Если бы я не открыла сейчас глаза в абсолютно незнакомой комнате, то подумала, что лучше бы никогда ко мне во сне не приходили такие кошмары. Грохот далёкой грозы, то ли куртка, то ли труп, несущийся в водовороте взбесившейся реки, жутковатый парень с тележкой из супермаркета, боль в ноге… Стоп!

Боль была. При попытке пошевелить ногой, она впилась в лодыжку острыми зубами. Их у неё, наверное, как у тигровой акулы, имелось пять-шесть рядов, не меньше. Я застонала и открыла глаза, надеясь увидеть ветку мандаринового дерева в окне.

Сначала всё просто заливалось сплошным коричневым пятном. Затем оно стало распадаться на фрагменты помельче, всё ещё зыбкие и плывущие, постепенно приобретали конкретные формы. И эти формы точно не являлись обстановкой Старого Дома.

Никакого мандаринового дерева. Прямо перед моими глазами на тоненькой паутинке спускался маленький паучок. Паутинка то серебрилась, то пропадала в луче, падающем наискосок. Я повернула голову вслед за лучом и увидела в окне кусок серого бесприютного неба.

Я лежала на чём-то среднем между диваном и кушеткой. Белье было чистым, но старинным, ветхим от долгих стирок. Кажется, у моей мамы хранились подобные простыни в мелкий ситцевый цветочек. Из-под столь же древней ночной сорочки, неожиданно оказавшейся на мне, торчала плотно перебинтованная нога. Очевидно, разодранными на полоски простынями из той же «коллекции».

Сквозь тупую, навязчивую боль, я почувствовала, что в комнате странно пахнет камнем и дровами. Древняя промозглость, согретая живым огнём.

«Наверное, это старинный замок с камином», — подумала почему-то я.

Только застиранные, но всё ещё весёленькие цветочки, усыпавшие постель, никак не вязались с представлением о средневековой крепости.

А через секунду я поняла: в комнате, которая сначала показалась мне пустой, явно кто-то есть. К моему лежбищу неслышно подошёл странный спаситель, и глазом моргнуть не успела, как он присел рядом с большой кружкой, от которой медленно поднимался горячий пар. Резко запахло травами, горькими и неизбежными.

Шаэль заметил, что я открыла глаза, и изобразил улыбку:

— Пей.

Протянул кружку.

— Осторожно. Она тяжёлая, ты слабая.

Я попыталась взять её, но даже просто движение далось с трудом. Откуда такая слабость?

Шаэль наклонил кружку к моим губам.

— Помогу, ладно? Должна пить. Необходимо.

Я честно постаралась отхлебнуть горячее горькое пойло, но тут же подавилась, закашлялась. Шаэль поддержал меня.

— Чуть позже ещё немного, ладно?

— Что это?

— Чтобы не болело. Убирает боль. Трава.

— Нога… Что с ней?

— Ничего страшного. Ушиб. Но сильный, ладно?

— Почему мне так плохо?

— Лихорадка. Простыла, наверное. — Шаэль пожал плечами, демонстрируя свою полную непричастность к моей лихорадке. — И ушиб. Сильный. Как сказал.

— Где я?

Этот вопрос в романах обычно задают самым первым, очнувшись в незнакомом месте. Как-то я растерялась, но лучше поздно, чем никогда.

— В моём… Доме.

— В Аштараке? — обрадовалась я.

— Нет. В горах. Мой дом — в горах.

— А сколько времени я спала? И что творится в мире? Завал разобрали? Меня ищут? Имей в виду, они обязательно будут искать.

Шаэль помолчал немного, затем неожиданно зевнул.

— Спала долго. Завал — ещё нет. Про тебя — предупредил.

Конечно, я хотела спросить ещё много чего, но вдруг боль, терзающая лодыжку, отступила. Навалилась блаженная истома, говорить расхотелось.

— Ты что-то подсы…

Это было всё, что я успела произнести, прежде чем и кружка, и Шаэль, и комната поплыли перед глазами, и они, эти глаза, предательски закрылись сами собой. Он точно что-то подсыпал в эти «травки», горько исходящие паром. Боль ушла совсем, как и отчаянье, и страх, тело стало лёгким-лёгким, а мысли — безмятежными, но я не могла даже пошевелиться.

Душа, освободившись от грязного, потного и больного тела, сжигаемого лихорадкой, воспарила в недоступные для плоти веси, и окружающий мир воспринимался теперь издалека.

Неслышные простому уху шаги Шаэля доносились в иное состояние, где я сейчас пребывала, шёпотом волн — приливом и отливом. Негромкой музыкой слышалось потрескивание огня в невидимом камине. Паучок, спрятавшийся от Шаэля, шуршал многочисленными лапками по серебряной ниточке-паутинке.

Мир, полный музыкальных звуков, слившихся в естественную гармонию, качался словно колыбель.

Только на краткое мгновение в это прекрасное состояние стукнулось нечто тревожное: многоголосый вой нарушил гармонию, ворвавшись из-за каменных стен горной крепости.

— «Шакалы», — подумала я. — «Вокруг дома Шаэля воют шакалы»…

И заснула.

Во сне ко мне пришли саламандры, нарисованные на двери старого дома. Они смотрели круглыми глазами и понимающе кивали.

«Учись держаться за огонь и воздух», — словно повторяли они, и я опять хотела спросить, как это возможно, но постеснялась даже во сне. Только и осмелилась, что предположить: «Этот странный Шаэль… Неужели он — мой огонь или воздух сейчас?», но ящерицы недоуменно прикрывали глаза.

— Какой Шаэль? Мы не знаем никакого Шаэля. Оставь его. Держись за огонь и воздух.

Но я почему-то была уверена: саламандры врут. Они прекрасно знают Шаэля.

* * *

Снова я проснулась от всё того же горького травяного запаха. Голова была чистая и ясная, но вместе с реальностью вернулась боль. На табуретке около моей кровати стояла железная кружка. Очевидно, колдовской отвар уже остыл, пар не вился над питьём, но запах остался. Вернее, сейчас мне казалось, что он насквозь пропитал и постель, и мою ночную рубашку.

Только теперь к нему примешалась ещё и вонь какой-то мази. После недолгих манипуляций я обнаружила, что она идёт от тугой повязки на ноге. С лекарственным смрадом мешался запах пота от ночной рубашки. Меня, наверное, лихорадило во сне, волосы, прилипшие ко лбу, казались влажными.

Прислушалась к комнате. Шагов Шаэля не слышно. Послушала себя. Боль в ноге ещё свербила, но лихорадка явно прошла. Я попробовала сесть на постели и оглядеться, и у меня это получилось. Теперь комната была вся, как на ладони. Обмазанные чем-то стены, пёстрые занавески на высоком и небольшом окне, какое-то количество старой, разномастной мебели совершенно разных стилей и времён, в углу, как и подозревала — самый настоящий камин.

Осторожно встала и, стараясь не ступать на ногу, прошлась. На столе обнаружила эмалевую кастрюльку с остывшей варёной картошкой, большой пузатый чайник и огарок толстой свечи в гранёном стакане. Ещё пачка свечей лежала на полке, занавешенной весёленькой тряпкой в красный горох. Там же стояли большие банки с какими-то крупами и валялись коробки со спичками.

Собрав в кулак все оставшиеся силы, я подошла к окну, отдёрнула занавеску.

Голова закружилась сразу, как только я глянула вниз. Дом стоял на вертикальном горном склоне. Сразу вспомнились традиционные китайские деревни хмонг, где дома вот так же лепились в горе, как ласточкины гнезда. Только здесь я не увидела других жилищ. Вообще никаких.

Подо мной простиралось жёлто-красно-зелёное море вековых деревьев, чуть подсохшего после долгих дождей неба и рваной ваты облаков. Я даже приблизительно не могла определить, в какой стороне может находиться Аштарак. Вид был красивый, но угрожающий. Абсолютным безлюдьем.

До этого момента я и не подозревала, что так люблю человечество. Мне всегда казалось, что в толпе тесно и душно, а отдалённость от цивилизации несёт покой и умиротворение. Очевидно, когда грезила о небольшом домике на лоне природы, имела в виду нечто совсем другое. Сейчас я бы не отказалась от толпы.

В небе крошечными самолётиками реяли какие-то огромные птицы: слишком далеко, чтобы слышать их крики. Тишина стояла вековечная. Под окном проходил широкий каменный карниз, весь в трещинах, проросших чахлой травой. У неё хватило сил только на то, чтобы пробиться сквозь скальные разломы, верхушки пожелтели и истончились. Вид этих печальных растений сломил мой и без того не очень боевой дух окончательно.

Я устала и вернулась в кровать. Подумаю о том, как жить дальше, когда вернутся силы.

Шаэль появился неслышно. Как всегда. Не хлопнула дверь, не скрипнула половица. Только что в комнате была одна я, а через мгновение: он вываливал на стол магазинные пакеты. Сквозь прищуренный глаз я заметила круглую коробку, в которой явно проглядывался большой и, кажется, шоколадный торт.

— Не притворяйся. Ты не спишь. — Он стоял ко мне полубоком, и вроде как увлечённый разбором принесённой еды, всё же знал, что наблюдаю.

— Да, я не сплю, — согласилась послушно.

— Хочешь есть? Будем пить чай. Знаю, что ты любишь. Принёс.

Он достал из пакета и продемонстрировал мне пачку чая. Даже издалека я поняла, что чай — с бергамотом, и сразу же почувствовала его запах и вкус. Очень захотелось этого чая, а всё остальное стало неважно. Удивительно, но это так.

— Хорошо.

Шаэль подвинул к моей кровати табуретку, а через десять минут мы пили чай с бергамотом и ели шоколадный торт. Всё было очень странно. И то, что он принёс мне после лихорадки не какой-нибудь куриный бульон или молочную кашу, а истекающий шоколадом бисквит. И то, что мы сидели вот так, на кровати, совершенно незнакомые, притянутые друг к другу странными обстоятельствами, в каком-то диком доме, построенном прямо в горе, и с удовольствием пили чай с бергамотом.

Кстати… Откуда он мог знать про чай с бергамотом, который я люблю? Вот что не давало покоя. То, как Шаль появился в самый тяжёлый момент, когда я повредила ногу, и то, как уверенно сказал про мой любимый чай. По отдельности это можно списать на случайность. Но вместе?

Я посмотрела на Шаэля, подхватывающего с тарелки второй кусок. Человек, с удовольствием поедающий шоколадный тортик, не может сделать ничего плохого, так ведь?

— Шаэль… Скажи честно, ты следил за мной?

Шаэль неожиданно сразу и миролюбиво кивнул.

— Зачем?

— У тебя… моя вещь. Важная.

Я удивилась. Стала перебирать в уме, какая такая вещь, но ничего подходящего вспомнить не смогла.

Он доел свой кусок и вытер руки о полотенце. Тоже непонятной давности, с явно ручной вышивкой крестиком каких-то хвостатых животных по краям. Я ожидала продолжения.

— Важная вещь, — повторил Шаэль. — Очень.

— И что это за вещь? Не понимаю. Совсем не понимаю.

— Важная. Обыскал одежду. Её нет.

Я задохнулась от возмущения:

— Какое право…

— Не мог тебя… Мокрую. Жар.

Шаэль неожиданно хитро подмигнул мне и выдал целую фразу:

— Вот заодно и получилось.

Я была благоразумной. Руки чужого парня, снимающего с тебя одежду, пока валяешься в беспамятстве — это не то, о чём будешь рассказывать внукам. Но он и в самом деле не мог оставить меня в мокром тряпье.

— А эти вещи, которые на мне, они чьи?

— Мамины, — как-то особенно нежно протянул Шаэль. — Мамины…

Повторил он. Внутреннее чувство подсказало мне, что о маме лучше не спрашивать.

— А ты живёшь здесь? Давно? Один?

— Хватит, — следуя моим предчувствиям, отрезал твёрдо Шаэль. — Вопросов сегодня.

Может, я бы и остановилась, но тут взгляд упал на коробку с остатками торта и свежераспечатанную пачку чая. Как я сразу не догадалась? Это же на поверхности!

— А как ты попал в магазин, если там завал? Ты явно только что оттуда. Значит, можно завал как-то обойти? Может, я сейчас смогу? Нога-то болит гораздо меньше.

Словно в доказательство этому, я повертела ступней, с которой уже начал спадать отёк. Больно, конечно, но я мужественно улыбалась, стараясь показать, что всё в порядке.

— Нет, — сказал Шаэль, чуть запнувшись. — Ты не сможешь. Никто не сможет.

— Почему?

В комнате нависла неловкая пауза.

— Никто не должен знать, — он осёкся, словно выдал страшную государственную тайну.

Помолчал немного и повторил:

— Никто не должен знать.

* * *

Ночью разразилась гроза. Гремел гром. Не где-то в отдалении, а прямо над головой. Дом содрогался от раскатов грома. Я жмурилась при каждом таком ударе, вцепившись мёртвой хваткой в одеяло. Если это убежище рухнет со скалы и грохнется где-то там, глубоко внизу, у меня останется, по крайней мере, мягкое и тёплое одеяло. Если я сама останусь в живых.

Домик трясся, звенел посудой и оконными стёклами, но держался. Вернее, его что-то держало. Как будто он был маленькой частью чего-то большего, спрятанного в самой скале. Выставленный напоказ фрагмент скрытой картины. Отвлекающий внимание от более важного.

Я попыталась представить, как принцесса Иголочка в бурную грозовую ночь попала в таинственный замок, заплутав среди скал. Но ничего не выходило. Принцессе Иголочке нечего было одной делать в горах глубокой грозовой ночью. Даже для сказки это оказалось слишком. Разве что, покинув замок Чёрного принца, но она же не идиотка — бежать в жуткий незнакомый лес в самую грозу.

А потом стало вообще не до неё, потому что после очередного удара вдруг раздался многоголосый вой. И это не шакалы с индивидуальным голосовым репертуаром кричали где-то далеко в горах. Вой — незнакомый, вразнобой, свора неведомых зверей хрипела простуженными глотками, подхватывая друг друга, когда часть стаи выдыхалась. И выли они очень близко. Буквально за стенами, взяв дом в полукольцо.

— Шаэль, — тихо позвала я, боясь привлечь внимание воющей своры.

Может, они ещё не почуяли моего присутствия? Надежды на это было мало, но вдруг…

Я не знала, здесь ли Шаэль сейчас. Он ушёл сразу, как доел торт, ничего, конечно, не объясняя, и вечером передо мной не появлялся.

На угловой полке за подставкой с крупами и солью обнаружилась небольшая стопка бумажных книг, из которой я выудила какой-то боевик, изданный ещё в прошлом веке, и, кажется, на самой заре постсоветского капитализма. Больше меня ничего не заинтересовало: остальные книги, изрядно потрёпанные, касались исключительно медицинской тематики. Впрочем, детективный боевик оказался неплох, и я погрузилась в него, чтобы отвлечься, до самой темноты. А потом зажгла свечу: при её свете с трудом, но всё ещё можно было читать.

Так что про Шаэля я вообще ничего не знала. Он мог быть в доме, а мог шляться где-то по своим делам.

Но он сразу возник на пороге, как только почти беззвучно позвала. Тень, озарённая вспышками молний, глухо мерцающих сквозь окно. Услышал мой шёпот, несмотря на вой, вплетающийся в раскаты грома.

— Что? — спросил Шаэль.

— Страшно, — призналась я.

Он подошёл к кровати и сел на край. Я, всё ещё вцепившись в одеяло до судорог в пальцах, прошептала:

— Там… Воют… Это шакалы?

Он покачал головой, и я скорее почувствовала это, чем увидела.

— Собаки.

Он тоже почему-то шептал, и от этого голос его казался более плавным. Как будто то, что мешало ему говорить, растворилось в всепоглощающем ливне за окном.

— Собаки?

— Они приходят сюда, — Шаэль кивнул. — На некоторых — оборванные цепи. Что-то гонит из деревни.

Это и хорошо, и плохо одновременно. Две новости в одной. Заряженной на два полюса: положительный и отрицательный. Если это и в самом деле пропавшие деревенские собаки (и Мухтар среди них), то хорошо, что они живы. Но почему они сбежали и так жутко воют за стенами дома Шаэля в грозу? Это был второй, отрицательный, заряд.

Мне показалось, что в окне блеснули злые глаза, горящие жёлтым огнём.

— Что гонит?

— Не знаю, — он ответил чуть громче. — Они не войдут сюда. Не бойся. Спи.

Шаэль поднялся, а я испугалась, что он сейчас уйдёт, оставив меня дрожать от страха. Я успела схватить его за руку:

— Не уходи…

— Тебе что-то нужно? Болит?

— Останься тут, — попросила я. — Со мной.

Шаэль удивился:

— Зачем?

— Неуютно одной. Холодно.

Меня вдруг и в самом деле начала бить дрожь. Как раз в тот момент, когда он освободил пальцы из моего захвата. Если бы не охватила паника, то можно было посмеяться над ситуацией, которая вдруг напомнила анекдот про ковбоя Джо и прекрасную Мэри. Тот самый, где Мэри, несмотря на одеяла, которыми он её укутывает в одинокой хижине, намекает: «Ковбой Джо, мне холодно», а он отворачивается к стенке и цедит сквозь зубы: «Не будь я ковбой Джо, если через месяц эта женщина не станет моей».

Ни о чём таком я не думала. Просто вспомнила. Только смеяться вот вообще сейчас не хотелось.

— Где ты спал сегодня? Наверное, я заняла твою кровать.

Он точно был где-то рядом, раз так быстро явился на мой тихий зов.

— Ты вся дрожишь, — не ответил на мой вопрос. — Холодно?

— Не совсем, — призналась я. — Страшно.

— Свечку?

Шаэль озирался в поисках свечи. Её я взяла со стола, но так и не вернула. Наверное, она, погаснув, закатилась куда-то под кровать, когда я задремала.

— Не нужно, — опять схватила его за руку. — Просто останься. Подыши немного в этой страшной темноте.

Он остановился и опустился на пол, навалившись спиной на кровать.

— Засыпай, — сказал. — Подожду.

— Ковбой Джо, мне холодно — невпопад вспомнила я, а Шаэль удивился:

— Что⁈

— Ничего, — мне стало стыдно. — Просто так…

— Завал почти разобрали, — вдруг сказал он. — Утром пойдём. Ты сможешь? Я повезу.

Я пошевелила ногой.

— Наверное, да…

В тележке ехать не хотелось. Я чувствовала себя в ней униженно. Как упаковка с картошкой, транспортируемая на кассу. Причём сейчас — картошка немытая. Но нога вопила о том, что совсем недавно подверглась тяжким испытаниям, а вернуться в Аштарак очень хотелось. И поскорее.

— Хорошо, — Шаэль обрадовался.

Кажется, ему тоже хотелось поскорее избавиться от меня.

— Только… Извини, должен буду завязать тебе глаза.

— Что⁈ — я, конечно, читала во всяких триллерах, как потенциальной жертве завязывают глаза, но наяву сталкивалась впервые. — Это ещё зачем?

— Тайна не моя. Лиза… Ты должна пообещать, что никому не расскажешь об этом доме. И обо мне.

— Хорошо, я разрешу завязать глаза и дам клятву, что никому не скажу, если…

Последовала многозначительная пауза.

— Если ты скажешь наконец-то, что за вещь искал в моей одежде!

Не ожидала, что Шаэль в этот раз соизволит ответить на вопрос, но он вдруг спокойно произнёс:

— Кулон. Кулон невесты.

— Что⁈ Я представления не имею ни о каком кулоне.

Это правда.

— Маленький кулончик с вензелями. На тоненькой цепочке.

Нечто маленькое и блестящее промелькнуло в памяти. Кулон… Луч солнца сквозь золотые вензеля. Нет, кажется, не золотые… Блестящие и пронзительно жёлтые, но из какого-то неизвестного металла. Прохладные капли ручья…

И тут я вспомнила! С трудом, но вспомнила безделушку, которую, действительно, нашла в реке. И которую тут же благополучно и забыла в кармане Алексовой куртки. Мы купили с Теей в городе новую и наконец-то по размеру. А куда Тея дела ту самую, мужнину, поношенную куртку?

— Точно, — нехотя призналась я. — Ты прав. Я нашла в речке какой-то кулон. Только… Давно уже. Это же твой, такой замысловатый, с витыми вензелями? На цепочке?

Он кивнул.

— Мамин. Я видел, как ты нашла. Был неосторожен и уронил. Поэтому всё стало сложно.

Шаэль вдруг поднялся, подошёл к окну. И тут я поняла, что и гроза, и вой уже прекратились.

— Мамин кулон. Я должен отдать той, что придёт ко мне. Но цепочка порвалась у меня на шее и упала в реку. Ты подобрала. Это неправильно. Как ты можешь? Моя… невеста?

Я удивилась. Шаэль впервые за эти два дня выдал столь длинную тираду. И зажим… В его голосе пропал зажим. Он оказался довольно приятным: с хрипотцой, но не резкой, а какой-то даже… Бархатной.

И только потом до меня дошёл сам смысл его слов.

— Я не могу быть твоей невестой, Шаэль, — уточнила на всякий случай.

— Знаю, — ответил он. — Говорю же, что всё неправильно.

— Я замужем, — зачем-то продолжила оправдываться.

— Ну, да, и это тоже. И ещё то, что ты не полюбила меня. А просто взяла кулон.

— Ну, я найду и отдам тебе кулон, и всё вернётся на круги своя, — я надеялась, что Тея не выбросила куртку Алекса. — Дел-то! Мы сделаем вид, что ничего не случилось. Так иногда можно сделать, не расстраивайся.

Парень покачал головой.

— Нет, ты не понимаешь. Ты дотронулась до него. После мамы может только одна женщина — невеста. Она отдаст сыну, а сын — своей невесте. Так было всегда.

Он и в самом деле очень странный. И такой правильный… ковбой Джо. Дикой правильностью, которую не коснулась цивилизация. Словно из позапрошлого века. Обещал маме, единственная женщина — невеста… Брутальность, ореолом таинственности овевавшая Шаэля, как-то поблекла.

— Разочек, а? — я чувствовала себя змеем-искусителем, не меньше. — Только разочек сделаем так, словно ничего не было? Мы же не виноваты — ни ты, ни я, в том, что кулон сорвался и приплыл по речке ко мне. Это не наша вина. А ты найдёшь девушку, которая тебя полюбит. Хорошую, красивую, добрую. Будет вам счастье. И дети, много детей. Ты же этого хочешь?

— Я вернулся, чтобы сделать круг, — вздохнул Шаэль горестно. И от огорчения, наверное, опять заговорил рублеными фразами. — Этот путь. Сложный. Я бы мог проще. Не возвращаться. Хотел, как положено. Мама говорила, так положено. Идти в Аштарак. Пешком. По горам.

— Но я…

Он перебил меня, заговорил уже со злостью и гораздо быстрее и легче. Очевидно, от ярости, что съедала его изнутри и наконец-то стала вырываться наружу. В смысле, на меня.

— Мама сказала растопить печь в доме за деревней и ждать невесту. Почему ты схватила то, что не твоё?

— Он блестел…

— Ты — сорока? Головой думаешь? Хватаешь всё, что блестит. Теперь никто не придёт ко мне.

Шаэль сразу стал похож на обиженного мальчишку.

— А если придёт, то мне нечего будет дать. Ты забрала моё будущее.

Он весь поник, словно неземная грусть мгновенно пропитала его с головы до ног.

— Ладно. Ладно. Случилось. Извини. Пусть пока кулон у тебя. Я решу, что делать.

— А кстати, — я спохватилась, когда он уже почти скрылся за порогом. — Почему ты теперь говоришь… Ну… Нормально?

— Горло у меня болело, — недоумённо оглянулся он. — Больно было говорить.

В свете луны, которая показалась из-за резко отчаливших в иные дали туч, я разглядела разложенный в прихожей матрасик и почувствовала укол совести.