Солнце ударило в глаза сквозь неплотно задёрнутую штору. Я перевернулся на другой бок, пытаясь поймать ускользающий сон, но город уже проснулся — за окном на Фонтанке пронёсся грузовик, загудел теплоход. Пришлось открыть глаза.

В комнате было светло и пусто. Минимум мебели: кровать, у окна простой стол, на стене труба от старого отопления, переделанная в вешалку. На ней рядком висели четыре одинаковые кожаные куртки, штаны и парадный мундир, который я надевал лишь однажды, когда мне вручали чёрный плащ инспектора инквизитора.

Всё ценное и нужное лежало внизу, в мастерской.

Я сел, потёр лицо ладонями. Голова слегка гудела после вчерашнего, но магия жизни за ночь почти полностью восстановила меня.

Вспомнил Пономаренко, его перекошенное лицо, удар. Потом вспомнил Лёшку Петрова под простынёй. Потом ключ.

Я пощупал карманы штанов, что висели у кровати. Ключ был там. Тяжёлый, латунный.

Злость шевельнулась где-то внутри, но я задавил её. Не время. Сегодня совет. Что влепят? Выговор? Отстранение? Или сошлют в колонии, подальше от столицы? В колониях сейчас неспокойно, твари прут, впрочем, как и всегда.

Ладно. Поживём — увидим.

Встал, подошёл к окну. Фонтанка блестела под утренним солнцем, по воде скользили лодки, на противоположном берегу булочник уже открывал свою лавку. Обычное петербургское утро.

Я отвернулся и пошёл вниз.

На первом этаже моего дома когда-то была парадная гостиная с лепниной и камином. Теперь здесь располагалось то, ради чего я впахивал все эти годы. Мой гараж.

Помещение занимало всю площадь первого этажа, метров двести. У дальней стены притулился старенький «Харлей» 1905 года, выменянный у коллекционера на редкий макр. Рядом блестел никелированными спицами немецкий «NSU». Дальше английские «Триумфы», но это всё было баловство. Настоящей жемчужиной коллекции был «Иж-1» — двухцилиндровый, V-образный, 1200 кубиков. Наша империя умела делать мотоциклы не хуже немцев и англичан, а местами и лучше, и я старался собрать у себя именно лучшее из лучшего, не по цене, а по характеру. Каждый со своей историей, каждый вылизан до блеска.

Но сейчас мой взгляд упал на вчерашнего героя — «Иж Планета Спорт», на котором я носился в имение. Он стоял у входа, покрытый пылью.

Я подошёл, провёл пальцем по бензобаку. На руке осталась грязная полоса.

— Ну извини, брат, — сказал я вслух. — Сейчас всё исправим.

Подкатил его к верстаку, открыл кран с водой, намочил тряпку. Мытьё мотоцикла — это как медитация. Сначала смываешь грязь, потом проходишь по всем труднодоступным местам, полируешь хромированные детали. Я возился с ним, наверное, с час, и, пока руки работали, в голове прокручивалось вчерашнее.

Маг разложения. Его суицид после одного-единственного вопроса. Ключ с щупальцами. Красный силуэт полицмейстера.

Мысли мешались, налезали одна на другую. Маг разложения — это не маг яда. Совсем другое. Я читал в архиве только упоминания, без деталей, под грифом особой секретности. Откуда он взялся? И почему предпочёл смерть допросу? Такое не происходит случайно, их что, как-то кодируют на смерть? Значит, за ними стоит кто-то серьёзный.

А красный полицмейстер… Галлюцинация? Остаточное действие магии на зрение?

Или нет.

Два красных силуэта за один вечер. Один был у бандита в зале, которого я успел идентифицировать как попаданца. Второй у полицейского в оцеплении, который стоял, курил и никуда не лез. Случайность исключена: я видел одно и то же дважды с разницей в полчаса. Выходит, это не усталость.

Значит, среди полицейских попаданец. Надо будет его найти.

Закончив с мытьём, я завёл мотоцикл. Заметил, что двигатель работает с перебоями. Прислушался: точно, на холостых троит.

Вздохнул, достал инструменты. Снял карбюратор, разобрал, продул жиклёры. Оказалось, засорилась одна дюза, это, конечно, мелочь, но неприятно. Промыл, собрал, проверил зажигание. Всё это заняло время, но я любил возню с мотоциклом. Руки помнили каждую деталь, каждый винтик. В голове при этом продолжала идти аналитическая работа.

Когда я уже затягивал последнюю гайку, наверху зазвонил телефон. Вытер руки ветошью, поднялся по лестнице, снял трубку.

— Воронов слушает.

— Игорь Юрьевич, — голос сухой, казённый, — вам надлежит явиться в Гатчинский дворец к десяти утра на дисциплинарный совет.

Я молча положил трубку.

Посмотрел на часы — половина девятого. Успеваю. Пошёл в душ.

Под горячей водой осмотрел себя. Там, где вчера язвы от яда покрывали руку, теперь была новая розовая кожа. Магия жизни сделала своё дело.

Ещё полгода назад пришлось бы пить эликсиры, отлёживаться пару дней, а сейчас пятый уровень давал о себе знать. Организм восстанавливался сам, и довольно быстро. Я провёл ладонью по груди — ни шрамов, ничего.

Выключил воду, насухо вытерся. Открыл холодильник — внутри сиротливо лежала палка колбасы, кусок сыра и початая бутылка молока. Я отрезал хлеба, сделал бутерброд, запил молоком прямо из горла. Холостяцкий завтрак.

Я переоделся в свежий комплект, точную копию вчерашнего, а старые вещи без сожаления отправил в мусор. Перед уходом забрал со стола ключ, задумчиво повертев его в пальцах, ощущая приятную тяжесть латуни и шероховатость гравировки. Клубок переплетённых щупалец. Сунул его в карман новой куртки.

Спустился вниз. Взгляд упал на «Иж Планету». Карбюратор я промыл, но ехать на этом мотоцикле сегодня не хотелось, пусть отдохнёт после вчерашнего.

Я окинул взглядом ряды мотоциклов и остановился на «Урале». Чоппер, тяжёлый, надёжный, как танк. Подошёл, проверил масло, бензин, завёл. Двигатель заурчал ровно, мощно. Открыл ворота, выкатил на улицу.

Рёв мотора эхом заметался между домами. Я вырулил на мостовую и взял курс на Гатчину.

Ветер бил в лицо.

Я думал о предстоящем совете. Пономаренко, конечно, постарается выставить меня крайним. Но плевать. Я сделал то, что должен был. Если бы не сунулся, те практиканты сейчас лежали бы в морге. А так они живы.

Гатчинский дворец тонул в сочной зелени, словно средневековый замок. Хотя это и был настоящий замок, перестроенный под современные нужды. Мощные стены, башни, но над главным корпусом торчали антенны, а ворота были бронированными, с автоматическими шлагбаумами.

Часовые у КПП узнали меня сразу. Один, молодой, с нашивкой мага жизни, козырнул.

— Игорь Юрьевич, доброе утро. Пропуск предъявите.

Я достал удостоверение, протянул. Он проверил, кивнул, и шлагбаум пополз вверх.

Я проехал на стоянку, поставил мотоцикл в тени и заглушил мотор.

Внутри дворца были высокие потолки с лепниной, но под ней тянулись провода. На стенах висели портреты выдающихся деятелей империи, по большей части люди в чёрных плащах Ордена Инквизиции, а между ними электрические светильники новейшей конструкции. Гербы, мрамор, и тут же бронированные двери с кодовыми замками.

Я шёл по коридору в сторону бывшего тронного зала, где проводились теперь все крупные мероприятия ордена, ну и, конечно, дисциплинарные советы, которые больше смахивали на судилище. Вокруг сновали люди: инквизиторы в чёрных плащах, практиканты в коричневых и серых, служащие в мундирах, техники в халатах. Кто-то кивал мне, кто-то отводил глаза.

Из-за поворота донеслось стрекотание телетайпа.

— … из Центральной колонии запрос, — сообщил один служащий другому, разворачивая ленту. — Просят усилить отделение инквизиторами. Говорят, твари прут и под шумок активизировались газлайтеры, не справляются.

— Там что, опять прорывы?

— А то. Уже третий за месяц.

Я прошёл мимо. Третий за месяц. Раньше прорывы случались раз в полгода.

У входа в зал заседаний меня ждал адъютант. Взглянул на часы: без пяти десять.

— Поторопитесь, Игорь Юрьевич. Вас уже ждут.

Я шагнул внутрь зала с высокими окнами, выходящими на парк. Посередине стоял длинный стол, за ним сидели трое судей. Опытные инквизиторы, маги жизни высоких уровней. Сбоку, на скамье для публики, сидел Пономаренко. Довольный, как сытый кот. Рядом — несколько человек из его отдела.

Мне указали на стул перед столом. Я сел.

— Инквизитор Воронов, — начал председатель, мужчина с седой бородой. — Вы обвиняетесь в самовольном оставлении позиции, неподчинении приказу, рукоприкладстве и превышении полномочий. Слово обвинителю.

Пономаренко встал, одёрнул плащ. На месте оторванной пуговицы красовалась новая, поблёскивающая. Начал говорить, и голос звучал маслянисто, убедительно, но когда он повышал тон, срывался на фальцет, как вчера.

— Господа судьи, операция была спланирована мной тщательно. Мы ждали подкрепления, чтобы избежать лишних жертв. Но инквизитор Воронов, проигнорировав прямой приказ, ворвался в здание один. Своими действиями он спровоцировал врага на применение крайних мер, что привело к гибели двоих наших собратьев.

Пауза. Театральная, выверенная.

— Если бы он подождал, жертв можно было бы избежать. А в довершение всего он ударил вышестоящего по званию при всех, подрывая авторитет командования.

Понамаренко сел. Пальцы привычно потянулись к новой пуговице, которую он ещё не успел изучить на ощупь.

Председатель кивнул.

— У обвинения есть дополнения?

Один из людей Пономаренко встал — молодой офицер с папкой бумаг.

— Господа судьи, мы располагаем протоколом опроса ныне покойного Петрова, старшего группы прикрытия. Составлен непосредственно перед его гибелью, — он сделал паузу, давая слову «гибелью» осесть в тишине. — Он сообщил, что инквизитор Воронов вошёл в здание без координации с группой, чем нарушил её позиции и фактически открыл фланг для магической атаки. Именно после его прорыва враг применил газовое заклинание широкого радиуса. Алексей полагал, что это прямая реакция на несогласованные действия инквизитора.

В зале стало тихо.

Я почувствовал, как что-то изменилось. Протокол погибшего — это уже не просто слова Пономаренко. Это бумага. Бумагу не перебьёшь живыми свидетелями, бумага остаётся.

Председатель посмотрел на меня тяжело.

— Инквизитор Воронов, вы ознакомились с этим протоколом?

— Нет, — ответил я. — Впервые слышу о его существовании.

— Протокол был составлен в полевых условиях, — невозмутимо продолжил офицер. — Связаться с вами у нас не было возможности…

— Когда именно он составлен? — перебил я.

Офицер чуть запнулся.

— Время фиксации — двадцать три часа сорок пять минут.

Я медленно обернулся к председателю.

— Господин председатель, Петров погиб в двадцать три часа пятнадцать минут. Я лично проверил пульс, когда обнаружил его бездыханным у крыльца. Этот протокол составлен через полчаса после смерти Алексея.

Судьи повернулись в сторону Пономаренко, тот побагровел. Его пальцы с силой сжали пуговицу. Офицер с папкой начал что-то перелистывать, делая вид, что ищет уточнения.

— Это… возможно, ошибка в отметке времени, — пробормотал он.

— Возможно, — согласился я. — Или фальсификация.

— Инквизитор Воронов, — председатель поднял руку, останавливая обоих. — Это серьёзное обвинение. У вас есть основания?

— У меня есть время смерти, зафиксированное магией жизни при личном контакте, — я положил ладони на стол. — Готов пройти верификацию под раскрытым сознанием.

Пономаренко вскочил.

— Это попытка уйти от ответа! Он…

— Сядьте, — резко сказал председатель. — Пригласите свидетелей.

Первыми вошли двое практикантов, которым я помог сориентироваться, как только попал в дом. Они явно волновались, то и дело с опаской поглядывая на судей. Говорили сбивчиво, но суть передали: да, Воронов их спас, без него они бы погибли.

Потом пригласили Ирину и Марию.

Ирина — высокая, русая, с аристократической осанкой, она сильно нервничала. Девушка то и дело поглядывала на Пономаренко, и в её взгляде мелькало что-то похожее на страх. Говорила путано, запиналась, всё время сбивалась на то, как было страшно. Пономаренко довольно улыбался: ему нужно было именно это. Растерянный свидетель хуже врага.

— Госпожа Никитина, — перебил председатель, — кто именно спас вас?

Ирина открыла рот.

Вторая девушка, Мария, тихо шагнула вперёд и положила руку ей на плечо.

— Можно мне?

Председатель кивнул.

Мария подняла голову, и я увидел, что её пальцы, сжимающие край серого плаща, слегка побелели от напряжения. Голос казался спокойным, если не вслушиваться более внимательно.

— Инквизитор Воронов ворвался в зал, когда мы уже не надеялись выжить. Он принял на себя удар двух магов, прикрыл нас, вывел из-под обстрела, — девушка говорила чуть быстрее, чем нужно, и один раз споткнулась на полуслове, но продолжила. — Затем появился маг высокого уровня. Воронов сражался с ним один. Когда враг взорвал себя, Воронов встал между нами и взрывом. Он закрыл нас собой.

Она замолчала. Выдохнула чуть слышно.

— Если бы он ждал, нас бы не было.

Пономаренко вскочил.

— Она сговорилась с ним! Дочь разорившегося барона, ей лишь бы выслужиться!

— Господин Пономаренко, сядьте, — жёстко сказал председатель.

Пономаренко сел. Пальцы снова нашли пуговицу.

Я смотрел на Марию. Она стояла прямо, взгляд уверенный, ладонь по-прежнему на плече Ирины. Значит, вот как. Она только вчера чуть не погибла, а сегодня публично пошла против Пономаренко. Это не расчёт. Расчётливый человек на её месте дал бы размытые показания, сослался на шок, запутался в деталях. Она этого не сделала.

Почему?

Судьи удалились. Я подошёл к окну и посмотрел в парк. Протокол с показаниями уже убитого человека мог перевесить всё… или не перевесить, если у Пономаренко в совете есть свои люди. Я не знал, есть ли. Именно это и было неприятно.

Через десять минут судьи вернулись.

— Инквизитор Воронов, — председатель говорил ровно, — учитывая ваши прошлые заслуги, показания свидетелей и процессуальные нарушения, допущенные стороной обвинения, вы отстраняетесь от службы на одну неделю, лишаетесь квартальной премии и получаете выговор за нарушение субординации. Оружие надлежит сдать в технический отдел. Вопрос о подложном протоколе передаётся на внутреннее расследование.

Последнюю фразу он произнёс, глядя не на меня, а на Пономаренко.

Пономаренко зло посмотрел в сторону и вышел, хлопнув дверью.

Лучше, чем я ожидал. Значительно лучше.

В коридоре меня ждали четыре практиканта.

— Спасибо, мастер Воронов. Вы нам жизнь спасли.

— Теперь ваша очередь, — улыбнувшись, пошутил я.

Ирина подошла с реверансом: плавным, аристократичным, заученным с детства.

— Игорь Юрьевич, я хочу извиниться за своё… неуверенное выступление. Я очень волновалась. Но я бесконечно благодарна. Род Никитиных всегда помнит добро, обращайтесь, если понадобится помощь.

Я кивнул. Графская дочка, пятая по счёту. Связи есть, денег нет, но связи иногда важнее.

Ирина отошла, и передо мной оказалась Мария.

Она не делала реверансов. Просто смотрела своими голубыми глазами, и в них было что-то такое, от чего становилось не по себе. Словно она видела меня насквозь. Или проверяла. Разница невелика.

— Спасибо, — тихо сказала девушка и протянула руку.

Я взял её ладонь.

И остановился.

Пульса не было.

Я не сразу понял, что именно почувствовал, точнее, не почувствовал. Маг жизни ощущает чужой пульс при рукопожатии так же, как обычный человек ощущает тепло. Это фоновое, автоматическое, как дыхание. Ты не думаешь об этом, а просто знаешь. Сейчас я не знал ничего. Её запястье под моими пальцами было живым, тёплым, но пустым.

Я незаметно чуть усилил контакт, на долю секунды.

Тишина.

Человек без пульса — это труп. Или маг земли в состоянии полной нирваны со своей стихией. Или кто-то, кто умеет блокировать физиологические сигналы так, как это умеют делать маги жизни очень высокого уровня. Или…

Рука Марии дрогнула.

И пульс появился. Ровный, спокойный, как будто всегда был. Я даже усомнился: может, просто не сразу нашёл точку? Устал, рука задеревенела после вчерашнего?

Блондинка смотрела на меня. Ровно. Спокойно.

Слишком спокойно для человека, который вчера был на волоске от смерти. Слишком спокойно для человека, который только что публично рискнул своей будущей карьерой.

— Вы хорошо держались, — сказал я, стараясь не выдать своей настороженности. — Очень хладнокровно. Не каждая практикантка сохраняет самообладание в такой переделке.

На секунду её глаза чуть расширились. Что-то мелькнуло в них. Она поняла, что я говорю не о совете.

Потом Мария быстро отдёрнула руку.

— Мне пора. Ещё раз спасибо.

Ирина подхватила её под локоть, и девушки ушли. Догнали своих коллег по практике. Я смотрел им вслед.

Пульс. Его не было, а потом был. Это не усталость и не задеревеневшие пальцы. Я прожил с магией жизни тринадцать лет. Я знаю, что такое рукопожатие без пульса.

Вопрос в том, знает ли она, что я это заметил.

И второй вопрос, который не давал мне покоя: зачем Мария выступила на совете против Пономаренко, если умнее всего было бы не высовываться?

Вскоре я уже спускался по лестнице на цокольный этаж. Здесь было царство технарей снабжения. Длинные коридоры, тусклый свет электрических ламп, запах машинного масла и канифоли. Из-за дверей доносилось жужжание станков, звон металла, иногда приглушённые ругательства.

Мастерская Киселёва — это хаос, организованный по законам, понятным только ему. На верстаках громоздились детали механизмов, разобранные артефакты, колбы с реактивами. И над всем этим, склонившись, в больших бинокулярных очках, сидел Павел Дмитриевич Киселёв — невысокий, сухонький, в халате, прожжённом во многих местах.

Я кашлянул.

— Паш, привет.

Он дёрнулся, едва не выронил пинцет, обернулся. Увидел меня, и лицо расплылось в улыбке.

— Игорёк! Не подкрадывайся так больше, я же ценные вещи могу повредить!

Друг отложил пинцет, поднял очки на лоб и протёр глаза.

— А я всё слышал. Ты там, говорят, Пономаренко в челюсть съездил? — невольно засмеялся он. — Молодец. Давно пора. Я б и сам, да сил не хватит, он меня одной левой уложит.

— Назначили за это неделю отстранения, — сказал я.

— Ерунда! Отдохнёшь зато.

Пока Паша говорил, мой взгляд скользнул в угол мастерской. Там стояла рама мотоцикла: голый хребет без обшивки, с торчащими крепёжными ушами и пустыми гнёздами под двигатель. Я знал эту раму. Она до этого была у Паши в подсобке месяцев восемь, а, может, и все десять.

— Двигатель наконец пришёл? — кивнул я в ту сторону.

Павел немедленно оживился.

— Вчера распаковал. Спецзаказ из колоний. Четыре цилиндра, рядный спортивный блок под форсировку, — друг помолчал и добавил с видом человека, который долго ждал момента произнести это вслух. — Расчётная мощность двести лошадиных сил.

Я посмотрел на раму. Потом на Пашу.

— Двести?

— Двести, — подтвердил он без улыбки. — Это не баловство. Полтора года делал расчёты под это шасси. Рама усиленная, геометрия переработана, тормоза под заказ. Когда закончу — это будет самый быстрый мотоцикл в империи. Возможно, даже в мире.

Последнее он произнёс без хвастовства, просто как факт. Когда Павел говорил о машинах таким тоном, стоило верить.

Друг кивнул на стену, где висел новенький шлем — блестящий, с тёмным стеклом.

— Видел мою обновку? Ударопрочный пластик, внутри амортизация магическая. Я ж не маг жизни, мне без него нельзя. А хочешь и тебе такой достану?

— Зачем? У меня заживёт.

— Ну да, ну да, — проворчал Павлик. — Маги жизни, они такие.

— Так ты же маг земли. Тебе на землю упасть — как на перину.

— Ну ты скажешь. С мотоцикла на восьмидесяти километрах и об перину расшибёшься.

Я пожал плечами и положил на стол нож.

— Сдаю. Велели оружие тебе отдать.

Павел взял нож, покрутил, поднёс к свету. Руны тускло светились. Он посмотрел на меня с укором, как порой делал все восемь лет нашего знакомства.

— Эх, Игорь, — покачал он головой. — Тут заряда меньше чем на полдня. Опять под ноль всё разрядил. Сколько раз говорить: подзаряжай хотя бы раз в неделю. В самый ответственный момент клинок сдохнет, тогда что?

— Хотел вечером заняться, так не до того было.

— Вечно у тебя «не до того», — он убрал нож в ящик. — А револьвер?

— Револьвер мой, — я похлопал по кобуре на поясе. — Ношу личное оружие. А казённый я тебе сразу сдал, ты чего, не помнишь?

Паша задумался, потом полез в какие-то бумаги, полистал.

— Ну да, есть отметка, — друг с завистью посмотрел на кобуру у меня на поясе. — Хорошее у тебя оружие. Редкая модель, совмещает и магический пистоль, и револьвер. А ещё и от лучшего оружейника Скрабеля. Ладно, с револьвером вопросов нет. А патроны антимагические?

Я выложил остаток из патронташа. Павел пересчитал, сверился со своими записями, нахмурился.

— Пять. В ведомости десять.

— Так вчера использовал, а рапорт ещё не сдал по происшествию.

— Тогда ладно, — друг помолчал, потом, покосившись на дверь, быстро достал из ящика один новый патрон с ярко-алой насечкой и пододвинул ко мне. — На, спрячь.

— Павел, меня отстранили.

— А кто узнает? Эти, что я забрал, через два дня можно списывать — старые. А этот свежий, — он подмигнул. — Не оставлять же тебя совсем без защиты.

Я взял патрон. Тяжёлый, с игольчатым наконечником. Засунул в патронташ.

— Спасибо.

— Да не за что, — он помолчал, потом добавил, не глядя, снова берясь за пинцет и опуская на нос уродливые очки. — Петров хороший был парень. Жалко.

— Да, — сказал я.

— Ты главное береги себя. А то вечно на передке самом… — друг нахмурился и начал что-то прилаживать к разобранному артефакту. — Иди уже, у меня дел полно.

Я поднялся на третий этаж в свой кабинет. Там быстро написал рапорт. Из окна, выходившего на парковку, увидел свой «Урал», к которому подкрадывалось яркое летнее солнце, сдвигая тень. Пора уезжать.

В коридоре нос к носу столкнулся с Дмитрием Волковым.

— Игорь! — мужчина расплылся в улыбке и хлопнул меня по плечу. — А я тебя ищу! Слышал про твои подвиги. Весь отдел гудит! Ты Пономаренко уделал, красава!

Дмитрий был моим ровесником, чуть за тридцать, приятной наружности, всегда с улыбкой. Мы вместе начинали, вместе получили чёрные плащи. Он тоже жил на Фонтанке, напротив меня, так что мы часто виделись. А иногда устраивали скоростные заезды на работу: я на мотоцикле, он на «Руссо-Балте».

— Да уж, — ответил я уклончиво. — Теперь отстранили на неделю.

— Ерунда! — Дима отмахнулся. — Заслуженный отпуск. Слушай, пошли сегодня в бар? Я угощаю. Забей на этого козла Пономаренко, он давно напрашивался. Расскажешь, каково это.

— Не сегодня, Дим. Дела.

— Какие дела, тебя ж отстранили! — он не отставал, смеясь. — Ну хоть в двух словах. Говорят, ты на банду попаданцев опять нарвался? Как они вообще, сильные?

Я коротко пересказал официальную версию, которую расписал в рапорте. Дмитрий слушал, кивал, иногда присвистывал в нужных местах.

— Уважаю. Серьёзно, — он хлопнул меня по спине. — Ладно, не буду задерживать занятого героя. Но ты заходи, если передумаешь.

— Зайду как-нибудь.

— Договорились! — Волков улыбнулся и пошёл по коридору, помахав рукой, не оборачиваясь.

Посмотрел ему вслед. Хороший парень. Надёжный. Из тех, на кого всегда можно рассчитывать.

Спустился в вестибюль, и здесь меня окрикнули.

— Господин Воронов! Игорь Юрьевич!

Обернулся. Ко мне быстрым шагом приближался мужчина в чёрном плаще с серебристыми нашивками высшего ранга. Один из приближённых Софьи Михайловны. Говорили, что он маг жизни аж седьмого уровня.

— Вас просит подойти Софья Михайловна.

Я кивнул и пошёл за ним.

Мужчина повёл меня в Арсенальное каре — правое крыло дворца. Мы поднялись на верхние этажи, вход туда был закрыт для большинства сотрудников. На карауле у дверей двое имперских гусар в боевой выкладке молча посторонились.

Пошли по узкому коридору, и именно здесь адъютант великой княжны заговорил. Не оборачиваясь, ровным голосом, будто диктуя донесение.

— Маг разложения. Вы были единственным инквизитором, вступившим с ним в прямой контакт?

— Да, — подтвердил я.

— Опишите момент самоликвидации. Что именно вы почувствовали магией жизни за секунду до взрыва?

Я не сразу ответил. Вопрос был точным, не «что вы увидели», а «что почувствовали магией». Это спрашивал не бюрократ, собирающий рапорт. Это спрашивал маг, который знал, что именно искать.

— Тело стало горячим. Изнутри, не снаружи. Он направил ману в ткани, не в заклинание. Как будто поджёг сами клетки, а не кастовал огонь.

— Сколько времени прошло от первого признака до взрыва?

— Три секунды. Может, четыре.

Он помолчал.

— Как вы выжили?

— Я успел забрать у него кошель с макрами.

— Это редкость, — сказал адъютант, и в его голосе не было ни похвалы, ни осуждения. Просто констатация. — Обычно в таких случаях инквизиторы погибали, не хватало магической энергии для регенерации.

Больше он не спросил ничего. Дальше шли в тишине.

Но этого разговора хватило, чтобы я узнал голос. Сухой. Лаконичный. Именно он вчера поздно вечером выдернул меня из дома на срочный вызов. Именно он говорил вчера: «Курортный район. Поторопитесь, барон».

Значит, меня послала она.

Не дежурный офицер из ордена, не полицейские для усиления. А сама Софья Михайловна через своего человека. Но почему именно я? Она знала, что там будут попаданцы? Она знала про мага разложения? Или знала что-то ещё?

И если знала это — то сколько знает про меня?

Не хотелось отвечать на этот вопрос раньше времени.

Ключ в кармане вдруг стал тяжелее.

Помощник остановился перед массивной дубовой дверью. Обернулся — и впервые за всё время посмотрел мне в глаза. Без выражения. Абсолютно пустой взгляд человека, который был лишь тенью своего начальника.

— Входите.

Адъютант отступил в сторону и замер.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь.