Я не была богата, но у меня имелась солидная заначка.

Так думала до момента, когда золотоволосая девушка с фирменным бейджиком на обтянутой белой блузкой груди, растерянно подняла на меня глаза.

— Но… На вашем счёте нет такой суммы.

— Не может быть!

Она точно ошибалась. Телефон, на который приходили оповещения из банка, всё ещё оставался у Генриха, но недавно я купила новый. По карте, без всяких проблем. Телефон я прятала, номер знал только Олег, а деньги хотела снять наличными. Так всегда в романах делают те, кто собирается бежать. Чтобы не отследили передвижение.

Банкомат, немного поурчав, отказал. Я удивилась, подошла к другому, но тот тоже не желал выдавать деньги. Значит, дело не в автомате, это со счётом происходит какая-то ерунда. Такого со мной никогда не случалось, и уже у банкомата стало как-то нехорошо. Впрочем, скорее всего, машина не может выдать сразу столько наличных. Я зашла в здание.

Девушка посмотрела на меня сначала извиняющимся взглядом, потом куда-то позвонила, поклацала по клавиатуре, и в её глазах появилось удивление. А затем — непонятный страх. Даже ужас.

— Простите, но… Ваш родственник неделю назад предъявил нотариально заверенные документы. Справку о смерти, и те, по которым он вступает в права наследования.

— Какой родственник? — спросила я тупо.

Смысл ситуации ещё не полностью дошёл до моего рассудка.

— В документах значится, как ваш муж. Он снял все деньги с этого счёта.

Про мужа я ещё не поняла.

— Но я только что купила…

Смысл происходящего доходил до меня ледяной изморозью, начиная с ног.

— На этот счёт поступила недавно небольшая сумма. У вас же подключены СМС-уведомления, разве нет?

— Потеряла телефон, — быстро сказала я. — Посмотрите, пожалуйста, какие это деньги?

Она прочитала с экрана:

— Гонорар за «Принцесса Иголочка едет на бал».

Странно, но в тот момент я первым делом обрадовалась. Какое-то издание напечатало одну из моих сказок и даже выплатило гонорар. Это ли не успех⁈

— Здесь ещё осталось немного, — девушка растерялась. — Счёт он не закрыл.

Она сочувствовала, но явно не собиралась вмешиваться. Не хотела скандала. Документы были в порядке, к ней какие претензии? Нотариально заверенные справки не могут врать. А если вдруг на секунду допустить такую возможность, то разбираться с подделкой должны другие органы. Они же и должны выяснить: кто живой, а кто уже… того. Служащая сказала: «Справка о смерти». Понятно же сразу, чья смерть имелась в виду. Моя, конечно.

Но эта самая досадная «возможность» в моём лице сидела сейчас перед служащей банка. Хотя не должна.

— Я помню его, — неожиданно сказала блондинка с бейджиком. — Очень приятный человек. И документы все были в порядке. Вы…

Если она хотела как-то подбодрить меня, то у неё это не получилось. Навряд ли ограбленного утешит модельная внешность грабителя.

— Сколько там?

Девушка назвала сумму, которой мне не хватит и на неделю, если путешествовать по отелям, как я и намеревалась. Детального плана не разработала, просто хотела посмотреть несколько небольших городков, в которых ни он, ни я никогда не были. Выбрать, какой понравится. Где можно устроиться в привычное небольшое издательство. Купить маленькую квартирку…

Я всё ещё не могла поверить, что он меня обокрал. Хотя почему-то наличию у Влада справки о моей смерти не удивилась. Если у Олега есть какие-то знакомые в ЗАГСе, то почему бы Владу их не иметь? У всех есть какие-то знакомые.

Это сказал маленький загнанный зверёк, который несколько месяцев назад поселился во мне. Он говорил, что спать нужно одетой, заставил собрать сумку с вещами первой необходимости и спрятать её у Олега в «Букинисте». Скрывал паспорт и пластиковую карту под подушкой, когда ложилась спать. Зверёк не доверял моему мужу, всё время держал меня в напряжённой готовности ожидания боли.

Но такого поворота не мог предугадать даже всё время напряжённый зверёк.

— А вы случайно не помните, какие у него были глаза? — зачем-то спросила я девушку, уже приподнимаясь со стула.

— Да, — неожиданно она кивнула. — Очень заметные. Пронзительно синие. Сам светлый шатен, а глаза — синие-синие.

Её взгляд потеплел. Кажется, девушке очень понравился Влад.

Мои деньги забрала жадная Берта. Пока не появился Генрих, она ограничивалась словами. Теперь же осмелела и начала действовать.

Я вышла из банка и опустилась на ступени. Никогда не думала, что фраза «не держат ноги» не просто фигура речи. Ноги не держали. Проходили люди, гудели машины, пахло жареными пирожками из пекарни напротив. Мир продолжал своё движение, но без меня. Я словно смотрела на происходящее сквозь толстое прозрачное стекло, но не могла влиться в этот жизнеутверждающий ритм. Во мне всё застыло. Скрутилось настоящей бедой.

У меня не было родных, работы, своей жилплощади и друзей, к которым я бы могла обратиться в этом городе. Теперь исчезла последняя надежда, дававшая мне свободу. Я оказалась целиком во власти Влада. Вернее, его демонов.

* * *

Сначала Влад улыбался. Как-то подозрительно лучисто, чрезмерно искренне. Он был очень доволен в тот момент, когда я на ватных ногах перетащилась через порог дома. У Влада явно случилось что-то хорошее.

— Милая, о чём ты вообще?

— Ты меня обокрал, — даже не спрашивала, просто поставила перед фактом. — И похоронил. Вернее, сначала похоронил, а затем — обокрал.

Я сказала это спокойно, всё ещё надеясь, что это какое-то недоразумение. Хотя как может быть недоразумением справка о твоей смерти?

Глаза его сегодня отливали зелёным. Я не знала, радоваться этому или огорчаться. С одной стороны, Алик казался самым человечным из этой троицы (если вообще можно сказать «человечный» про демона), а с другой, говорить с инфантилом о деньгах бесполезно.

— Ну почему обокрал-то сразу? — тут же обиделся он. — Я же для нас это всё… А не говорил, потому что сюрприз готовил. Лизка, я фирму свою открываю! Хотел сюрприз, когда всё готово будет, а ты… Эх, ты!

Алик не понимал. Вот честное слово, вообще не понимал «ачётакого».

— Ты подделал справку о моей смерти и забрал все деньги без моего ведома. Влад, ты же не маленький, это уголовка! Я уже даже не говорю о моральной стороне, это и по закону — преступление! Даже такой лох в юриспруденции, как я, понимает, насколько это серьёзно.

— Лиза! — Алик начал выходить из себя. — Какая уголовка? Мы же одна семья! Я же для нас! Для тебя!

— Блин! — я почти кричала, хотя прекрасно знала, что, если выведу его из себя, появятся Берта с Генрихом. С ними разговор примет совсем другой оборот. Или они вообще не станут меня слушать. Но сейчас так взвинтилась, что не думала ни о чём.

— Блин! Если всё так прекрасно, почему ты ничего не сказал мне? Почему всё устроил тайком⁈

— Да я же просил, а ты не дала! — заорал в ответ Алик. — Всё равно спустишь на какую-нибудь хню! А я серьёзное дело замутил, ты бы не поняла, дура, о чём с тобой говорить? Поймёшь только, когда всё раскрутится. С тобой только так и можно, иначе никак нельзя!

— Влад, — сказала я, устало прикрыв глаза. — Отдай мне деньги.

— Выкуси! — перед моим лицом появилась уже знакомая фига.

Та самая, которую я впервые увидела по дороге из Лашкино. Там, где нас опасно крутануло на шоссе.

— Нет денег у меня, нет! — торжествующе выкрикнул он. — Уже здание арендовал, оборудование купил, бумаги оформил. Знаешь, сколько этих неудачников мне на собеседовании в рот с обожанием заглядывают⁈

Глаза Алика чернели, и мне бы понять это сразу, но обида и гнев, которые выжигали меня изнутри, застили взгляд.

— Мне придётся подать заявле…

Я не договорила. Голова дёрнулась и кровь прилила к лицу. Он… Он всё-таки меня ударил? В затылке забилось молотом: «Теперь точно… Теперь точно».

Теперь точно всё кончено.

Тронула горящую от удара щеку, не сводя с него взгляда. Чернота — жуткая, нечеловеческая — заливала хищный прищур. В глазах Влада почти не осталось белка, только густая тьма, в которой разгорался огонь преисподней.

— На любимого мужа — заявление? — процедил он сквозь зубы.

Я вдруг поняла, что черты его лица изменились. Он становился другим весь последний год, но постепенно, так, что я и не замечала. И сейчас это был ещё узнаваемый Влад, но волосы его поредели и истончились, кожа на лице обвисла в самых странных местах — например, почему-то поплыли виски, а скулы — наоборот, заострились, хищно выпячивая подбородок.

Всё это вдруг бросилось в глаза, и я охнула, когда он резко ударил меня в живот. Я согнулась, мучительно пытаясь вздохнуть, а Генрих схватил за волосы и потянул вниз.

Я упала, по пути зацепив с пррикроватной тумбы две тысячные купюры, отложенные накануне на хозяйство. Генрих швырнул меня на пол и со злостью принялся засовывать купюры в мой рот. Я крепко сжимала зубы, сопротивляясь. Острый бумажный край прорезал мне уголок рта. Деньги, хоть и смятые, оказывается, могут сделать очень больно.

— Жри!

Я уже не понимала, кто из них кричал, голоса демонов слились в гулкий хор, отдающийся пронзительным эхом в затылке.

— Денег ты просила⁈

Голова стукнула о половицу от удара.

— Жри от пуза, сволочь!

Кулак со смятой бумажкой надавил на зубы.

— Не будешь больше себе искать кого-нибудь, кто накормить тебя ими досыта.

Цепкие пальцы тянули за волосы.

— Жри от горла! Или у тебя есть уже тот, кто обеспечит? Как его зовут? Как его зовут, шлюха⁈ Продажная дрянь!

Колено упёрлось в живот:

— Зачем тебе деньги? Зачем? Он вовсе не так богат, как тебе бы хотелось? Любовнику твоему нужны деньги?

«Теперь точно… Теперь точно…», — монотонно билось в голове, и только эта монотонность не позволила сойти с ума.

Обрывок фраз крутился и крутился, унося меня в какое-то странное состояние, так, наверное, действует на пациентов блестящий шарик на сеансе гипноза.

Сквозь тупое «Теперь точно…» прорвался рингтон звонка. Генрих не услышал его сначала, поглощённый хрустом купюр, которые не желали лезть в мой плотно сжатый рот. Но, кажется, Алик, счастливый тем, что открывает своё дело, потянул Генриха к телефону.

Он отпустил меня и, глубоко вдохнув и выдохнув, чтобы успокоить дыхание, взял мобильный, который вывалился из кармана его джинсов.

— Да, — сказал он коротко, но Алик в нём прорывался торжествующей снисходительностью, — это я. Да. Сейчас буду.

Генрих медленно поднялся, стряхивая невидимые крошки с расхриставшейся во время нашей борьбы рубашки. Поднял купюры, расправил и аккуратно положил в карман.

— Меня ждут соискатели, — сказал он деловито, словно не валял меня по полу. — Буду поздно.

Оставалось только чмокнуть в носик на пороге. Как положено нежному мужу перед уходом на работу.

— Отдай мои деньги, Влад, — прошипела я ему в спину, выплёвывая слова сквозь разбитую губу.

Хлопнула дверь. Я лежала на полу, не в силах подняться. Дышать было тяжело, лицо заливало тёплым — кровь шла то ли из опухающей прямо сейчас губы, то ли из носа.

Оно случилось. Он не переступал раньше черту. Издевался, да, мог сгоряча толкнуть, но вот так, осознанно никогда не поднимал на меня руку. Теперь его демоны совсем осмелели. Расправили крылья.

Я повернулась набок и застонала. И от душевной боли, и от физической.

И в этот момент увидела её. Старую серую тетрадку. Она выпала из прикроватной тумбочки. Стенка, которую кто-то из нас задел в пылу сражения, треснула и отошла, обнажив щель. Она оказалась двойной, и между перегородками кто-то скрыл эту тетрадку.

Зачем? Я потянулась к свёрнутому в несколько раз листку, выпавшему из неё. Это оказался газетный разворот. Моя сказка, самая первая, которую напечатали когда-то давно в местной газете. Там же было и блеклое от времени фото. Совсем юной меня. Кажется, первый курс, самое начало. Когда до нашей случайной встречи оставалось ещё несколько лет. Или… Не случайной?

Я открыла тетрадку.

Может, это не самое подходящее время, чтобы узнать, какие тайны Влад прятал в прикроватной тумбе. А может, и самое подходящее. Не раньше, не позже. Всё приходит вовремя.

* * *

Что чувствует одержимый, когда в него вселяются демоны?

'…Мне всегда казалось, что любое событие можно обратить себе на пользу, даже самые безвыходные ситуации. И у меня же это получалось! Но только не сейчас. Осталась ли во мне жизнь? Только подобие. Исчезли краски, запахи, ощущения. Абсолютно все события, попадая в меня, становятся одним единственным липким комком грязного пластилина.

С тех пор, как эти твари выпили мою удачу, я чаще всего молчу, хотя Элик все время пытается разговорить меня. Он чувствует себя предателем и думает, что я злюсь. Только это не совсем так. Часть меня, как и прежде, считает его своим лучшим другом, часть — презирает за предательство, а ещё что-то во мне получает удовольствие от его мучений. Когда Элик начинает оправдываться, становится легче. Мне явно нравится, когда он такой подавленный, и в меня из него, словно песок в настольных часах пересыпается ощущение жизни.

Я хожу на занятия, не пропустил с тех пор ни одной лекции, что само по себе уже странно. Ловлю себя на том, что словно принюхиваюсь к окружающим людям, меня тянет ощущение страха, горя или неуверенности, которое исходит от них. Иногда кажется, что у меня появились какие-то сверхспособности. Явно после той ужасной ночи. В больнице мне было не того, но когда я вышел из неё, то понял сразу — мой мир стал другим.

А вчера меня окончательно прорвало. Кричал на Элика, и словно несло на волне этих криков, не мог остановиться, и снова и снова возвращался к тому тёмному переулку и одному из гопников — с лихорадочно блестящими глазами и зловонным запахом изо рта. Тому, которому нужны были не наши деньги и мобильники, а другое, то, что я никогда не отдал бы добровольно.

Я ни на секунду не могу забыть, как Элик, мой самый лучший и единственный друг, трусливо выворачивал карманы и, сверкая белыми подошвами своих кроссовок, метнулся прочь от этого места, где моё лицо и внутренности превращали в фарш. И собирались превратить в фарш душу, стягивая с меня джинсы.

— Этот годится только для еды, — произнёс вслед Элику каким-то утробным голосом один из этой своры, и я явно услышал каждое слово, и они впечатались в сознание, кажется, навечно.

Я вспоминал всё это и орал на Элика, который съёжился в углу нашей общежитской комнаты, потускнел, а мне стало невероятно радостно. Опять увидел мир в красках, сердце моё выстукивало победный марш, качало кровь по венам, и я ощущал это бурление и движение крови.

Это единственное, что меня заставляет чувствовать себя живым. Впрочем, есть ещё кое-что, дающее мне успокоение. Это воспоминание о том, как нож входил в живот зловонного гопника, его же собственный нож. Не знаю, выжил ли он, но мне очень хочется думать, что эта тварь сдохла. И я.…'

'… сказала мама. Мне очень жалко её, но я уже ничего не могу сделать. И ещё я очень зол на Элика, который сообщил ей о том, что случилось. Зачем он это сделал именно сейчас, когда все позади? Я уже в порядке, рука срослась, головные боли почти прекратились. Зачем этому идиоту понадобилось вызывать сюда мою маму, спустя несколько месяцев после той драки? Она остановилась в гостинице, но каждый день таскается к нам в общагу, и прёт на себе какие-то банки, склянки, коробки с едой. Словно успокаивает своё чувство ответственности за сына, напихав в него жратвы до отвращения. Меня это злит, вся фальшь и неправда ситуации. Может, поэтому я начинаю ломаться и капризничать, как прыщавый подросток в пубертатный период? Вчера я кинул в неё куском пиццы, и, с одной стороны, сам испугался тому, что сделал, а с другой, видя, как она побледнела и расстроилась, опять ощутил это живое бурление крови.

— Я не люблю пиццу с грибами, — закричало что-то чужеродное во мне, и оно же преисполнилось ликования, — идите в задницу со своей пиццей!

Элик с мамой переглянулись и почему-то оба промолчали. Ни увещеваний вести себя прилично, ни нудных нотаций. И это очень странно…'

«После поездки в Лашкино мне приснился кто-то по имени Генрих. Но я никакого Генриха не знаю. И никогда не встречал раньше. Во сне я не видел лица, но этот Генрих сказал, что теперь он мой самый лучший друг. После того, как „выручил“ в том тёмном закоулке, когда ни одна живая тварь не пришла мне на помощь. „Теперь ты понял, кто твой лучший друг?“, — спросил он меня. „Теперь вместе мы горы свернём“, — так сказал. Мы сидели с этим Генрихом без лица на голом холме, и вокруг расстилалась пустота. Мне стало страшно и очень одиноко, но Генрих заверил, что я скоро привыкну и буду получать удовольствие от этого состояния. Я спросил его про Элика, Генрих захохотал и сказал, что Элик нам пригодится. „Этот А-а-алик“, — пренебрежительно протянул он. — „Трусливая сволочь“. Что-то во мне хотело послать этого безликого куда подальше. Я сказал ему, что хочу вернуться к своей прежней жизни, но Генрих ответил, что это невозможно. Так как я убил того вонючего парня, и после убийства прежней жизни не бывает. Почему так вышло? Такой вот переплёт: в случившемся никто не виноват и ни у кого не оставалось выбора. Либо тот поддонок меня, либо я его. А если не хочу, чтобы кто-то узнал об этом, я должен слушаться Генриха. Потому что он…»

'— Зачем ты записываешь всю эту шнягу? — раздалось у меня в голове, когда я открыл тетрадь. — Да ещё и вручную, на бумаге? Ты же не дряхлый пердун, чтобы кропать свои старческие мемуары?

Генрих злится, когда я пишу от руки на бумаге, и это даёт мне надежду, что он не может прочитать рукописный текст. Кажется, он безграмотный. СМС-ки и вообще все электронные сообщения как-то поглощает из воздуха, а вот рукописи — не умеет. Поэтому я записываю всё, что происходит, именно так — по старинке.

Эти записи мне нужны для того, чтобы дать мыслям хоть какое-то подобие порядка. А я так быстро устаю и забываю. Всё забываю, голова стала дырявая. Мне необходим порядок, потому что после больницы я очень отстал, и теперь моя участь — куча хвостовок и пересдач в каникулы. Диплом. Впереди — диплом, осталось совсем чуть-чуть, и я должен все-таки дотянуть до него. Мама говорит, что нужно отдохнуть, но я знаю, что тогда эти голоса примутся за меня с утроенной силой. Я не смогу отдохнуть даже на необитаемом острове, голоса будут со мной. Они мешают, невероятно мешают мне. Но, кажется, я нашёл хоть какой-то выход. Алкоголь. Он помогает мне отключиться'

'…они спорили сегодня всю ночь, разрывая мою голову на множество частей. Мне казалось, что у меня не осталось уже ни одной моей мысли, они вытесняли даже малейший проблеск сознания своими визгами, стенаниями и криками. Они словно сцепились в драке в один комок, не давали мне ни минуты покоя, устанавливая очерёдность владения моим телом. Ощущение проститутки под клиентом было настолько невыносимым, что я отправился в ночной ларёк, купил бутылку водки и выпил её прямо там, на тротуаре. Водка оказалась палёная, потому что очнулся я только утром на своей кровати, и мне было очень плохо, но зато я больше не слышал этих ужасных голосов. На кровати передо мной сидела мама, Элика в комнате не было.

— Владик, — мама, кажется, плакала, — ведь ты же был таким чудесным мальчиком. Что эти ублюдки с тобой сделали?

Я посмотрел в мамины заплаканные глаза, и меня вытошнило прямо на пол…'

«… сегодня Генрих хохотал и, кривляясь, показывал, какое лицо было у Элика, когда его увозили в дурку. Мне хотелось выть — и от понимания того, что это я так поступил со своим единственным другом, и от бессилия. „Он — уже переваренный продукт“, — закончил ржать Генрих. — „Ищи другой, иначе мы долго не протянем“. Я бы хотел „долго не протянуть“, но эта тварь не даст мне спокойствия даже на том свете. Так он сказал, и я ему верю. Я вообще ему во всём верю, хотя ненавижу до спазмов…»

«… она визжит так противно, что мне хочется заткнуть её подушкой, лишь бы не слышать этих визгов. Она орёт о каких-то шлюхах, с которыми меня видели то там, то тут, но я не знаю никаких шлюх. Либо у неё патологическая ревность, либо у меня провалы в памяти. Но если, как она утверждает, я бухаю и отрываюсь с девочками всю ночь, то почему после этого чувствую себя свежим и полным сил? И даже если это так, мне кажется, она не переживает за меня, ей просто жалко денег. То, что Берта жадновата, я заметил только после свадьбы…»

«…уже не помню, что делал и что говорил во время этих провалов. Берта смотрит на меня как-то странно, я замечаю в её глазах тот же ужас, что появлялся на лице мамы и Элика после того, как снова ощущал себя живым и настоящим. Страшно ещё и то, что, очнувшись, я чувствую себя полным сил. Словно беру их у близких мне людей. Хотя этот подъем совсем ненадолго, и я опять…»

«… на кладбище. Нужно было принести белые цветы, она любила каллы, но из какой-то вредности я взял красные гвоздики. Вернее, кто-то заставил взять гвоздики, вопреки моему сопротивлению. Впрочем, к этому чувству, когда кто-то словно руководит тобой, мне уже не привыкать…»

«… этой старой газетой мама переложила конфеты… Глупость, конечно, к чему в столицу посылать какие-то конфеты, разве здесь нельзя купить всё, что угодно? Но она передавала и посылала эти коробки, говорила: „подарочки, это же так интересно“, и сейчас мне хотелось плакать от её нерациональной заботы. Я перебирал всё, что напоминало мне о ней, скучаю очень. И из коробки с конфетами и всякой прочей ерундой, которые она мне присылала, выпала эта газета. Я перечитал сказку несколько раз. Такая чистая и прозрачная, как горный родник. Мне казалось, что долго страдал от жажды и наконец-то напился. Я знаю, кто может меня спасти»

«…она такая тонкая, как веточка, и такая же трепетная. Сказка. Мне хочется укрыть её от ветра, и я слышу музыку в её присутствии. Это такое блаженство и отдохновение — слышать только эту нежную мелодию, и вдыхать её запах, который тоже — музыка…»

«Такая же тварь, как все…»

* * *

Несколько несуразно мятых, драных листов. Я тупо смотрела на то, что когда-то было тетрадью, про которую мне говорил перед тем, как попрощаться, Влад. Кто-то из них, и я думаю — хитроумная и подозрительная Берта, уже нашёл его записи, и глумливо оставил мне только загадочные обрывки. Может, Берта наделала из остальных бумажных голубей, может, пустила на самокрутки — с неё станется, но факт остаётся фактом — здесь больше ничего не узнаю.

Я сунула тощую тетрадь в сумку и пошла умываться.

Когда привела себя в порядок, стараясь не замечать боль, открыла ноутбук.

Быстро пролистала свою френд-ленту. Посмотрела на красивые горно-водопадные виды, которые на зависть всем публиковала Тея, и написала ей в личке свой новый номер телефона. Мы не виделись очень давно и практически не общались, если не считать общением дежурные поздравления с праздниками.

Тея позвонила через минуту.

— У тебя что-то случилось? — спросила она сразу.

Я закрыла глаза, слушая родной с детства голос. Она всё так же нежно начинала фразу и жёстко обрывала её.

— Что-то вроде отпуска…

— И ты хочешь приехать… Мы будем просто безумно рады, — интонация была нейтральной, но это ничего не значило.

Я знала, что Тея действительно рада.

— Да. Очень хочу приехать. Уже выезжаю.

Тея наверняка заподозрила что-то неладное, но не стала выяснять это по телефону. Я подробно выслушала, как добраться до Аштарака и где найти Тею и Алекса, затем забронировала билет до ближайшего к ним аэропорта. Слава богу, оставшихся от гонорара денег на это хватило. Поздней осенью билеты на курорты очень дешевеют.

Зашла в «Букинист», чтобы забрать вещи и попрощаться.

А потом сознание то выныривало в реальный мир, то снова проваливалось в глухое беспамятство. Наверное, я всё-таки сильно тогда приложилась головой. Или Генрих перестарался, пытаясь накормить меня деньгами.

Следующее, что помню: как стояла под мокрым снегом на привокзальной площади около высокого бордюра с небольшой заплечной сумкой и рюкзаком с ноутбуком. В рюкзак я напихала как можно больше вещей, поэтому он сильно оттягивал мне плечи.

Два смешных карапуза врассыпную убегали от нагруженной сумками молодой женщины, которая пыталась их поймать. Она была измучена и еле сдерживалась от гневных криков, а малыши веселились от души.

Я вытащила симку и бросила её в уже заледеневший привокзальный фонтан. Так делали в романах и фильмах избитые женщины, когда сбегали от мужей. Моя карта полетела в замёрзшую кучу мусора. Карапузы остановились, заворожённо глядя на эпохальное расставание с симкой. Женщина, воспользовавшись моментом, тут же схватила их за капюшоны курточек, кинув на меня благодарный взгляд.

Мне стало как-то не очень хорошо, голову, словно резко сдавил тугой железный обруч, и я подумала, что до аэроэкспресса ещё есть время, и не помешает перекусить. На всякий случай постаралась вспомнить, когда ела в последний раз. Получалось, что это было не сегодня, и, кажется, даже не вчера. А мне так не хватает сил.

Тут же на глаза попалась столовая самообслуживания, где не нужно ни с кем разговаривать. Я поставила на разнос греческий салат и стакан с вишнёвым компотом, протянула на кассе двести рублей, и поняла, что у меня кружится голова. Стало страшно, что упаду прямо здесь. Стараясь не выглядеть пьяной, я мужественно дорулила с разносом до столика в углу. А когда села, то поняла, что не могу съесть ни крошки.

Потемнело в глазах, замутило сразу все и везде: в солнечном сплетении, у горла, в висках. Невыносимо больно было смотреть на светлые стены и столы столовой. Эти разводы то дробились на отдельные фрагменты, то сливались в одно большое пятно, вызывая у меня новые приступы головокружения и тошноты.

Мне показалось, что умираю. Какой-то силой воли я заставила себя не упасть на этот грязный пол в разводах только что выпавшего и уже стаявшего снега, который принесли на башмаках многочисленные посетители. Кругом копошились люди, они торопливо что-то жевали, чем-то запивали прожёванное, и никому не было дела, что во мне открывался космос — тянущей воронкой в районе солнечного сплетения, и всё засасывалось в неё со страшной силой. Голова упала на сложенные на столе руки.

Пробил пот. Я чувствовала, как со лба катятся крупные капли больной испарины, и с затылка тоже — чуть щекоча шею — под капюшон куртки. А ещё очень боялась, что сейчас кто-нибудь подойдёт и заговорит со мной. Спросит: «Девушка, вам плохо?».

В тот момент я поняла: это демоны мужа пожевали меня. Уже до физического истощения. И если оставались ещё хоть маленькие тени сомнения в правильности побега, сейчас как раз я прошла точку невозвращения.

Постепенно дурнота отступала. Мне даже не поверилось, что смогла поднять голову и, вытирая крупные капли пота, катившееся по моему лицу, оглядеть зал столовой.

На салат, который я выбрала перед приступом, даже смотреть было тошно. И до слез жалко впустую потраченных денег, их у меня оставалось совсем немного. Но пришлось бросить еду на столе. Кому-нибудь она нужна больше, чем мне.

Прислушалась к себе. Кажется, идти могу.

Всё, что происходило после этой столовой, я плохо помню. Люди пугали меня, казались одним темным угрожающим роем, и я стремилась затиснуться куда-нибудь подальше от этого гудящего монстра. В таком состоянии я зашла в самолёт и пристегнула ремень. На секунду в толпе пассажиров мне почудилось искажённое лицо Влада, и опять пробил холодный пот, но, к счастью, мне показалось. Потом ещё не раз казалось, что вижу это лицо, и шарахало от любого, кто пытался заговорить со мной во время пути.

Я стремилась к друзьям, как раненый человек держится в машине скорой помощи из последних сил, чувствуя, что ему скоро помогут. Приглушат боль, промоют рану и наложат на неё повязку. Он не умрёт, этот раненый человек, ни от болевого шока, ни от заражения крови, ни от потери, потому что уже воет над ним сирена, и машина с красным крестом мчит в ночи. Исправить ошибку судьбы, которая решила, что сейчас человеку самое время умереть. Но нет, эта пляска жизни ещё продолжится. По крайней мере, для меня — точно.

Это действительно была финишная прямая. Солнце хлынуло всё и сразу сквозь прозрачную крышу южного аэропорта. В глазах заплясала зелень, такая неожиданная после хмурых заморозков столицы. Я забилась в самый дальний угол электрички. Космический голос что-то пробормотал с потолка вагона, двери закрылись и поезд тронулся. Стало болезненно сонно. И, вытаскивая себя из затягивающего сна, я смотрела в окно сквозь ослепительное солнце. На непривычные взгляду пальмы, ютившиеся по склонам гор домики, белые арки и мосты, на бесконечно голубую полосу моря. На всё это смотрела я, а в голове заезженной пластинкой крутилось:

Если выпало в империи родиться,

Лучше жить в провинции, у моря…

Я всматривалась в эту прекрасную солнечную даль, всё ещё надеясь, что он не послал своих демонов вслед за мной….