Кабинет главы Ордена Инквизиции оказался неожиданно светлым и просторным. Высокие панорамные окна от пола до потолка выходили в парк, за стёклами зеленели вековые дубы, а по дорожкам гуляли люди — обычная мирная жизнь.

На стенах портреты императорской семьи в тяжёлых золочёных рамах. Пётр Великий, Александр Павлович, Михаил Александрович. Нынешний государь. Все смотрели на меня с одинаково строгими лицами.

Большой дубовый стол. Два телефона с разных сторон. Стопки бумаг. Чернильница — старинная, бронзовая, с двуглавым орлом и золотым пером — и обычная шариковая ручка без каких-либо выкрутасов, она лежала на блокноте для заметок.

За столом никого не было.

У окна стояла женщина, хотя кресла рядом были свободны. Софья Михайловна смотрела в парк. Обернулась лишь когда я ступил на ковёр, лежащий посередине кабинета.

В который раз подивился тому, как магия жизни высокого уровня может обманывать время. Женщине было далеко за восемьдесят, но выглядела она максимум на пятьдесят. Золотистые волосы, гладко зачёсанные назад, ни намёка на седину, только у самых висков, если присмотреться, виднелась пара светлых прядей, которые можно было принять за блики солнца. Тёмное платье без украшений и брошь с гербом ордена на вороте. Чувствовались огромная сила и мощь, скрывающиеся под внешним спокойствием.

— Садитесь, Воронов, — просто сказала. Тихо, безучастно.

Я сел в кресло у окна напротив Софьи Михайловны.

Она не торопилась начать беседу, неспеша села. Затем несколько секунд молча смотрела на меня, как смотрят на текст, который читают не первый раз, но хотят убедиться, что правильно запомнили. Потом потянулась и взяла со столика папку.

Это были не мои рапорты, которые, как ни странно, тоже тут лежали, а другая, старая папка в потёртой коже. Раскрыла. Я попытался разглядеть, что внутри, но угол был неудобным.

— Расскажите мне о вчерашнем инциденте с самоликвидацией мага. Не что вы увидели, а что почувствовали магией жизни.

Вопрос как у её адъютанта, только задан немного иначе.

Я ответил, стараясь не забыть ни единой мелочи.

Великая княжна слушала меня, не перебивая. Когда я замолчал, она лишь коротко кивнула.

— Нам повезло, что вы выжили, молодой человек.

— Повезло с кошелём.

— Повезло, — согласилась она. Но тон был такой, как будто слово «повезло» требовало уточнений.

Софья Михайловна полистала папку. Я снова попробовал разглядеть страницы. Ничего, словно там были не русские буквы, а какие-то каракули.

— Ваш отец был бароном, — сказала она, не поднимая глаз. — Сахалинские земли. Небогато, но с историей. Мать из московской ветки Светловых. Угасший род.

Это были анкетные данные. Стандартная преамбула к любому разбору полётов. Я ждал продолжения.

Она закрыла папку.

— Магия жизни потомственна у обоих родов, но не сильная, — произнесла она тихо. — Без предпосылок, без носителей в предыдущих поколениях, о которых упоминается в документах, получить уровень магического источника выше пятого…

Короткая заминка, словно она взвешивала: говорить следующую мысль или нет.

— Иногда, — добавила женщина, — можно перерасти родовые возможности.

Великая княжна смотрела на меня. Спокойно, внимательно, как человек, который сказал именно столько, сколько хотел сказать, и теперь наблюдает.

Я не ответил. В голове крутилось то, что она не произнесла вслух.

Потом я почувствовал касание.

Тонкое, почти невесомое, не то грубое давление в висках, каким пытался остановить меня Пономаренко. Совсем другое. Как если бы кто-то очень осторожно взял тебя за плечо в темноте. Оно скользило по краям сознания, не входя внутрь. Снимало температуру, считывало общий фон.

Я рефлекторно выставил барьер, как руку перед ударом.

Касание остановилось.

Не отступило, а именно остановилось. Как будто наткнулось на закрытую дверь и терпеливо ждёт.

— Хорошая реакция, — без похвалы сказала Софья Михайловна. — Пятый уровень держите достойно.

— Это был ментальный щуп?

— Нет, — она чуть покачала головой. — Это было моё любопытство. Разница принципиальная.

Я не стал уточнять, что именно её интересовало: моя реакция или уровень защиты. Подозревал, что и то и другое ей итак понятно.

— Наказание вам назначили скромное, — женщина встала, прошла к столу. — Неделя, выговор. Это правильное решение.

— Рад слышать.

Княжна обернулась. Посмотрела секунду, потом что-то в её взгляде изменилось: я бы не назвал это улыбкой, если только с большой натяжкой.

— Вы не такой, каким хотите казаться, Воронов.

Я промолчал.

— Целая неделя… для кого-то это очень много, а для кого-то это лишь мимолётное мгновение, — великая княжна взяла какой-то лист, поднесла к свету, будто читала. — Умные люди не тратят его на город.

— Вы рекомендуете конкретное направление? — вырвалось у меня.

— Я советую сменить воздух, — бумагу она так и не отложила, продолжала смотреть на неё. — Карелия сейчас хороша. Белые ночи. Тихо. Рыбалка.

Молчание.

— Всё, что вы вчера нашли, держите при себе, — произнесла она очень ровно, — пока не показывайте никому. Это разумно, что вы не всё указали в рапорте.

Ключ в кармане куртки вдруг стал тяжелее.

Я не пошевелился.

— Воронов, у вас наверняка есть люди, которым вы доверяете, — продолжила княжна, не поднимая взгляда от листа. — Те, кто хорошо вас знает. Маги жизни с опытом иногда видят вещи, которые молодым не видны.

Она положила лист. Посмотрела на меня.

— Будьте осторожны в дороге. В последнее время на трассах вблизи западных границ не так спокойно, как было раньше.

Женщина слегка кивнула, давая понять, что аудиенция окончена.

Я встал. Поклонился. Подошёл к двери.

— Воронов.

Я остановился с рукой на ручке.

— Ваши родители умели держать удар.

Обернулся. Но она уже стояла у окна и смотрела в него. Поза спокойная, как будто только что ничего не было сказано.

Я вышел.

В коридоре ждал адъютант, он проводил меня до лестницы и, не прощаясь, ушёл к своей госпоже.

Я спускался к выходу и раскладывал разговор по частям.

Софья Михайловна знала о маге разложения, и это было понятно: адъютант задавал точные вопросы ещё в коридоре, до встречи. Она знала о макрах, но я об этом нигде не докладывал, хотя в рапорте указал. И упомянула ключ, не называя его, не описывая, не требуя. Просто дала понять, что знает про мою находку.

«Всё, что вы вчера нашли, держите при себе».

«Пока» — это слово она выделила. Или мне показалось, что выделила.

«Ваши родители умели держать удар».

С виду простая дежурная фраза. Сочувствие начальника.

Именно так это должно звучать, но именно так это не звучало. Потому что она не сказала «сочувствую вашей потере» или «трагедия, которая вас постигла». Она сказала: «…умели». Не «были хорошими людьми», не «я слышала о них». Умели держать удар. Так говорят о людях, которых видели в деле.

Маг жизни, уровень которого никто не знает. Ей восемьдесят с лишним лет. Княжна могла быть знакома с моими родителями.

Я вышел во двор, встал у мотоцикла.

Посмотрел на ворота.

Ведь именно Софья Михайловна послала меня вчера на тот вызов, теперь я это знал точно. Сегодня она отправляет меня из города. Называет Карелию. Говорит о людях, которым я доверяю, о тихих разговорах в тихих местах.

Это была не рекомендация.

Это было задание с чётким намёком на того, с кем я должен встретиться.

Отъехал от Гатчины километров на десять и остановился у телефонной будки на развилке. Старая, деревянная, со стеклянными стенками, таких почти не осталось. Заглушил мотор, вошёл, кинул монету в щель.

Гудки тянулись долго. Три. Пять. Восемь. Я уже начал прикидывать, что делать, если не возьмёт.

— Слушаю, — наконец раздался знакомый хрипловатый голос. И сразу, без паузы: — Игорь?

Он узнал раньше, чем я успел открыть рот. А ведь так было всегда.

— Еду к вам, — сказал я. — Буду к вечеру.

Короткая пауза. Не растерянность, он явно думал.

— Что-то случилось?

— На месте расскажу. Часов через пять-шесть.

— Добро, — ещё пауза. — Самовар поставлю. Ты как обычно, без сахара?

— Как обычно.

— Жду.

Пауза. Потом другим тоном, ровнее:

— Игорь, смотри там аккуратнее после Приозерска. У соседей прорывы участились. По трассе не гони.

Это был не совет ехать медленнее. Это было то, что он всегда говорил вместо «береги себя».

— Понял, — ответил я.

— До вечера.

Я повесил трубку. Постоял секунду в будке и вышел.

Мотоцикл легко набирал скорость, и вскоре Гатчина осталась позади. Я миновал столицу империи, а потом потянулись пригороды с аккуратными домиками и палисадниками, дачные посёлки, а затем сосновые леса.

Ветер свистел в ушах, трепал волосы. Дорога петляла между холмов, то взбираясь наверх, то ныряя вниз. Сосны обступали её с обеих сторон, высокие, стройные, с рыжими стволами. Воздух пах хвоей и смолой.

Часам к пяти я подъехал к Приозерску. Небольшой городок на берегу Вуоксы, весь в зелени и деревянных домах с резными наличниками. Притормозил у бензоколонки: нужно было немного размяться и заправиться, и я имею в виду не только мотоцикл, но и желудок.

Лёгкий перекус с утра — этого мало для организма, который всё ещё продолжал восстанавливаться после вчерашнего приключения. Нужно где-то брать энергию, а получать её только из магии чревато сильным откатом в будущем.

Я заказал у стойки уху и сел у окна.

Уха была карельская, настоящая, это тебе не городская бурда, а густая, янтарная, с крупными кусками судака и форели, с разварившейся картошкой, с укропом и лавровым листом, и от каждой ложки шёл такой плотный пар, что хотелось просто сидеть над миской и дышать.

Потом принесли второе. Картошка с тушёной олениной, томлёная долго, до состояния, когда мясо распадается само, впитав в себя лук и тмин. Я съел всё. Попросил квас: холодный, тёмный, кисловатый.

Организм принимал это с нескрываемой благодарностью. Магия жизни — это хорошо, но тело в конечном счёте берёт своё.

За соседним столиком трое мужиков с видом людей, которым некуда торопиться, тянули пиво. Группу возглавлял егерь — крепкий старик с обветренным лицом и заляпанными смолой сапогами. Рядом с ним расположился рослый лысый мужчина в поношенной куртке, а напротив них сидел совсем молодой парень, лет двадцати пяти, нервно поглядывающий по сторонам.

— Вчера у Сортавалы двух рабочих разодрали, — сказал лысый, прихлёбывая из кружки и глядя в окно. — Прямо на трассе, средь бела дня. Мужики с лесопилки домой ехали.

— Слыхал, — отозвался молодой. — Говорят, крупная тварь была.

— У соседей опять прорывы, что ли? — вставил егерь, не отрываясь от тарелки.

— А то… — лысый поставил кружку и понизил голос, хотя в зале было мало народу. — У финнов с локализацией совсем беда стала. Раньше хоть держали периметр как положено, а теперь — сам понимаешь. Своих людей нет, денег нет, с империей договариваться не хотят.

— Сами выбрали, — буркнул егерь.

— Ну выбрали, — лысый пожал плечами без злобы, скорее с философией уставшего человека, видевшего разное. — Пять лет назад новый Император дал им вольную, они и побежали. Республикой себя провозгласили, флаги подняли. А как от прорывов будут спасаться — не подумали. Только раньше за той территорией наша пограничная стража следила, да охотники на монстров, а теперь у них там что? Три чиновника и одна лошадь.

— Зато независимые, — фыркнул молодой.

— Зато независимые, — согласился лысый без иронии. — Только твари об этом не знают. Им всё равно, чья земля. Им жрать надо.

Егерь наконец поднял голову от тарелки. Тяжёлый взгляд замер на собеседниках.

— Я вот что скажу. При старом порядке такого не было. Ни одного прорыва на трассе за двадцать лет, что я здесь живу. А сейчас второй за месяц, — он потыкал вилкой в картошку. — Император-то молодой, умный, может, и правильно сделал с независимостью. Только, видать, не додумал, что делать с дырами в земле, из которых лезет всякое.

— Тише, — сказал молодой, покосившись на меня. Парень явно чувствовал себя не в своей тарелке от таких речей.

— А чего тише? — егерь не понизил голоса. — Я про тварей говорю, а не про политику. Про тварей говорить можно?

Я доел уху, запил квасом и вышел.

Информация к размышлению: нападения тварей действительно участились. И если они выходят на трассу средь бела дня, значит, Пётр прав — надо смотреть в оба.

Я сел на мотоцикл и поехал дальше.

За Приозерском асфальт кончился, дорога стала хуже. Маги земли, конечно, поработали здесь: покрытие было ровным, добротным, но чувствовалось, что за ним плохо следят. То тут, то там попадались выбоины, трещины, кое-где асфальт словно вспучило — видимо, твари постарались, или просто погода.

Леса стали гуще, сосны сменились елями, потянулись скальные выходы, поросшие мхом. Дорога вилась между ними, то поднимаясь на перевалы, то спускаясь к мостам через бурные речушки. Мосты были старые, деревянные, и каждый раз, проезжая по ним, я слышал, как доски гулко стучат под колёсами, а где-то внутри из сердца конструкции раздавался протяжный скрип.

Время близилось к семи вечера, когда я наконец добрался до Лахденпохьи, небольшого городка у воды. Здесь расположились деревянные дома, огороды. Людей на улице практически не было.

До места назначения оставалось ещё около десяти километров.

Дом Петра Христофоровича стоял на краю леса, у реки. Старый, бревенчатый, с палисадником. Я бывал здесь дважды. Знал, где ворота, где тропинка, где в глубине двора сарай.

Оставалось ещё пару поворотов, когда на дорогу из подлеска выскочил монстр.

Я не успел даже затормозить. Огромное тело, размером с телёнка, сплошь покрытое длинной бурой шерстью, с горящими красными глазами и оскаленной пастью, прыгнуло на меня.

Я рванул руль.

Мотоцикл вильнул.

Тварь задела меня. Удар был такой силы, что я вылетел из седла и кубарем покатился по гравию.

Мотоцикл с жалобным скрежетом упал на бок и проехал несколько метров, высекая искры из асфальта.

Я вскочил.

Тварь разворачивалась. Медленно, с той ленивой уверенностью, с какой разворачиваются существа, которые знают, что жертве деваться некуда.

Это была какая-то помесь волка и ящера. Такого я раньше не видел. Низкий, с длинным туловищем, хвост как у варана, лапы поставлены широко.

Я потянулся к источнику.

Запас меньше половины.

Регенерация тканей и встреча с Софьей Михайловной стоили дороже, чем я думал. Её «любопытство», как княжна это назвала, требовало ответного напряжения барьера, а барьер — это мана. Я не заметил расхода в тот момент, слишком занят был разговором. Теперь заметил.

На щуп и разгон мышц до нужного уровня маны хватит. На долгий бой — точно нет.

Тварь прыгнула.

Я выхватил пистолет и выстрелил трижды, уходя в сторону. Пули вошли в шерсть. Зверь даже не дрогнул. Только повернул голову и посмотрел на меня так, будто причиняю ему лишь лёгкое неудобство. Магическая защита. Хорошая.

Антимагический патрон один.

Я прикинул в уме и так и эдак — вывод один: тратить нельзя. Не знаю, что ещё ждёт дальше. Один патрон — это последний козырь, и разменивать его на тварь, которую можно убить иначе, я не собирался.

Другой вопрос — как иначе?

Нож с рунами остался у Киселёва под подпиской.

Была ещё сапёрная лопатка в крепеже на мотоцикле. Он лежит на боку в десяти метрах.

Тварь снова прыгнула.

Я бросился вперёд, под неё, перекатом пропустил мимо, почувствовал, как хвост хлестнул по спине. Это, конечно, не когти, но удар сбил дыхание. Вскочил. Тварь уже разворачивалась. Лапа надвигалась горизонтально, я ушёл назад, споткнулся на гравии, упал на колено.

Вот тут стало плохо.

Тварь прыгнула, пытаясь раздавить меня весом. Выставив руку, я упёрся в основание её челюсти. Влил в мышцы остатки силы, которые ещё мог позволить себе потратить. Рука держала, но тварь давила. Морда в сантиметрах от лица. Вонь гнили и мокрой листвы. Красные глаза без зрачков.

Секунда. Две.

Я понял, что долго не выдержу.

Правой рукой нашарил гравий, кинул в морду. Тварь инстинктивно дёрнулась, а я откатился, вывернулся из-под неё и побежал к мотоциклу.

Она догоняла. Я слышал топот лап за спиной.

Успел на метр раньше. Вырвал из крепежа сапёрную лопатку, развернулся.

Тварь ударила лапой, которую я принял на древко. Руку свело от удара, лопатка чуть не вылетела.

Прикрылся.

Следующий удар когтями прошёлся по куртке наискось. Толчок — и монстр снова бросил меня на гравий.

Я встал.

Тварь смотрела. Наклонила голову, будто примеривалась.

Маны оставалось не больше трети. Хватит на несколько ускорений и всё.

Я выдохнул, выбрал момент и бросился навстречу монстру.

Он не ожидал.

Я ушёл под лапу, скользнул сбоку и рубанул лопаткой по хвосту у основания. Зверь взвыл, развернулся. Я уже отходил назад, держа дистанцию.

Кровь у монстра была чёрная, густая, текла по хвосту.

Тварь двигалась теперь иначе: хвост мешал, центр тяжести сместился. Она прыгнула и приземлилась не туда, куда метила, а чуть завалившись влево.

Я шагнул навстречу и со всей силы рубанул лопаткой по шее, прямо по позвоночнику. Мана в мышцы по максимуму. Ставка только в этот удар.

Хруст костей. Фонтан чёрной жижи. Тварь дёрнулась и завалилась набок, ещё подёргивая лапами, но уже мёртвая.

Я выдохнул.

Постоял, переводя дыхание. Запястье болело, некритично. На правом плече, куда пришёлся первый удар лапой, будет синяк с кулак. Магия жизни уже занималась мелочами, но медленно: мой магический источник был практически пуст.

Потом обернулся на мотоцикл.

Он лежал на боку. Левая сторона в пыли и царапинах. Хромированная выхлопная труба согнута. На бензобаке глубокая вмятина и царапина, краска ободрана до металла. Зеркало заднего вида отсутствует напрочь, только торчит кусок крепежа.

— Чёрт, — сказал я.

Поднял мотоцикл. Провёл пальцем по царапине на баке. Металл тёплый, шершавый. Злость на тварь вспыхнула с новой силой: запоздалая, бесполезная.

Делать нечего.

Я вытер руки о траву и подошёл к туше.

В этой твари было килограмм триста, не меньше. Какой-то новый гибрид из колоний, судя по магической защите. В любом случае внутри должен быть кристалл.

Несколько рубящих ударов лопаткой, усиленных крупицами появлявшейся в источнике маны. Позвонки хрустели, лезвие входило в плоть с противным чавкающим звуком. Руки по локоть перепачкались.

Наконец нащупал твёрдое.

Вытащил.

На ладони лежал кристалл, мутновато-голубоватый, размером с фасолину. Слабый свет пульсировал изнутри.

Голубоватый, значит, для магов воды. Мне, магу жизни, от него толку мало, лишь энергию выпить можно, но эффективность будет не та. Зелёный бы сейчас пригодился.

Ладно, и такой сойдёт.

Я вытер кристалл о траву, потом о ветошь из дорожной сумки. Сунул в карман куртки: приберегу на крайний случай.

Попробовал завести мотор.

Стартер щёлкнул — и тишина.

Ещё раз.

Щелчок, слабее.

Я слез, присел на корточки, осмотрел. Бак цел, топливо есть. Провода, вроде, все на месте, видимых обрывов нет. Пощупал карбюратор, потянул крышку воздушного фильтра. Корпус с левой стороны был смят, там, где мотоцикл падал. Заслонка подачи воздуха перекошена, клапан наполовину закрыт. Запуск без нормальной смеси — дело бессмысленное.

Выправить можно. Но не здесь, не на пыльной обочине и не с грязными руками. Нужна работа на верстаке, при нормальном свете, с инструментом.

Я встал и огляделся.

Участок Петра, вроде, вон за тем поворотом. Метров восемьдесят, не больше. Я видел угол забора отсюда.

Докачу мотоцикл до ворот, поставлю в сарай, а утром разберусь.

Я взялся за руль и покатил «Урал» по безлюдной дороге.

Гравий хрустел под колёсами. Карельский лес стоял неподвижно с обеих сторон, деревья смыкались над дорогой.

Ворота были открыты. Не нараспашку, а чуть отведены в сторону. Как будто хозяин вышел на минуту.

Дом был бревенчатый, старый, с потемневшими венцами и двускатной крышей, на которой кое-где уже пробивался мох. Но что-то изменилось со времени моего последнего визита год назад. Тогда здесь был невысокий палисадник с кустами смородины по краям, с вымощенной камнем дорожкой.

Сейчас трава стояла по пояс. Это было не простое летнее буйство, а то глухое запустение, которое наступает, когда земля слишком долго не чувствует хозяйской руки.

Живут здесь. Но не хозяйничают.

Я поставил мотоцикл у ворот и пошёл по дорожке к дому, постучал в дверь.

Тишина.

Постучал сильнее.

Тишина.

Толкнул. Не заперто, просто прикрыто.

В сенях пахло хвойным дымом и сушёными травами. Пучки висели под потолком, я помнил их с прошлого раза. Валенки у порога, куртка на крюке. Всё на месте.

В горнице было тихо. Белая ночь заливала комнату сквозь окна. Стол, два стула. Самовар на подставке.

Я подошёл, тронул его бок.

Тёплый. Не горячий, а именно тёплый. Полтора часа, может, два. Не больше.

На столе кружка с остатками чая. Рядом раскрытая книга без закладки. Так кладут, когда собираются вернуться.

Я прошёл по дому. Спальня: кровать аккуратно застелена. Рабочая комната: бумаги разложены, ручка, карандаши, телефон на столе. Никакого хаоса. Никаких следов борьбы. Только незаконченность везде и ни в чём конкретно. Из открытого окна тянуло лесным воздухом.

На полке у печи стоял медвежонок.

Я привёз его лет десять назад, когда только окончил институт. Это был мой первый год в ордене, первая увольнительная на родину. Сахалин, южное побережье, скальный берег у бухты, где пласты старой лавы выходили прямо к воде. Чёрный камень, плотный, с синеватым отливом на изломе. Местные резчики делали из него всякую мелочь на продажу, и я купил медведя. Игрушка была неказистая, с чуть перекошенными лапами, но наставнику она понравилась.

Пётр поставил медвежонка на полку в своём кабинете, а когда ушёл на пенсию, забрал с собой. Фигура обрела новое место в этом старом доме. Немного правее жестяной банки с чаем.

Сейчас медвежонок стоял там.

Именно там.

Я ещё раз посмотрел на кружку, на книгу, на самовар.

Мы говорили по телефону шесть часов назад. Он сказал: «Жду».

Но Петра не было.

Я обошёл двор. У сарая заметил следы. Несколько пар, разные подошвы. Трава примята в сторону леса, уходит тропинкой, не к воротам.

Я смотрел на эту тропинку несколько секунд.

Идти по следам в карельский лес без рунного ножа, с одним антимагическим патроном и пустым магическим источником — это не решимость. Это некролог.

Но делать нечего, я шагнул вперёд.