В тот вечер, когда появился Генрих, я, покинув «Букинист», отправилась искать Влада. И нашла — в ближайшем к дому кабаке. Он грузно навалился на стойку и что-то кричал бесстрастному, не обращающему на него внимания бармену.

Хотя в зале томно кружился полумрак, я с порога поняла, услышав гневный, залитый алкоголем голос: Влад — здесь. В небольшом баре, который даже в полутьме не выглядел элитным. Стойка, несколько столиков перед ней и бильярдные столы по углам. Два долговязых парня в косухах с шипами собирались играть, но замерли с киями на излёт. Вся обстановка вообще напоминала поставленный на паузу кадр из фильма.

Срывающийся голос Влада придавал объём этой застывшей картинке. Игроки даже забыли про своё пиво: кружки стояли на выступе стены рядом с бильярдом и были полны, а пена безнадёжно сдулась. Я их понимала: тот, кто услышит впервые многоголосую брань Влада, уже никогда её не забудет.

— Ты разве не должен долить рюмку вот до этого деления⁈ Думаешь, упырь, от того что не доливаешь, счастье тебе с богатством привалит?

Бармен лениво пересчитывал что-то на полках, уставленных бутылками. Или делал вид: даже издалека и со спины я чувствовала, как шевелятся его губы, вполне возможно, что бармен читал «Отче наш».

Я прошла мимо застывших бильярдистов, чувствуя, что вдруг оказалась единственной объёмной и живой фигурой в плоском мире кинематографа. Закрываясь, как от сильного ветра, от криков Влада, приблизилась к нему. Мягко тронула мужа за рукав.

— Влад, пожалуйста, пойдём домой.

Он вдруг резко замолчал. Черные, уже практически невменяемые глаза посмотрели на меня из-под обвисшей, словно влажной чёлки. Крылья носа трепетали, как будто демон, сидящий в нём, вдруг ослеп и нюхает воздух, чтобы понять происходящее.

— Ты кто? — спросил меня Влад.

Только что вперемешку кричали то капризная Берта, то отстаивающий свои смутные права Алик, но сейчас… Кто-то третий. Тот самый — с глазами, в которых чернота залила белки. Как его назвал Олег? Генрих?

Он не визжал истерично, и не настаивал на уважении.

Генрих был уверен в себе.

— У*вай, шлюха, я тебя не заказывал.

Наверное, вино, которое я выпила полчаса назад в «Букинисте», достигло выключателя реальности в моей голове. Вдруг стало совсем не страшно.

— Вы бы забрали этого… — бармен немного наклонился в мою сторону и, показалось, презрительно надул губу. — Кто он вам там? Я уже собирался охрану вызвать…

— Конечно, — кивнула я. — Не нужно охрану. Мы уходим. Он же ничего такого не сделал… Просто пьяная истерика. Вам впервой что ли? На институт благородных девиц ваше заведение даже приблизительно не тянет.

— А то я его не знаю, — хмыкнул бармен, и вот сейчас интонация мне вообще не понравилась. — Этот… клиент… не в первый раз тут цыганочку с выходом устраивает. Забирайте и уходите, пока не началось.

— Что началось? — тупо переспросила я.

Влад вообще никогда ничего не говорил мне ни о барах, ни о «цыганочках с выходом».

— А то… Оно самое…

— Разве прилично обсуждать присутствующего человека в третьем лице? — Генрих чуть склонил голову к плечу и смотрел то на меня, то на бармена с насмешливым презрением. — Будто его нет? Голуби мои, вас спрашиваю: при-лич-но? А? С-с-с-ки⁈

Бармен торопливо отвернулся и постарался придать спине независимо-равнодушный вид. «Он боится», — безнадёжно подумала я.

— Идём. Домой, — повторила.

— Ты стара-а-арая, — протянул Генрих, который был Владом. — Отвали от меня. Есть девочки помоложе. И поинтереснее. Свежее м-я-я-яс-о-о… А где они все, кстати?

Он метнул чёрную молнию в спину бармена. Мне показалось, что запахло палёным.

— Где девочки?

— Разбежались, как только ты вошёл, — тихо прошипел бармен, уже не в силах держать покер-фейс.

— Видишь, — торопливо заглушила я его слова. — девочек всё равно нет. Что тебе тут делать? Пойдём…

— Домой! — рявкнул Генрих, заваливаясь набок. — Тогда — домой.

Он чуть не упал, грузно сползая с высокого барного табурета. Удержался на ногах, но стул перевернулся и остался лежать, задрав к потолку единственную тонкую ногу.

— Конечно, конечно, — убедительно сказала я, — сейчас пойдём домой. Прямо сейчас…

Взгляд бармена неожиданно до краёв налился таким сочувствием ко мне, что захотелось тут же всё бросить и бежать, куда глаза глядят. Навсегда забыть и этот бар, который каждым своим углом знал и ненавидел моего мужа, и прокисшую нашими скандалами квартиру, и сам запах Влада, который сейчас тяжело и горячо дышал мне перегаром в плечо.

Мы пошли. Я старалась удержать его, но Влад был тяжёлый и неустойчивый. Несколько раз он валился прямо на асфальт, но всегда поднимался, цепляясь за мои руки. А у самого подъезда, когда я уже вздохнула с облегчением, вдруг совершенно трезвым голосом сказал:

— Прости меня за все, Лиза. И прощай. Найди мои записи — тогда поймёшь. Серая общая тетрадь в клетку. Я больше не могу…

И быстро, словно только что не был в стельку пьян, рванулся прочь. Я бросилась следом, но Влад, свернув за угол, тут же пропал из вида. Целый час я безрезультатно бродила по округе. Центральная улица, ведущая к метро, толпилась весёлой пятничной молодёжью, которая либо шла в ночные клубы, либо вышла из них же покурить. Всюду мелькали лица, лица, лица, но того, которое я искала, среди них не было.

Вернулась домой, надеясь, что Влад уже там, но квартира встретила пустотой и темнотой. Приняв горячий душ, забралась под одеяло. Всё равно меня бил озноб, и вообще было как-то нехорошо. Очевидно, я задремала, потому что очнулась только, когда почувствовала на себе чьи-то руки. Спросонья обрадовалась: Влад вернулся, но тут же ощутила нечто чужое в напряжении ладоней. А когда лунный луч отразился на его лице, вздрогнула. Это перекошенное чудовище не могло быть Владом. Совсем не могло.

Незнакомый огромный мужчина навалился на меня, забившуюся в угол кровати, шумно дышал, скручивал руки с такой силой, что запястья тут же загорелись огнём. Жарко шептал в самое ухо похабные, грязные слова. Тело не желало узнавать его, корчилось, отталкивало, отползало, и он вдруг оттолкнул меня, так что голова глухо стукнула о стену:

— Почему, сука, ты меня ненавидишь? Я же со всей душой. Противен тебе, да? Я же люблю тебя, а ты, тварь, так ко мне относишься.

Я уже ничего не понимала. Только происходило что-то страшное. Они сменяли друг друга каждое мгновение, шипели и кричали разными голосами, обжигали чёрно-сине-зелёном калейдоскопом глаз. Вместо садиста Генриха, кайфующего от сопротивления и слёз, появлялся комплексующий Алик. Затем прорывалась Берта, которая не удовлетворялась от физического насилия, она хотела проникнуть глубже: под кожу, в самый нерв.

— Ты уже с кем-то сегодня трахалась, дрянь? И я знаю даже с кем. Ты бы хоть душ приняла прежде, чем со мной ложиться…

Я молча глотала слезы, вжавшись в стену, боялась вызвать новый взрыв гнева. Хотя молчание тоже могло стать поводом для скандала.

— Молчишь? — появившийся Алик навис надо мной, голос его ломался от возбуждения, срывался в фальцет. — Я недостоин твоего внимания? Сейчас покажу, кто из нас двоих недостоин.

Уже Генрих схватил меня за руку, и, выворачивая её, поволок с кровати.

— Девочек ты всех разогнала, теперь отдувайся за них…

Я почему-то боялась только одного: что он начнёт меня бить по-настоящему. Так, как в фильмах о насилии мужчины-садисты бьют тех, кто взял на себя роль жертвы. Женщины в этих фильмах прятали сине-бордовые, опухшие лица, у кого-то были сломаны ребра или руки, пробиты головы.

«Этого я уже никогда не выдержу», — думала, закрывая лицо, — «тогда я сразу умру».

Вот это сознавала чётко: умирать вообще не хотелось. У меня были на жизнь другие планы. И, кстати, заниматься сексом вне желания в них совершенно не входило.

Внезапно злобные толчки сменили градус. Ладони Генриха уже обжигали кожу. Демон утробно урчал, одной рукой зажимая мне рот купюрой, второй спешно расстёгивал штаны. Видеть я, прижатая животом к полу, не могла, но чуть выше колен почувствовала упавший на меня брючный ремень.

— Лежи тихо, — засопел мне Генрих прямо в ухо, обдавая горячим дыханием. — Если не будешь дурой, тебе не будет больно. Ты же не будешь дурой?

Я кивнула. Генрих убрал руку от рта, сжал мою шею, и тут пронзила такая боль, что я подавилась застрявшими в горле звуками. Чтобы не кричать прикусила губу, и начала медленно отсчитывать про себя секунды. «Пять… Двадцать, двадцать один…».

Ощущала резь в глазах, которые вываливались из глазниц от напряжения, сердце панически колотилось, а разум расчётливо и методично вычислял варианты выхода из ситуации. А точнее сказать, там, на полу моей спальни, под пьяной тушей Генриха во мне начал созревать план побега. Я поняла, что утробно ухающий от удовольствия демон меня просто так не отпустит, а Влад уже ушёл навсегда и больше не вернётся. А без него мне здесь делать было нечего. Может, когда-нибудь я как принц на белом коне вернусь и спасу его. Но это будет когда-нибудь потом.

Он заснул сразу, отвалился, как насосавшийся клоп.

Влад… нет, теперь уже Генрих крепко спал. Тут же, на полу. Я выбралась из-под тяжёлой руки. Отползла от Генриха на четвереньках, пытаясь приглушать боль. Огромный раскалённый кол всё ещё терзал мои внутренности. Доползла до ванной, с наслаждением села на мраморную плитку. Холод успокаивал боль. Дверь я не закрыла, и в свете, льющемся из прихожей, увидела, как на запястьях наливаются синяки. Мелко и противно саднило порванный уголок рта. И… был порван не только рот. Чуть переместившись в сторону, я увидела на плитке тёмно-коричневую кровь.

Демон надорвал что-то внутри меня.

Боль не хотела уходить, но я встала. Ополоснулась, насколько смогла, надела чистое бельё, прикрепив гигиеническую прокладку сзади и непривычно высоко. Прислушиваясь к храпу Генриха, принялась сосредоточенно и деловито перерывать квартиру. Я должна найти бывшую жену Влада. Берту. Как единственную ниточку, которая могла прояснить — что именно происходит.

Никаких упоминаний в доме не находила. Ничего. Ни свидетельства о разводе, ни закатившейся под узкое днище ванной губной помады, ни каких-то забытых записок, смятых в дальнем углу ящика с документами. Типа «Покорми кота» или «Вернусь поздно».

Но мне необходимо было с ней встретиться, прежде чем принять окончательное решение.

* * *

Генрих выходил из дома редко. Меня он выпускал, только забрав мой паспорт и телефон. Я не могла попросить помощи, потому что сказать мне было нечего. «В моём муже поселились демоны, и теперь я вынуждена жить с посторонними сущностями, которые издеваются надо мной?». Это звучит совершенно дико, и, думаю, что подобное заявление поставило бы меня в очень невыгодное положение.

Несколько недель я не решалась навестить Олега, меня пугала наша последняя встреча, но, преодолев стыд и смущение, я все-таки отважилась отправиться в магазин.

Сказала, что пошла за хлебом. Слава Богу, накануне вернулась Берта, она тыкала меня носом в плетёную хлебницу, указывая на то, что в приличном доме должен быть хлеб, как серый, так и белый. Она давила на мой затылок, а в нос забились крошки, они щекотали ноздри, и от этого очень хотелось чихнуть. Но я сдерживалась изо всех сил, потому что чихать на хлеб, даже если тебя вдавливают в него, как-то невоспитанно. Не делают так в приличном доме.

Главное: выйти в магазин она мне позволила. А пока то ли Генрих, то ли Алик шумно плюхался в ванной, я набила свою маленькую сумочку вещами, которые могли мне понадобиться первое время, и быстро выскользнула из квартиры.

— Милый, я ушла, — крикнула уже с лестничной клетки, захлопывая дверь.

Телефон остался у Генриха, но паспорт удалось вытащить из его бумажника. Я надеялась, что Олег не откажется сохранить его некоторое время. В бумажник я подложила загранпаспорт.

На улице меня сразу проняло холодным ветром. Первый колючий снег врывался на уже остывшую после тёплого лета землю. Я спешила по знакомому пути, стараясь держаться узких переулочков. Там ветер не столь свирепо кололся смёрзшимися снежинками.

Дверь «Букиниста» привычно скрипнула, тень Олега метнулась к столу. Только убедившись, что я одна, он расслабился и даже улыбнулся. Несколько натянуто и неискренне, но все-таки…

— Ну да, я — трус, — виновато сказал он вместо приветствия.

Если я и осуждала, то только чуть-чуть, в самой глубине души.

— Я тоже, — призналась.

Мы немного помолчали, каждый сожалея о своей индивидуальной трусости.

— Что нового? — уже совсем глупо спросил меня Олег, указывая на гостевой уголок.

Магазин был пуст, и мы прошли туда и сели на кресла. Я хмыкнула неопределённо и ответила:

— Не хуже, и не лучше. Я ходила к психиатру. Сказал «бред ревности», «алкоголизм», «психопатия». Вернее, подтвердил, что Влад лечился, и ему уже ставили диагнозы. По-моему, его пыталась привести в себя бывшая жена. Я хотела встретиться с ней, хоть как-то связаться, но не могу найти. Честно говоря, знаю только имя: Берта, да и то не уверена, что это настоящее имя, а не, скажем, прозвище. Перерыла весь дом, но не нашла и клочка бумаги с упоминанием.

— Влад ни разу не проговорился?

— Никогда. Только начинал грубо ругаться, стоило мне завести разговор об этой женщине.

Олег задумался.

— Можно попробовать взять справку в Загсе. О разводе, скажем.

— Не уверена, что мне дадут. Я думала об этом. Нужна доверенность от Влада. Нотариально заверенная.

— Напиши его данные, — сказал Олег. — Попробую.

— У тебя есть знакомый в архиве? — догадалась я.

Букинист кивнул:

— Если получится помочь, буду только рад.

— Спасибо, — прозвучало суховато.

Но вся наша беседа казалась какой-то неловкой, словно через силу.

— Извини, но я бы хотела… — у меня была ещё одна просьба.

Олег напрягся. Я почувствовала себя бациллой, вторгающейся в здоровый организм.

— Нет, нет, ничего такого, — поторопилась его успокоить. — Просто подержи у себя некоторые мои вещи. Я буду приносить всего понемножку… Вдруг понадобится, чтобы… чтобы…

Я несколько мгновений не могла произнести это.

— Чтобы уйти, — выдохнула наконец. — Ты можешь подержать всякие мелочи у себя?

Мне показалось, что напряжённое лицо Букиниста расслабилось.

— Конечно, без вопросов. И куда ты?

— Не знаю ещё…

Мы замолчали. Я машинально водила глазами по корочкам книг. Очень хотелось увидеть в них какое-нибудь хорошее предзнаменование. Но глаза мои цепляли только безмятежные и нейтральные названия сказок. «Три повести о Малыше и Карлсоне», «Сказание о Ходже Насрединне», «Мафин и его весёлые друзья»… Что они могли сказать о правильности принятого мной решения? Это был совершенно иной мир, мир уже не моего детства, в котором осталось всё, что я так любила.

Можно писать сказки всю жизнь, но жить в сказках вечно ни у кого не получится.

— А ещё скажи, — я с трудом оторвала взгляд от ярких корочек, мерное созерцание которых вводило меня в некое подобие транса. — Как ты встретился с… Демонами?

Наконец-то я смогла произнести это слово. И в этот момент я упала в бездну окончательно и бесповоротно. Вернее, я наконец-то сама себе сказала, что нахожусь именно в преисподней, а все «кажется» и «не может быть» уже больше не сработают. Точки над «И» были расставлены.

— Мама…

Тихо сказал Олег после паузы. И сглотнул ком, который словно стал у него поперёк горла.

— Я знал с раннего детства. Тогда же и научился защищаться.

Мне стало очень жалко его.

— Да, только убегать и защищаться, — повторил Олег с невероятной грустью и нежностью в голосе. — Я зарывался в тонны книг, пытаясь найти объяснение, почему самый близкий человек на свете становится вдруг чужим и страшным.

— Твоя мама…

— Наркоманка. — Олег даже не запнулся на этом слове. — Была. Она давно умерла. Когда мне было четырнадцать. В ней поселилась Тайша. Блудливая тварь.

— А разве демоны поселяются в женщин?

— Гораздо реже…

Он неожиданно грязно выругался. И отвёл глаза, переживая то, что никогда не сможет забыть.

— Лиза, я не смогу помочь тебе.

— Я знаю.

— В старых книгах я нашёл главное для себя. Покой. Безразличие. Охранные грамоты. Они меня просто спасают. Демоны являются иногда сюда, потому что чувствуют меня. Я для них надкушенное, но ещё вполне съедобное яблоко.

— То есть на тебе метка жертвы? — догадалась я.

— На тебе теперь тоже.

Он поднял на меня грустный взгляд.

— Я не знаю, кто сможет противостоять демонам. Так же мне неизвестно, почему и откуда они приходят. И почему именно к тому или иному конкретному человеку. Знаю только, что рядом с ними не выжить. Демон моей матери сожрал отца, который очень её любил. Не мог сопротивляться тому, кто поселился в ней. Самое ужасное, когда демоны используют любовь, как наживку.

— Это же… — Я задохнулась от негодования. — Это подло! Это против правил!

— О каких правилах ты говоришь? — покачал головой мой мудрый и трусливый собеседник. — Человеческие и демонические правила — это совершенно разные вещи. С их точки зрения, всё очень логично. Может, даже морально, я не знаю демонического кодекса чести. Они заходят в того, кто готов их принять. Я понял одну вещь: просто так они не овладевают человеком. Не знаю, что чувствует одержимый, но больше всего страдают близкие, которые становятся пищей. Хотя они-то уж точно ни в чем не виноваты. И погибают, чаще всего так и не понимая, что случилось.

Я протянула Олегу небольшую косметичку с паспортом и запасной зубной щёткой. Сиротливо брякнул тюбик с губной помадой, которую я, сама не зная почему, кинула в сумочку в последний момент. Инстинкт, наверное. Древний женский инстинкт.

— Вот, оставь у себя, ладно?

Он кивнул. Я уже было совсем собралась уходить в свой личный, выращенный на подоконнике нашего дома ад, когда вдруг вспомнила:

— А твой компаньон? Гарик?

Олег сразу понял, что я имею в виду.

— Друг. Одержимость идеей сверхчеловека, перерастающая в фашизм. Гарик пытался спасти, но не успел. Убийство трех афроамериканцев. Пожизненное. Не пожелал бы оказаться рядом с его демоном на нарах.