш в ответ на мои неуклюжие старания.

— Он жив?

— Жив. Но он ли? Жду, когда очнётся.

— Что ты имеешь в виду? — ну почему всё ещё больно, и я не могу подняться?

— Честно говоря, не знаю, справился ли он с тем, что ты навела на него.

— Я⁈

— Он почувствовал, как приближается древнее зло и, ничего мне не сказав, отправился ему навстречу, чтобы не пустить в деревню. Я сама виновата, слишком давила на него с этим кулоном, Шаэль решил лишний раз не спорить. Если бы я знала… Конечно, где ему в одиночку победить древнего демона! Он его тут же поймал. На благородство, желание защитить то, что любит. Скорее всего, убедил пожертвовать собой, чтобы другие не пострадали…

Слёзы жгли сухие глазницы изнутри. Мне стало так жаль этого чистого мальчика. И Влада, когда тот был таким же светлым и наивным. И всех славных мальчиков на земле, которым когда-нибудь придётся столкнуться с Генрихом. Пронзительно жаль.

— Ануш, я…

До меня вдруг дошло. Только что, кажется, я видела одно из воплощений Девы Гнева. А последним стала я сама. Несколько минут назад. Вот почему так болит всё тело. Когда в тебя входит древняя богиня, плоть не может никак не реагировать на это. Асия сожгла какой-то шикарный замок, ушла в блаженное небытие, а когда снова открыла глаза — уже была во мне. Настолько стремительно преодолев столетия, что даже принесла в меня память своего предпоследнего воплощения.

Я хотела рассказать об этом Ануш. Как мгновение назад ощущала себя её неистово желанной Девой Гнева. Только тётка Шаэля, убитая горем по племяннику, не собиралась меня слушать.

— Если можешь уже вставать, уходи! — она шипела разъярённой саламандрой. — Я уже помогла, а теперь — видеть тебя не могу! А ещё, идиотка, собиралась посвятить…

— Где Влад? — должна же она хотя бы это сказать мне.

— Нет его. Не думаю, что ты когда-либо где-либо с ним встретишься.

— Но…

— Живи спокойно. Демоны тебя больше не тревожат, так? Значит, оставь нашу семью…

В голосе Ануш вдруг прорезалась мольба:

— Пожалуйста. Шаэль — всё, что у меня есть. Память о светлой сестре и разбитая надежда на возрождение. Дай нам спокойно жить. Если только…

Она посмотрела на бездвижное тело Шаэля с нечеловеческой тоской:

— Если только очнётся именно он.

— Но я видела, как Генрих исчез. Неужели он…

— Надеюсь, нет. Хотя очень хитёр. Вонючий каджи, демон пустынных земель, пожиратель всего дерьма, что носят в себе люди.

Я решила, что уже могу встать. И у меня получилось, хотя и мотало из стороны в сторону, а ныло во мне всё — казалось, даже кости. Тётка Шаэля нехотя прошипела сквозь зубы:

— Там стоят ослики, которые умеют лазить по горам. Они отвезут тебя в деревню. Теперь, когда исчезло то, что их испугало, готовы вернуться.

— И собаки?

— И собаки. Конечно!

— Но я не могу сейчас, вот так…

Лимит доброжелательности Ануш исчерпался.

— Уходи, — сказала она твёрдо.

Опустилась на колени перед безжизненным телом Шаэля, принялась словно слепая водить руками над его бледным, неестественно восковым лицом. И приговаривала уже сама себе:

— С чем тебе пришлось столкнуться, ду им урахуцюн? Сладкий мой мальчик, будем надеяться, что ты победил. Мы закладывали в тебя столько всего! А теперь из-за…

Я не могла оторвать взгляд от этой картины, хотя смотреть было невыносимо больно. Застыла на месте, вжалась страдающим телом в придверной косяк, как несколько минут тому назад стоял демон бездействия, и смотрела умоляюще на Ануш, не смея ни сказать ничего, ни даже шевельнуться.

Наконец она, не глядя на меня, нехотя бросила через плечо:

— Я постараюсь сделать всё, что возможно. Исправить…

И вдруг быстро проговорила:

— Каждый раз удивляюсь… Такие есть мужчины… Если выжечь в них демона, от них самих ничего не остаётся.

— Ануш, что же теперь делать мне?

— Живи.

— И… всё?

— Всё.

— А как… Теперь?

— Ты сама знаешь. Теперь, когда научилась держаться за воздух и огонь, ты можешь всё.

Тут Шаэль вздрогнул, и мы разом увидели это. Несмотря на боль и слабость, я бросилась к дивану.

— Ануш, пожалуйста, позволь мне…

Но между мной и диваном вдруг вспыхнула непроходимая полоса огня, вот прямо на полу, разделяя комнату на две части. Совершенно не пахло горелым, и пламя было странно вытянуто прямохонько в тонкую линию. По полосе туда-обратно сосредоточенно шмыгали юркие хвосты, и мне показалось, что один раз мелькнул чёрный круглый глаз, который глянул на меня, словно извиняясь: «Сочувствую, но ничем помочь не могу».

— Уходи, — сквозь огонь закричала Ануш, — остальное видно будет.

* * *

Тея сидела перед огромным костром из сухих гнилых досок. Моросил мелкий дождь, но был он приятен, особенно охлаждая возле жара огня.

— Ты что делаешь? — спросила я.

— Коровы все-таки проломили забор окончательно, — задумчиво сказала она. — Когда закончился большой снег, Алекс привёз сетку рабицу, и я, убрав все гнильё, натянула новое ограждение.

Тея не задавала лишних вопросов, словно я выскочила на минуту в магазин за хлебом, а не провела несколько дней непонятно где. Только бросила быстрый взгляд, в котором читалось: «Всё в порядке?». Я так же молча ответила, что да. Время сыграло со мной странную шутку. Оказывается, в Аштараке прошла целая неделя. За те несколько часов моей схватки с Генрихом.

Я села на один из деревянных обломков и оглянулась. Позади меня грудой лежали доски, оставшиеся от забора. Их была ещё целая куча. Костер предполагался надолго.

— Давно пора расчистить этот бардак, — продолжила Тея какую-то свою мысль. — Тебе не кажется, что огонь, сжигающий старьё, очень символичен?

Я кивнула, потому что мне казалось. И ещё как.

— Тут очень уютно. Хочется сидеть долго-долго и смотреть на костёр. А когда он прогорит, смотреть на что-нибудь ещё, не менее прекрасное.

Тея неожиданно удивилась:

— И в самом деле. Раньше здесь была калитка, вот прямо в этом уголке. Стоял большой мягкий диван, на котором сидел старый хозяин дома. Он зазывал всех, кто проходил мимо, на вино и разговоры. Вот прямо там, где ты сейчас сидишь…

Я подумала, что, когда мы сожжём все старые доски, нужно будет убрать пепелище и поставить тут диван. Пить вино и зазывать гостей. В перерывах между… Между чем, сказать не могла. Но мне захотелось состариться именно так. И что-то подсказывало: теперь я имею на это право.

КОНЕЦ.