— Решил подрядиться на службу, — помрачнел Ханс. — В моей деревне работы зимой нет, земли мало. А барон Товрин налоги собирал большие — отдавать нечего было… Вот мы с земляком и подумали на сезон где-нибудь в другом месте на время пристроиться… Барон Морландер сулил всем большее жалованье, открыл временный набор в дружину, да еще без тяжких оков… Кто бы знал, чем все это для нас обернется, — и он сокрушенно вздохнул, покачав головой. — Мы не шли на войну, но на ней оказались.

Да уж… Святая наивность. Они что думали, курей и огороды охранять будут? Но спросил я другое, добавив в голос ненапускной жалости:

— Успел хоть получить чего?

— Да какой там, — он горько усмехнулся и повернулся боком, показывая перебинтованное место. — Ни шиша, кроме стрелы в задницу. Хорошо, легко отделался… Повезло. Ваши… ваши эльфийки постарались, господин. Мясо задели, но кость цела осталась. Лекарь ваш сказал — за пару недель заживет.

— Ты реально везунчик, — серьезно посмотрел на него я и покачал головой. — Обычно они либо в глаза, либо в шею целятся… И попадают, девять стрел из десяти, поверь мне.

— Сам не знаю, как, но, кажется, я увернулся…

Чем-то мне этот парнишка Томаса напоминает… Такой же молодой, с ветром в голове, и оказался не в том месте, не в то время. Зато оба живучие, как тараканы. Думаю, они поладят. Я не склонен к мистицизму, но выходит, если я завербую этого паренька… Моя удача удвоится, или как?

Шутка, конечно, но все же… В каждой шутке есть доля правды. Везучие сукины сыны редкое явление. Таких отпускать не стоит. А то они принесут удачу кому-нибудь другому.

Еще я смотрел на него и думал: а ведь таких, как этот Ханс, у Морландера была сотня минимум, если принимать в расчет, что изначальная дружина у него была человек пятьдесят-семьдесят, плюс-минус. Сотню новобранцев он по сути набрал из простых мужиков и молодых увальней, которых загнал на войну весьма заманчивыми обещаниями и не раскрывая изначально, что их ждет.

— Как тебе у нас, кстати? Не хочешь остаться? — закинул я пробную, прощупывая почву. — Здесь, в Орлейне. Если есть семья, родственники — можешь и их сюда перетянуть.

Паренек удивился и посмотрел по сторонам. Другие пленные находились на приличном расстоянии и не могли нас подслушать.

— Барон, а вы… неужели будете готовы освободить меня? — не поверил он. — И я… мне что-то нужно будет сделать?

— Нет. Просто жить, трудиться, кормиться. Хочешь — поля пахать, хочешь — лес валить или стены строить. А если в дружину наметишь — то и жалованье получать. Я тут как раз отдельный отряд собираюсь создать из тех, кому надоест каналы копать. При любом варианте, еду и крышу над головой гарантирую… Или ты, может, еще чего умеешь полезного? — подошел к главному я.

Он замялся, теребя край заношенной рубахи.

— Ну… я не только землю пахать умею. Грамоте обучен, читать-писать умею. Отец в детстве пристроил меня к одному писарю в столице графства, думал, может, в люди выбьюсь. Да не вышло. Места там для своих, а я чужак. И грамотой зимой сыт не будет. Вот и перебиваюсь, везде пробую себя.

— Понятно… — сделал вид, что удивился я. — Тем более мое предложение в силе.

— Спасибо. Я подумаю, барон, — парень закивал и замолчал ненадолго. Потом спросил тихо. — Барон, а правда… правда, что вы колдун?

— Ну… в какой-то мере да, — усмехнулся я и добавил в голос загадочности. — Только я не людей в жаб превращаю или воду в вино, а землю заставляю плодоносить там, где она раньше родить отказывалась. Видел поля? Это и есть моя магия.

…Да простят меня Роза и другие духи плодородия за такие крайне кощунственные слова.

— Так это благодаря вам? — приоткрыл рот он и качнул головой. — У нас в Вайнгаре, чтоб пшеница из-под снега колосилась, я отродясь такого не видывал…

— В Вайнгаре много чего нет. Как и в Морланде. А здесь есть. Вот и думай.

На этой ноте я оставил мальчишку и с чувством выполненного долга, под методичные тренировочные крики дружинников отправился по своим делам. Сегодня еще многое предстоит сделать и проинспектировать: проверить, как идет ремонт трофейной аркбаллисты, навестить Лоуренса в лаборатории — он обещал показать чертежи новых образцов зажигательной смеси, и, конечно, заглянуть к Лешему, проведать, как он освоился на новом месте, ибо пока «домой» я его не отпускал, во избежание, так сказать, дестабилизации обстановки. Дел хватало, и каждое требовало моего участия.

Так, в хлопотах и заботах, в бесконечных встречах с Харлемом и Эдгаром, в тренировках с Гансом и наблюдением за новобранцами, незаметно пролетела целая неделя. За это время пленные постепенно втянулись в работу, и жизнь в Орлейне вошла в свое привычное деловое русло.

Обошлось, правда, не без ложки дегтя.

Из пятидесяти шести пленных осталось пятьдесят три. Трое бывших наемников, видимо, решили, что ждать больше нечего. Выждав момент, когда караульные отвлеклись, принеся еду в барак, они попытались их оглушить и отнять оружие. Слава легиону, у них это не получилось, точнее — не успели. Завязалась короткая стычка. На шум сбежались дружинники из казармы, которые помогли отделать и спеленать беглецов. Кто-то из пленных ранее даже попытался помочь и оттащить нарушителей. В принципе, из-за этого наемники и не успели сделать ничего серьезного… А вот и первые кандидаты на освобождение.

Один из караульных был тяжело ранен, еле удалось спасти и откачать, пришлось даже срочно вызывать Лизалию. Она потом полночи хлопотала над едва живым дружинником.

В назидание я церемониться с троицей не стал. Поступил, как и полагается в таких случаях: по законам военного времени. Одно дело просто побег, другое — с покушением на убийство. Кормишь их, поешь, предлагаешь работу, перспективы… А они тебе нож в спину? Нет, так не пойдет. Свои же не поймут и потихой сделают то, на что я не решился.

Еще один пленник серьезно заболел: скорее всего тяжелой стадией пневмонии, и это несмотря на то, что в бараке была обустроена печка-буржуйка для поддержания тепла, а на улице температура не опускалась ниже нуля… В общем, даже магия Лизалии оказалась бессильна и не смогла спасти беднягу. Видимо, ничего уже нельзя было сделать. Загнулся и угас буквально за пару дней.

Эти эпизоды стали показательными. Были и более мелкие, но без жертв и тянущие на обычные нарушения порядка.

Например, двое, тоже из наемников, отказались работать, вот ни в какую. Попытались настоять на освобождении, предлагая малоубедительные доводы: оба божились, что у них богатая родня в северных Вольных Городах, и она вот-вот пришлет за ними выкуп. Суммы называли баснословные. Сам герцог бы позавидовал.

Я тогда отсутствовал в деревне, и Марко отправил их в наш местный карцер: ямы в земле и посадил на хлеб с водою. Там фантазеры просидели трое суток, потом запросились обратно. Перед этим сослали их на самые грязные деревенские работы: чистку выгребных ям. Чтоб никому неповадно было тут мошеннические схемы устраивать.

Остальные пленные постепенно втянулись в работы, перестали коситься на охрану и даже начали перешучиваться с местными. Особенно с женщинами, которые носили им обед. Одна, вдова плотника, бойкая бабенка лет тридцати, так и вовсе завела шашни с каким-то плечистым русым мужиком из числа пленных. Я сделал вид, что не замечаю, пусть. Лишь бы работали и как можно быстрее проникались орлейнским бытом.

С Хансом я разговаривал еще дважды. В последний раз он сказал:

— Я подумал, барон. Останусь. Если возьмете.

— Возьмем, — ответил я и серьезно посмотрел ему в глаза. — Как и многих из вас. Но учти: с предателями у нас разговор быстрый и короткий.

— Я понимаю, — он сглотнул. — Милорд, у меня нет причины этого делать. Мне здесь нравится. У вас тут… как-то по-людски.

Я кивнул и велел зачислить его в новобранцы, с перспективой перевода в дружину или обычные жители, смотря куда его потянет. По весне руки всегда требовались. Не только пленные, но многие дружинники постепенно стали совмещать воинскую службу со своими старыми профессиями. Я сознательно в мирное время понижал жалованье и снижал число дозорных, чтобы в конец не разориться.

Так у Орлейна постепенно появился новый приток «свободных» жителей из числа бывших пленных. Тот же десятник Хельг был одним из первых. Теперь при встрече коротко кивал и отводил глаза, все еще помнил, как смотрел на меня волком. А теперь гляди-ка — проникся.

Я разговаривал с людьми и проводил строгий отбор. Освобожденных селил не в самом Орлейне, а на северных и северо-западных хуторах, поэтому нес фактически минимальные риски.

Сотник Ганс, узнав, что альбинос — почти его тезка, только хмыкнул.

— То-то он мне сразу не понравился… Двое Гансов в одной деревне — это перебор, я считаю, — скривился он. — Буду тогда его Малым звать.

— Почему Малым?

— А потому что старый Ганс здесь я! — дернул губой сотник. — А он — молодой и глупый. Значит, Малый.

Не стал спорить, пусть называют друг друга как хотят. Так альбинос из Вайнгара стал Малым, и постепенно это имя приклеилось к нему так, что настоящее забылось. Даже когда он получил свое первое добротное обмундирование и стал тренироваться на плацу — его все равно все звали Малым.

На десятый день пришло очередное письмо от Товрина, который невольно стал моими глазами и ушами на востоке. Гонец прискакал ночью, загнанный, едва держась на ногах, не спал сутки.

Из письма выходило, что граф Росаль и дом Ламбертов в ярости. Потеря лояльного барона и двух с половиной сотен боеспособных человек — это серьезный удар по графской и без того тощей заднице и двоякой репутации. Теперь многие наемники, узнав о разгроме, либо будут требовать с Ламбертов двойную плату за военные действия или и вовсе не заключать контракты, если кампания будет против «одного приграничного барона». Двоюродный дядя Росаля, герцог Дойл, никаких действий не предпринимает — то ли чего-то ждет, то ли погружен в новые планы. По словам Товрина, при дворе Ламбертов говорят, что он рвет и мечет, но пока не вмешивается. И это хорошо — герцога я точно не потяну…

'Ты утер нос Росалю, брат, — писал Товрин в конце. — Не знаю, как тебе удалось остановить Морландера, слухи один другого краше, но… Поздравляю. Искреннее.

И все же будь осторожен. Разъяренный зверь опаснее голодного. Может решиться на отчаянный шаг… Или позвать на помощь стаю…'

Я задумчиво отложил письмо. Бумага была тонкая, почти прозрачная, чернила расплылись в одном месте — видно, гонец вез под дождем.

Отчаянный шаг… Такое возможно. Но что это может быть? Личная атака на Орлейн всеми силами? Засада на дорогах, перехват караванов? Торговая блокада?

Или более тонкие методы: подкуп моих людей? Наемный убийца? Группа наемных убийц? Отравление еды, колодцев? Подстава — разбой от моего имени?

Вариантов у разъяренного врага много, и все они паршивые.

Что мои земли находились у границы — сейчас мне играло только на руку. Теперь чтобы до меня добраться, Ламбертам придется заключить кучу сделок и договоренностей. Слишком уж большое между нами расстояние, а в эпоху раздробленности через чужие земли так просто никто по доброй воле шастать не позволит. А если пройти силой и угрозами… Это будет чревато обретением врагов на новом месте и происками старых.

Может и мне, в свою очередь, как-то выйти на врагов Ламбертов? Нет, пожалуй, повременим. Заведомо проигрышная стратегия. Для них я буду мелкой сошкой, который сам прибежал и предложил свои услуги, значит, либо слабак, либо чей-то подосланный. Уважения таким макаром не добьешься, а вот шею подставить — запросто. Вот если они сами на меня выйдут… Тогда и можно будет подискутировать.

Я перебрал многие варианты, но к окончательному ответу «как быть и что делать» — так и не пришел. Слишком мало сведений о враге, слишком много неизвестных. Пока терпеливо ждем эскалации — даже если ее и не предвидится в ближайшее время. Как там говорится? Надейся на лучшее — готовься к худшему… Так и живем.

А пока — продолжаем развивать поселение и готовиться к весне. Весной дел невпроворот: пахота и сев яровых на полях, которые мы подготовили с осени; расширение пастбищ для скота, которого у нас теперь заметно прибавилось; вывод новых ветряных мельниц на полную мощность; наконец, полноценное введение в строй еще одной кузницы и второй пивоварни. И конечно — нужно будет заняться медной жилой, которую я нашел с Файгером. Наметить первые разработки, найти людей… Выйти на гномов в конце концов?

В общем, весна обещает быть жаркой и горячей.

Каналы копались, стены укреплялись, люди тренировались.

Каждый день я объезжал участки, смотрел, как идет стройка, разговаривал с мастерами, вникал в детали. Кузницу расширили — поставили второй горн, наняли двух подмастерьев из тех переселенцев, что умели работать с металлом. Теперь кузнецы могли массово ковать не только наконечники для стрел, но и простые детали для плугов, и даже быстрее и более сподручно делать листы и заготовки для ремонта доспехов. Защитной амуниции у нас сейчас в избытке, склад буквально ломится после нападения Морландера.

Самого старого барона я оставил гнить в темнице. Не до казней мне сейчас, да и не принято в этом мире «блахородных» господ вешать — ожидаема будет большая потеря репутации с другими лордами, особенно после публичной сдачи в плен. Можно сказать, я снова наступил на те же грабли, как и в случае с Крицем. Возможно, стоило отдать приказ в горячке боя его прикончить, но… Никогда не знаешь, как сложится сражение, и все мы умны задним числом.

Дело еще осложнялось и тем, что у Морландера вряд ли найдутся покровители, готовые за него раскошелиться. Вон даже Крица некому теперь отдать — а старого говнюка и подавно никто выкупать не будет. В общем, пост хрыч будет соблюдать конкретный за свои былые прегрешения, пусть подумает о своей жизни, и неясно что в его случае окажется хуже: быстрая смерть или долгое, мучительное пребывание в «тюремной аскезе». Сюсюкаться я ним не собирался.

За это время эльфы облазили весь окружающий мои владения лес, включая западную часть Морланда, отметили каждую тропу, каждый овраг. Асалия изредка приходила вечерами, рассказывая об успехах, говорила сухо, по-военному, без лишних слов. Ее младшая сестра тоже частенько у меня бывала, иногда засиживалась допоздна в лаборатории Лоуренса или, забравшись с ногами в кресло у моего камина, молча смотрела на огонь. В последнее время она какая-то прям молчаливая и загадочная…

Файгер продолжал расти и мужать. Чешуя темнела, когти становились толще, а пламя — горячее. Иногда летал с ним на разведку, и с каждым разом он держался в воздухе все дольше и увереннее. Уже не кренился на более слабое крыло после часа полета и мог сделать два-три круга над границей, не сбивая дыхания.

Леший обживался на новом месте поближе ко мне. На время покинуть «отчий дом», Заповедную рощу, он согласился почти без раздумий. Роща-рощей… Но там ведь кроме дубов ни с кем особо не поговоришь, а мне туда-обратно каждый раз часа два пиликать. В общем, страж вошел в положение.

Место он выбрал сам: в лесу метрах в пятистах от восточной стены Орлейна. Там почва была влажнее и корни уходили глубоко. Леший теперь стоял там, как часовой, пугая местную ребятню: многие называли его «бабаем» и вершиной храбрости считалось подойти к нему на расстояние видимости. Интересно, как скоро жители поймут, что он был вполне миролюбивым созданием? Страшен в гневе, жесток к врагам, но мягок и послушен в общении… Он обладал природной мудростью, как бы странно это не звучало.

Я чувствовал его присутствие даже из усадьбы. Спокойное, чуть сонное, но бдительное. Ночью его глаза светились в темноте зеленым, и этот свет виднелся с приличного расстояния даже сквозь густой лес. Поговаривают, что самые глазастые дозорные могли увидеть свечение его глаз аж со стены, но мне кажется это обычные байки. Лес там густой, дремучий, ночью с пары метров дорогу не разберешь.

Я все ждал претензионного письма от Ламбертов, но письмо, внезапно, пришло совершенно с другой стороны. Не от кого-нибудь, а от самого графа Бордияра, чьим вассалом я номинально являюсь. Неужто резко вспомнил обо мне?

Письмецо неофициальное, короткое, без подписи. Я даже поначалу подумал, что не от него, но Харлем узнал почерк графского камергера: мелкий, тесный, с характерными завитушками на заглавных буквах. Такой, говорит, сложно подделать и никогда не забудешь.

— Если не верите, милорд, — Харлем захрустел письмом. — Взгляните на бумагу.

Бумага оказалась плотной, дорогой. Вот это меня уже больше убедило. Видно, граф решил не поскупиться на тайную переписку… Мда, тайную.

Я усмехнулся своим мыслям и принялся внимательно читать письмо.