Сотник нашелся у самой дальней повозки. Он сидел в одиночестве на краю телеги, спустив ноги, и курил короткую глиняную трубку, пуская в морозный воздух густые клубы дыма с кисловатым дешевым запахом. Кривой, плохо зашитый шрам стягивал кожу под повязкой, и от этого его взгляд казался еще более колючим.

От него за версту воняло перегаром. Так я его, собственно, и нашел. Даже сейчас он был немного пьян. Не вусмерть, не в доску, но заметно. Пальцы, сжимающие трубку, мелко подрагивали. Я даже на миг остро пожалел, что вообще решил нанять его, но затем взял себя в руки, вспомнил: других вариантов все равно не было. Кроме сотника никто даже в теории не сможет добавить мне пару лишних часов в сутки.

— Ганс, — сказал я ровно. — Слезай. Разговор есть.

Ветеран медленно повернул голову, оглядел меня мутным глазом и сплюнул в сторону.

— А, барон, — голос у него оказался низкий, прокуренный, с хрипотцой. — Уже и покурить нормально не дают. Сразу, иди, Ганс. Работай, да? Вот все вы бароны одинаковые. А я тебе что? Кобыла ломовая?

— Ты мне — бывший сотник Легиона, — я прищурился, почти копируя его собственный прищур. — И поговорить я с тобой хочу, как бывший легионер с бывшим легионером. Если ты еще, конечно, помнишь, что это такое.

Ганс дернул щекой, там, где шрам стягивал кожу, с презрительной гримасой раскрыл было рот, но тут же замолк. Вздохнул, докурил трубку до конца, выбил пепел о колесо, спрятал кисет за пазуху. Потом спрыгнул с телеги, пошатнулся, но удержался и выпрямился. Что меня удивило: глядел он на меня уже почти трезво.

— Помню, — сказал он глухо и перевел взгляд в сторону строившейся стены. — Слишком хорошо помню. Поэтому и поверил вашим сказкам про крепость на границе. Пока все сходится.

Я кивнул и огляделся. Заметив воеводу у одной из повозок, махнул ему рукой.

— Марко. Как поедите и отогреетесь, через час жду тебя и Ганса на плацу. Разомнемся немного и проверим, не растерял ли наш сотник свою боевую удаль.

Ганс фыркнул и проворчал что-то нечленораздельное.

Марко кивнул, но в глазах его мелькнуло сомнение. Он глянул на шатающегося ветерана, и, кажется, уже прикидывал, сколько шишек набьет этому пропойце, прежде чем тот хотя бы встанет в стойку. Недооценивал его.

Увидев его взгляд, сотник сплюнул и расслабленно развел руки в стороны.

— Салага, если ты думаешь, что твоя деревенская туша мне сможет что-то сделать… Ты крупно ошибаешься.

— Посмотрим, старик, — дернул губой Марко, а его обычно добродушное лицо помрачнело.

Честно говоря, кто кого поставит на место — судить не берусь. Опыт против молодой удали… Это может быть любопытно.

Я направился к усадьбе и позади услышал едкий смешок сотника.

— Ты мне лучше скажи, есть у вас тут пригубить чего? Если ты понимаешь…

— Есть, как не быть, — бросил Марко сквозь густую бороду. — Но только за заслуги.

— Какие такие заслуги? — опешил Ганс, судя по голосу.

— Какие тебе в ближайшее время точно не светят, — хмыкнул воевода.

— Да ты нарываешься, юнец⁈

…

Дальше я в их перебранку уже не вслушивался. И на такого пройдоху найдется своя поруха. Давать ему время «акклиматизироваться» я не собирался — раз уж он сразу напирает на свой опыт, тогда и спрашивать с него надо как с опытного.

Усадьба встретила меня запахом воска и сухих трав. Услышав шаги, баронесса Мироника вышла в сени. Ее лицо выглядело слегка осунувшимся, с темными кругами под глазами, но с мягкой терпеливой улыбкой, которую в первый месяц нашего знакомства я у нее вообще не замечал — она появилась намного позже, когда горе слегка зарубцевалось, а жизнь начала налаживаться.

Она молча обняла меня, прижалась на миг щекой к жесткому вороту плаща и отступила, разглядывая «сына» с тревогой и гордостью одновременно.

— Похудел, — сказала она негромко. — Лицом спал. Опять не ел толком?

— Дорога… матушка, — я позволил себе коротко коснуться ее плеча. Сколько времени не прошло, но я по-прежнему испытывал легкую неловкость, притворяясь ее сыном. — Некогда было. Все делали в пути.

— Сейчас на стол соберу, — Мироника тут же засуетилась, поправляя косынку. — Щи еще с утра томятся, хлеб свежий. И варенье из морошки — помнишь, ты в детстве любил? Три банки закатала, летом думала, к весне съедим, а оно вон как… — слегка погрустнела она.

Я перебил ее мягко, но твердо:

— Позже, матушка. Сперва дело, — и я мотнул головой себе за спину, после чего обернулся.

В сени из-за моей спины робко выглядывал Лоуренс. Я кратко представил его Миронике, ненароком сказав, что это наш будущий главный алхимик, отчего юноша аж зарделся и как-то неуверенно пожал плечами. Ну это пока неуверенно. Пока он не знает того, что знаю я, человек с Земли XXI века. Даже не будь в этом мире магии — я очень о многом мог ему подсказать.

Мироника поприветствовала его чинно и благодушно, обещала накормить, после чего я провел Лоуренса через сени в заднюю половину усадьбы, туда, где раньше хранили соленья, старую сбрую и сломанную утварь. Неделю назад я велел освободить эту комнату, вымести паутину, заменить прогнившие половицы, смастерить шкаф, тумбочку, притащить кровать, — все это сколоченное на скорую руку деревенским плотником.

Жилье алхимика вышло скудным, но чистым и по местным меркам вполне благообразным. Как и Лоуренса, оно меня не особо заинтересовало, поэтому мы тут же вернулись в коридор и спустились в каменный подвал усадьбы, где одно из помещений я выделил под алхимическую лабораторию.

Посередине будущей лаборатории уже стоял широкий дубовый стол у приподвального окошка, выходящего в сторону бывшего пустыря, где ныне располагался «драконий ангар». Окно на зиму застелили новой холстиной. Вдоль правой стены примостилось несколько рядов длинных грубых полок.

Лоуренс быстро освоился и, ничего не говоря, начал выкладывать свои склянки: пузатые, узкогорлые, из мутно-зеленого стекла. На стол поставил две ступки, деревянную и каменную, вытащил пучки сухих трав, перевязанные бечевкой, расположил маленький медный тигель с погнутым краем, и многое другое, что я так на первый взгляд и не опишу. Отдельно, почти благоговейно, он поставил на стол деревянный короб. Судя по бережным движениям, там лежало что-то по-настоящему ценное.

Я молча наблюдал за ним, прислонившись плечом к дверному косяку. Вспомнил, о чем он рассказывал в дороге. Когда-то юноша мечтал поступить в магическую академию в столице одного из центральных герцогств, но она разбилась о суровую реальность, в которой магами становились либо потомственные аристократы, либо дети из именитых торговых семей, готовых швыряться деньгами за дорогое обучение. Ну либо природные дарования один на тысячу. Тысячу тех, кто имел к этому задатки.

— Окно надо бы дополнительно заклеить и утеплить, — сказал Лоуренс, не оборачиваясь. Голос его дрогнул и сбился на полуслове. — Сквозняк… Реактивы могут испортиться. И печь бы… хотя бы маленькую жаровню, чтобы температуру держать.

— Сделаем.

— Воду лучше не колодезную, а дождевую, собранную не в железо, а в глину… — он осекся, словно только сейчас осознал, кому это говорит. Замер с полуразмотанным пучком полыни в руках. — Простите, барон. Я… — он сглотнул. — … не требую, конечно. Я отработаю. Честное слово, отработаю.

Я молча вытащил из кармана плаща увесистый мешочек с сотней серебряных крон. Подкинул его и положил на край стола.

— На первое время, дабы обжиться, — сказал я, — и на материалы. Что нужно будет сверх — скажешь Харлему, он решит, главное не бойся объяснять, что и для чего будет нужно.

Лоуренс уставился на мешочек так, словно я выложил перед ним не монеты, а живой огонь. Пальцы его дрогнули, потянулись к серебру, отдернулись.

— Барон, а вы… не боитесь? — выдавил он наконец. — Я же могу все испортить…. Или даже сбежать с деньгами. Наврать про опыты. Вы же меня совсем не знаете.

— Твоя честность впечатляет, — я коротко усмехнулся. — Но я знаю про тебя больше, чем ты думаешь. Про академию ты уже рассказывал, но про Талберг мне тоже известно, где ты пару лет работал подмастерьем у алхимика и как он тебя выгнал, потому что по слухам ты пытался улучшить его рецепты, а многие алхимики терпеть такого не могут… — тут я помолчал и добавил. — А мне такие нужны. Нужны те, кто не идут по проторенным дорожкам. Одним словом, я верю в твой потенциал, Лоуренс.

Юноша опустил голову, похоже, принимая какое-то решение. Затем взял мешочек с монетами и поднял глаза.

— Я не подведу, господин барон, — сказал он совсем тихо. — Клянусь.

— Время покажет, — я похлопал его по плечу. — Располагайся и занимайся тем, чем всегда желал. Вскоре мне пригодится парочка твоих советов. По секрету скажу: но я тоже немного смыслю в алхимии.

Я ему подмигнул и вышел, оставив слегка ошарашенного этой новостью молодого человека застыть на месте. Пускай осваивается на новом месте, пока скудном, но, впервые за долгие годы, собственном пространстве. Серьезно ограничивать в своих изысканиях я его не намерен.

День клонился к вечеру, а дел еще хватало. Заглянул в логово к Файгеру — тот дрых без задних лап, поэтому не стал его тревожить. Перекусил с Мироникой, вкратце пересказал последние новости, и отправился на тренировочный плац, на ходу разминая плечи.

Воевода уже ждал, переминаясь с ноги на ногу и держа на плече полуторный деревянный меч. Грубо выточенный, тяжелее настоящего, специально чтобы набивать руку новобранцам. Как там говорится: тяжело в учении — легко в бою.

Сам Марко за эти месяцы поднаторел в фехтовании и рубке на мечах, да и с копьем теперь упражнялся вполне неплохо. А главное — двигался быстрее и жестче, чем раньше. С ходу его теперь даже опытный мечник не положит одним-двумя ударами. Своей физической мощью он мне напоминал былинного богатыря из сказок: сколько ни тренируйся, а такого в силе не переплюнешь.

Неподалеку на расчищенной от снега площадке спарринговались новобранцы под руководством более опытных товарищей. Как только закончились одиночные бои — сразу начались схватки в строевых формациях с щитами и копьями.

Ганс появился с опозданием в четверть часа. С легкой досадой подумал: вот ведь, кормишь человека, поишь, а он, едва появившись, уже начинает бузить и позволять себе вольности. Ну и как после такого относиться ко всем одинаково и по-хорошему?

Сотник вышел на плац, щурясь одним глазом на багровую полосу заката, уже почти погасшую за горизонтом. К чести признать, он успел не только поесть, но и умылся, пригладил седеющие волосы и даже, кажется, ополоснул рот водой… перегар все равно чувствовался на расстоянии, но уже не так остро. На плече у Ганса висела видавшая виды перевязь с мечом — не тренировочным, настоящим, с потертой рукоятью и выщерблиной на гарде.

— На деревянных будем, как девочки? — скривился он и почесал острую бородку. Его голос звучал ровнее, чем у повозки. — Или как уважаемые люди?

— На деревянных, — отрезал Марко. — Я тебя, старый, резать не собираюсь. Хватит и синяков.

Ганс покосился на тренировочное оружие и хмыкнул.

— Кинжалы? Ножи есть? — перевел он взгляд на меня. — Два одинаковых, тупых, сантиметров по тридцать?

Я поднял бровь, но кивнул одному из отдыхающих дружинников, косившихся на происходящее с пристроенной скамейки. Тот метнулся в арсенал, бывший когда-то сараем ближайшего заброшенного дома, и вернулся с парой грубо выкованных заготовок: лезвия еще без заточки, наспех обмотанные сыромятным ремешком вместо рукояти.

Ганс взвесил их в руках, прикидывая баланс. Одобрительно кивнул и сунул один себе за пояс, а второй — протянул Марко.

— Ну-ка, — сказал он. — Покажи, чему тебя барон-легионер выучил.

Марко принял кинжал не слишком уверенно, но перехватил поудобнее. Он привык к мечу и копью, к строю и щиту, к бою плечом к плечу… Я задумчиво почесал подбородок. А ведь к короткой, вязкой драке в три шага, где все решает не сила, а скорость и грязные приемы, — я их не учил. Да и как такому обучить?

Этот старый не дурак, сразу понял… Знает, как вывести противника из колеи еще до боя. Или это он передо мной выделывается?

Выхватив кинжал почти мгновенно, сотник двинулся первым без всяких сигналов, неожиданно быстро для человека, который еще недавно шатался. Он словно перетекал с одного шага на другой. Марко едва успел подставить предплечье с наручем под колющий удар сверху вниз. Раздался глухой металлический звук.

Ветеран не бил в полную силу, но бил жестко, цепко, каждый раз почти в одно и то же место, заставляя Марко отступать, вязнуть в снеге, терять равновесие и хватать ртом воздух. Пара контратак пришлись в молоко, Ганс будто заранее их видел и делал шаг назад.

Вынужден признать: в схватке на кинжалах вся физическая сила Марко не играла ровным счетом ничего. Хотя… Он ведь мог попытаться войти в клинч, в борьбу, отнять кинжал и завалить массой. Не думаю, что в такого рода поединке у поджарого недоедающего сотника будут большие шансы против откормленного молодого воина.

— Стоишь, как у стойла, — процедил Ганс сквозь зубы, нанося очередной удар, теперь в корпус. Марко прогнулся, уходя, но пропустил тычок в подреберье меховой куртки. — Зачем тебе кинжал, если я тебя голыми руками за минуту разберу? Ты против кинжала ногами работай, а не корпусом!

Марко взбешенно рыкнул, перехватил нож лезвием вниз, шагнул вперед, пытаясь наконец навязать свою дистанцию, — и тут же получил локтем в скулу на противоходе, коротко, почти без замаха.

— Все, — я шагнул между ними, разнимая, и уже чувствуя, что вскоре это имело шансы превратиться в кучу-малу на земле. — Хватит.

Ганс отступил сразу, спокойно, без злорадства. Поправил ремень на штанах и утер пот со лба тыльной стороной ладони.

— Нормально, — сказал он буднично. — Дерется, как чистый лист. Всему научить можно, — он с секунду помолчал, глядя на Марко; тот в свою очередь застыл, прижимая ладонь к рассеченной скуле, и дышал тяжело, с присвистом, метая на сотника огненные взгляды. — Если захочет.

Марко сплюнул кровь в снег.

— Учить будешь, предупреждай о таком, — буркнул он. — Я думал, мы по-честному.

— По-честному, — передразнил Ганс и усмехнулся одними уголками губ. — Это когда ты стоишь, а противник уже мордой в грязи. Остальное — сказки для ярмарочных бойцов.

Марко вытер разбитую губу, отошел к скамье и сел, не сводя хмурого взгляда с сотника. Этот бой явно немного задел его самолюбие.

Как только сам Ганс немного перевел дух, я протянул ему деревянный меч.

— Со мной та же песня будет? — хмыкнул я.

Ганс принял тренировочное оружие, взвесил в руке. Посмотрел на меня долгим изучающим взглядом, не как на барона и нанимателя, а на бойца. Прикинул что-то про себя.

А затем мы молча сошлись. Я рубанул с плеча, он ткнул острием. Все произошло почти одновременно.