— Подумаешь, в каждой семье бывают ссоры, — сказал Влад. — Я люблю тебя, поэтому ревную. Это нормально.

Его вечное и неистовое «я люблю тебя» уже застряло костью в моём горле.

— Нет, не нормально, — возразила я. — Никакой человек не может быть собственностью другого человека.

Мы сидели в одной из тех замечательных летних кафешек под навесом, где столики стоят на оживлённом тротуаре. Мне очень нравилось это спокойное поедание гамбургеров прямо в центре непрестанно бурлящей людской реки.

Единство противоположностей. Как сочетание мягкого шоколада, тающего во рту, и жёстких орехов. Тягучий блюз в стремительно несущейся машине. Нелепая смешная фраза в трагической ситуации. На стыке противоположностей жизнь чувствуется пронзительней. Наверное, из-за такого жгучего ощущения неистовой страсти и нежности на кончиках пальцев, которые вызывал во мне Влад, и влюбилась когда-то совершенно безумно.

Я лениво потягивала кисло-сладкий лимонад, мешая трубочкой тающие кубики льда в стакане. Слушала их прозрачный перезвон.

— Почему это? — Влад напрягся. — Я хочу быть твоей собственностью, и хочу, чтобы ты принадлежала только мне.

— Я не про измены, — черт меня дёрнул затеять этот разговор так не вовремя. — А про внутреннее ощущение свободы.

— Зачем тебе свобода? — Глаза Влада потемнели от нарастающей злости. — Тебе нужна свобода от меня? Ты хочешь расстаться?

Я совсем не хотела совсем говорить на эту тему, но теперь пришлось. Сама виновата. Нужно было лучше подбирать слова, чтобы случайно не поднять очередного демона из глубин мужа. Расслабляться не следовало.

— Нет, не хочу. Но у любого человека должно быть личное пространство. Иногда нужно побыть одному, подумать, — я всё ещё пыталась объяснить. — Даже сильная любовь не делает двух людей единым целым. Каждый — это отдельная личность. Со своим индивидуальным жизненным опытом и реакцией на события. Со своими вкусами и желаниями. Со своими предпочтениями. Если помнить об этом, меньше будет обид и недоразумений.

— Почему нельзя думать вместе? — недоумевал Влад.

Он спросил это и словно задохнулся.

— Потому что невозможно, — я как-то сразу устала от разговора. — Впрочем, давай не будем говорить об этом здесь.

— Почему?

— Ты повышаешь голос. Люди оборачиваются. Мне неудобно.

— Ты меня стыдишься? — взвизгнул Влад на всю улицу голосом Берты.

Я машинально закрыла своё резко покрасневшее лицо папкой меню. Прекрасный летний день пошёл коту под хвост.

Влад перегнулся через столик, схватил меня за запястье. Так сильно и больно, что я не удержала меню, и оно вылетело на тротуар, под ноги прохожих.

К чёрту всё! Я встала и пошла вдоль по улице, улыбаясь и усиленно делая вид, что летящие вслед крики не имеют ко мне никакого отношения. Ускоряя шаг, свернула на какую-то улочку, потом ещё раз и ещё раз. Знала, что дома мне придётся ответить за попытку бунта, но сейчас просто необходимо было побыть одной, не слышать этих криков. На запястьях горели красные пятна, наливаясь синяками. И впервые мне пришла в голову мысль о том, как бы хорошо было не вернуться. Просто существовать где-то отдельно от Влада.

Свернула в непроходной проулок. Крошечный дворик: две небольшие клумбы с цветами, огороженные разноцветными расписными камнями, и маленькая беседка с лавочкой, на которой мне сразу же захотелось посидеть. В глубине двора высилась большая мультяшная вывеска «Букинист».

Из-за полуоткрытой двери доносились ленивые гитарные переборы и тянуло запахом книжной пыли. Это был очень уважаемый мной запах. Родной. Из детства. Полуоткрытая дверь чуть скрипнула, когда я робко поднялась на крыльцо.

Два парня сидели в потёртых креслах среди полок, небрежно заваленными книгами. Стеллажи занимали все пространство магазина, вполне логично, судя по вывеске. В уголке с креслами так же находился миниатюрный столик, на котором стояли стаканы и чуть тронутая бутылка бордового вина. Парень, державший в руках гитару, не обратил на скрипнувшую дверь никакого внимания, второй же, кудрявый на всю голову, обернулся.

— Извините, но мы закрыты уже сегодня, — сказал он вежливо, но настойчиво.

— Просто заглянула, — оправдываясь, пробормотала я, — увидела ваш дворик, мне он очень понравился, и дверь была приоткрыта.

— А вы приходите завтра, — уже более дружелюбно улыбнулся кудрявый, — у нас есть много чего интересного.

— Обязательно, — сказала я. — А можно… Можно сейчас просто тихонько в уголке посижу, послушаю гитару?

— У вас что-то случилось? — тон кудрявого парня стал ощутимо участливее.

— С мужем поссорилась, — почему-то честно призналась я, глубоко и горестно вздохнув.

— Помиритесь, — расслабился кудрявый и улыбнулся. — Вы такая славная. С вами нельзя не помириться. Я — хозяин магазина, Олег. А это мой друг — Горислав, для друзей просто Гарик. Он музыкант.

Олег гостеприимно махнул рукой на свободное кресло и предложил мне вина. В кресло я присела, а от вина отказалась. Музыкант Гарик одним махом опустошил полстакана бордового, кажется, Каберне Совиньона, и его пальцы яростно забегали по гитарной деке. Правой рукой он то бил по струнам со всей мочи, то срывался в нежный перебор, едва касаясь ладов. Мелодия вырисовывалась странная. Затем в неё вплелись не менее странные слова.

В каждом из нас просыпается демон

Когда ему не хватает чего-то

Демоны любят ночную охоту

Каждый из них на что-то нацелен

Хлещет Петрович утром портвейн

Ему не нужно идти на службу

Петровичу больше никто не нужен

Если в нем просыпается демон

Мой демон почти готов,

И только начнётся гроза

Он пляшет на стыке миров

У него голубые глаза

Мой демон давно готов

Собирать урожай ваших грёз

Ваших комплексов, ваших понтов

Вы не думайте, это всерьёз

Эльвира любит смотреть сериалы

Ей сумасшедшей любви не хватает

Она по ночам от страсти рыдает

И выпущен демон пустых идеалов

Эльвира вечером накрасит губы

И постучится к Петровичу томно

Но демон любит крики и стоны

Он будет с Эльвирой пошлым и грубым…

Песня была длинная и несколько неуклюжая, но я слушала её, затаив дыхание. Она словно отвечала на вопросы, которые я боялась себе задать. Когда Гарик последний раз ударил боем по звенящим струнам и потянулся за стаканом, я тихо спросила его:

— А о чем ваша песня?

Гарик прикончил оставшиеся полстакана Каберне и многозначительно произнёс:

— В каждом человеке живёт демон. Метафорически говоря. Лени, грубости, чревоугодия… Если не бороться со своими пороками, он вырывается наружу. И насыщается хозяином, а когда ему не хватает человека, породившего его, то он начинает жрать окружающих.

— А может, — я замялась. — А может в человеке жить сразу несколько демонов?

— Вполне, — присоединился к нашей беседе Олег. — Только это очень тяжёлый случай. Человек, несущий в себе питомник демонов… Я бы точно сделал ноги, если бы в моём окружении оказался такой экземпляр. Он же уничтожит всё вокруг себя, как пить дать. И сам погибнет. Его разорвёт собственными демонами.

— Не скажи, — неожиданно горячо вступился Гарик, он даже чуть нервно стал постукивать кончиками пальцев по гитарной деке. — Если он просечёт, в чем дело, примется кормить своих демонов окружающими людьми. И тогда точно — или в психушку загонит, или до инфаркта доведёт, или замордует так, что мама не горюй, но финал все один — больничка, и это, если очень повезёт…

Гарик пожал плечами.

— В ином случае — смерть, и поиск новой пищи для демона.

— А чья это песня? — мне стало неуютно, и я перевела разговор на другую тему. — Та, которую вы сейчас пели?

— Наша, — с гордостью сказал Олег. — Мы сочиняем и поем. У нас ещё есть клавишник и скрипач.

— Так вы группа? — почему-то обрадовалась я.

— Ну, не скажу, что так уж прямо группа. Скорее, друзья-любители музыки. Да, у нас здесь, в магазине, по пятничным вечерам даются концерты-квартирники. Приходит узкий круг наших знакомых, и вы, Лиза, тоже приходите. Я пишу стихи, Гарик сочиняет музыку, а наш квартет всё это безобразие исполняет.

— Конечно, приду. В ближайшую пятницу же и приду. А можно… Мужа можно с собой взять?

— Если вы до пятницы помиритесь, — засмеялся Олег. — А то недовольные, поссорившиеся физиономии нам тут совершенно не нужны.

— Помиримся, — заверила я. — Куда мы денемся?

— Тогда приходите.

Я обрадовано попрощалась. И заспешила к выходу уже в совершенно радужном настроении. Букинистические музыканты подняли его до такой степени, что ссора с Владом казалась уже смешной и глупой, а важным было творчество, музыка, интересные люди, с которыми я только что познакомилась.

— Тебе же сказано — беги, — словно прошелестело у меня за спиной, когда закрывалась дверь, — два раза сказано. Почему не слушаешь? Третий раз говорю. Последний. Больше предупреждать не буду. Беги!

Мне показалось, что говорил Олег. Я опять приоткрыла дверь, заглянула в зал. Музыканты всё так же переговаривались о чем-то, уютно попивая бордовое вино. Я уставилась на Олега, а он, в свою очередь, посмотрел на меня, с недоумением отсалютовал стаканом:

— Значит, до пятницы!

— Ага, — кивнула я.

* * *

Я не попала на концерт в пятницу. В нашей маленькой семье опять случилось нечто очень неприятное.

Возвращалась я домой после «Букиниста» в прекрасном настроении. Готова была просить прощения, шутить, задабривать и даже — подлизываться.

Когда вошла в прихожую, ещё не включая свет, сразу почувствовала — кто-то шумно дышит внизу, на полу. Я успела щёлкнуть выключателем прежде, чем заорать от страха и неожиданности. На полу сидел Влад. Как наказанный ребёнок — в темноте и одиночестве.

Он даже не поднял голову, когда в прихожей резко вспыхнул свет. Только ещё плотнее прижал ладони к лицу.

— Влад… Что случилось?

Я перепугалась. Сильно. Так, что затряслись руки. Скорее рухнула, чем присела перед ним и принялась судорожно хватать ладони, которыми Влад закрывал лицо:

— Что… что…

— Ты правильно сделала, что решила бросить меня, — голос звучал глухо.

— Я… Нет… С чего ты взял? Всё совсем…

— Уходи, — выдохнул Влад.

Его дыхание обожгло мне пальцы.

— Почему? Что…

— Я не держу тебя. Можешь уходить…

— Ты нигде не ранен? Что болит?

— Уходи, — опять повторил он.

Я поднялась. Наверное, лучше его сейчас оставить на время в покое. Крови нигде не было, значит, он не ранен. Попятилась, не спуская с него глаз, раздумывая: как будет лучше? Уйти или надоедать с вопросами?

— Я тогда… пойду…

Упёрлась спиной во входную дверь. Замок, захлопываясь, щёлкнул.

— Конечно, — голос Влада стал каким-то совсем замогильным. — Иди, иди. Хорошо, что я не сказал тебя, что сегодня меня…

Я замерла. Он отнял руки от лица и посмотрел потерянным бирюзовым взглядом.

— Не сказал, что меня сегодня уволили.

Вернулся Алик. Лишь об этом я и могла думать, как только увидела бирюзовый цвет. Поэтому сначала вообще не поняла, что он сказал.

— Тебя… уволили? — до меня начало доходить.

Влад кивнул:

— А ты иди себе, иди… Зачем тебе переживать все будущие трудности со мной?

«В любви и горести». И никак иначе.

— Это правда? Тебя уволили с работы? Почему? Что ты собираешься делать?

Влад обиженно, но не очень торопливо, выдернул свою ладонь из моей.

— Сказал же, ты можешь уходить. Не буду останавливать. Зачем я тебе теперь? Когда не смогу больше соответствовать положению. Что я тебе теперь могу дать?

— Влад, зачем ты это говоришь? — я искренне не понимала, почему он пытается обидеть меня сейчас. — Ты несправедлив, и даже не даёшь себе труда понять это. Конечно, не уйду. Я и не знала, что у нас такие проблемы. И не собиралась уходить, просто ты сегодня… Вот!

Протянула ему руки, показывая уже проявившиеся на запястье синяки. Он глянул искоса, тут же отвернулся.

— Разве я мог? Это тебя кто-то хватал за руки, пока ты шлялась…

Бирюза в его глазах резко налилась синим. Неужели… Алик вместе с Бертой? Вместе?

— Ты опять за своё? — я осеклась.

У Влада — стресс. А в стрессе можно наговорить что угодно. Наверное. Я точно не знала, потому что сама даже в стрессе предпочитала сдерживаться.

— Нет, нет, — торопливо произнёс Влад. — Я не хотел, правда, не хотел. Не уходи. Я рад, что ты остаёшься.

— Ну, конечно. Я не собиралась. Всё у нас будет хорошо. Ты найдёшь другую работу. Мы можем не дёргаться, у нас есть средства от продажи моей квартиры. Если взять оттуда немного, хватит на несколько месяцев вполне безбедной жизни…

— Правда? — мне показалось, или голубой взгляд Влада налился нескрываемой жадностью? — Ты же веришь в меня? А знаешь, что…

Он приободрился, даже поднялся с пола, тяжело опираясь на мою руку.

— Меня всё равно уже тошнило от всех этих идиотов, и работа была паршивая, мне никогда не нравилась эта компания.

— Конечно, — я обрадовалась, что Влад воспрял духом. — тёмные полосы бывают у всех.

Мы пошли на кухню и заварили свежий чай, а потом открыли коробку хороших конфет. Говорили, как мы сильны вместе. Как любим друг друга, и как эта любовь поможет преодолеть все невзгоды. Спасающим светом озарит всю эту мрачную тяжёлую жизнь. Любовь озарит.

— И знаешь, что я решил, — Влад раскраснелся — и от чая, и от перспектив. — Я же могу открыть своё дело. Не ишачить больше на «дядю».

— Но… У тебя разве есть на это средства? — удивилась я. — Хотя бы на начальные вложения?

— Так у тебя есть! — беззаботно сказал Влад голосом Алика. — Лиз, ты же отдашь мне деньги ради нашего будущего? Конечно, это немного, но на начальном этапе хватит. А потом я обязательно раскручусь! Верну с огромными процентами! Дом за городом построим, весь мир объездим…

Деньги, оставшиеся от продажи квартиры, служили моей «подушкой безопасности». Я могла взять оттуда немного, но ухнуть сразу всё…

— Подумаю…

Голубой отблеск в глазах Влада прожёг меня насквозь. Кажется, Берта была не только ревнивой, но и жадной. Может, я и согласилась бы сразу помочь ему, но этот отблеск…

— Подумаю, — повторила.

* * *

Когда-то давно я ходила в музыкальную школу, это называлось «учиться по классу гитары». И воспринимала эти уроки как несправедливое наказание. Слух у меня всегда был слабенький, музыкальная память — и того хуже. Но, набив о струны мозоли на пальцах, я упорно продолжала таскаться с огромным гитарным чехлом в двухэтажное здание, вечно пахнущее свежей краской. «Школу искусств». Уже тогда верила: если очень стараться, то даже стойкие обстоятельства (в данном случае — полное отсутствие музыкальной одарённости) можно преодолеть.

Когда я всё-таки получила синюю корочку диплома о начальном музыкальном образовании, Тея сказала: «Зачем ты всё время приносишь себя в жертву?». Потом, много лет спустя, я иногда возвращалась мысленно к этой фразе. По всяким разным поводам. Я не соглашалась с ней, потому что всё ещё верила: нет неодолимых обстоятельств, есть недостаточность желания их преодолеть. Хотя гитару совершенно забросила. Жертва оказалась напрасной.

Я вспомнила о своей несостоявшейся карьере гитариста, когда первый и единственный раз услышала, как играет Олег. После той случайной встречи я заглядывала в «Букинист» при каждом удобном случае. Уже знала, когда ребята приходят сюда, потому что не раз забегала хоть на полчасика.

Олег узнавал меня, приветливо кивал и продолжал заниматься своими делами. Я же устраивалась как мышка среди старых потрёпанных книг, листала зачитанные страницы. Иногда попадались карандашные заметки на полях, и это приводило меня в восторг, словно я переговаривалась с бывшими хозяевами этих томиков через время.

Больше всего влекла, конечно, полка со сказками. Перебирая толстые томики и тоненькие тетрадки потрёпанных детских книжек, я каждый раз волновалась, когда обнаруживала любимое, но теперь забытое. Словно встречалась с добрыми друзьями, с которыми не виделась сто лет. Мне было там уютно: перебирать старые книжки, отгородившись от всего остального мира плотно заставленными стеллажами.

В тот раз на глаза мне попалась растрёпанная «Папа, мама, восемь детей и грузовик» Анне-Катрине Вестли, очередной прекрасный привет из детства. Я погрузилась в обнаруженное сокровище с головой, когда вдруг в размеренном гуле магазина услышала сначала ноющую настройку гитары, затем робкий перебор, который становился всё звонче и ярче.

Олег играл фламенко. Музыку, преодолевающую беспощадные базисные правила жизни, древнее искусство сжигания тёмного начала в себе самом через боль и страсть. Он кричал без слов, только прикосновениями пальцев к струнам, одной внутренней силой преодолевая немоту, разделяя этим бессловесным надрывом мир на две части — живое и мёртвое. Живое в его игре было безмятежным сном детства, а мёртвое — всё, что происходит при пробуждении. Любовь, движение, кровь.

Перевёрнутый мир всё теснее впутывал мои вены и сухожилия в рисунок, который гитара вытягивала из пресного фона яви. В тот момент, когда казалось, что от меня уже совсем ничего не осталось, что я вся растворилась в гитарных арпеджио, лигадо и тирандо, Букинист так же внезапно, как начал, перестал играть. Я выпала в реальный мир, когда сомкнулась граница жизни и смерти, и обнаружила, что сижу, все так же сжимая в руке детскую книгу. Тяжело дыша, словно пробежала стометровку на пределе своих сил.

С последним яростным аккордом в магазине наступила звенящая трепетная тишина.

Я выдохнула наконец-то полной грудью. И тихонько вышла из-за книжного стеллажа.

Олег сидел безвольной тряпичной куклой, свесив руки на деке гитары, склонив безжизненно голову к плечу. Я тихонько кашлянула:

— Извини. Ты прекрасно играешь. Сказочно. Волшебно. Страшно.

Он движением руки попросил, чтобы я замолчала.

— Не надо, — скривился, словно от боли. — Пожалуйста, не говори ничего больше.

— Почему? — удивилась я. — Ты действительно играешь гениально. Я не просто так говорю, чтобы сделать тебе приятное. У меня пусть и начальное, но есть музыкальное образование. Могу оценить и технику, и драйв, и внутреннее наполнение. И ещё что-то, неподдающееся определению.

— Никогда не играю на людях. А теперь практически вообще не играю. Не знаю, что на меня сегодня нашло. Не надо держать гитару рядом с собой. Это невероятное искушение.

Я и в самом деле никогда раньше не видела гитару в руках Олега. Хотя в его магазине каждую пятницу проходили квартирники. Кто угодно давал концерты, Олег всегда оставался «за кулисами».

— Но почему? Мне кажется, раз тебе дано так много, должен делиться с другими людьми. У тебя талант, нельзя его хоронить под обложками пыльных книг.

Олег вздрогнул, словно я попала в ещё кровоточащую рану.

— Ты верно подметила. Это именно то, что я сделал. Похоронил мечту под стопками пыльных книг.

— Зачем? — я не могла не спросить у него это.

— Принёс жертву. Отдал самое дорогое, что у меня есть. Лишь бы меня оставили в покое.

— Но это… Глупо? — все ещё продолжала недоумевать я. — Кому нужна такая бесполезная жертва?

— Мне. — Почему-то повысил голос Олег. — Эта жертва нужна мне.

— Но ты же, наверняка, хотел стать музыкантом? И много трудился для этого?

Олег грустно кивнул. Грусть его доходила ко мне темной и вязкой. Безнадёжной.

— Хотел. Но это было очень давно. В прошлой жизни, где ещё есть место надеждам. И желаниям.

— Что тебе помешало?

— Страсть, — просто ответил Олег. — Я испугался страсти, которая овладевала мной во время игры. Наступал какой-то момент, и во мне открывалась бездонная воронка, ведущая в бесконечность. Что-то вроде грани между жизнью и смертью. В эту воронку затягивало всё вокруг. Чем дальше, тем больше я впадал в это состояние. И не знал, какие именно силы стремятся в этот черный, закручивающийся внутрь вихрь моей души.

— Дуэндэ… — задумчиво-утверждающе сказала я. — «Таинственная сила, которую все чувствуют и ни один философ не объяснит». Тёмная сила, зреющая в недрах человеческой души, превращающая любое произведение в магию, а просто отработанную технику игры на гитаре — в истинное искусство. То, чего мне никогда не достичь, даже после многих лет занятия в музыкальной школе.

— Дуэндэ, — Олег посмотрел на меня с понимающей благодарностью. В его взгляде промелькнуло что-то вроде уважения к равному, умеющему разделить знание. — Испанцы любят игры на границе жизни и смерти.

— Но без этой страсти, без этого мятежного духа невозможно истинное творчество.

— В том-то и дело… Я боюсь этого. И не принимаю.

— Почему?

— Понимаешь, — он сделал паузу, словно раздумывая, достойна ли я его откровений, потом вздохнул и продолжил. — Понимаешь, не у всех есть прорывающее материю дуэндэ.

— А у тебя, значит, есть?

— Значит, есть. Я опасен в этом смысле, Лиза. Мой тёмный поток может вынести нечто не очень хорошее. Словно дверь с надписью «Открыто» для инферно. Поэтому держу себя закрытым для всего, что заставляет мою душу трепетать в творческом восторге.

— Но книги ведь тоже…

— Нет, книги — это другое. Творческая страсть может быть у писателей. А так я всего лишь посредник.

Мы немного помолчали, вдыхая пространство магазина, наполненное вкусным, пыльным запахом старых книг. Этот запах был надёжен, он стоял бастионом знаний и мыслей целых веков. Я думала о том, что принесла себя в жертву, убивая годы на музицирование, совершенно не доставляющее мне удовольствия. А Олег наоборот — отдал свою страсть к игре на гитаре в жертву… Чему?

— Чему? — сама того не замечая, произнесла я вслух.

Олег удивлённо приподнял бровь.

— Ты можешь ещё поиграть? Немножко? — мне действительно очень хотелось послушать.

Чем больше я думала, тем сильнее хотелось.

— Нет, Лиза, нет. — Олег смотрел на меня испуганно. — У тебя в глазах…

И пристально посмотрел на меня.

— В глазах отражается не то, что ты видишь! Кто он тебе? Друг? Отец? Брат?

Я пожала плечами:

— Что ты имеешь в виду?

— А, так ещё не догадываешься… Ничего, все нормально

Он глубоко вдохнул и выдохнул, успокаиваясь.

— Только, Лиза… Смотри внимательнее на людей, которые тебя окружают. Он среди них и скрывает, кем является на самом деле.

Мне захотелось рассказать, что глаза моего мужа странно меняют цвет, а из забронированного отеля исчезают все люди. Что недавно я встретила идиота, который сказал мне: «Спасайся», а до этого тоже самое шипели саламандры на музейном навесе и шелестели страницы книг в его «Букинисте».

Но я просто взяла гитару и сыграла, запинаясь и путаясь в пальцах, «Аллегро» Джулиани. Наверное, единственный этюд, который я запомнила из музыкальной школы. Из классического, потрёпанного учебника Ларичева.