41

Харман и Ариэль невероятно долго падали в беспросветной тьме.

Полет оборвался не роковым ударом о камни у подножия Золотых Ворот в Мачу-Пикчу, а мягким приземлением на пружинистую почву джунглей, покрытую вековыми слоями палой листвы и гумуса.

В первую секунду Харман никак не мог поверить, что остался жив, потом неуклюже встал, оттолкнул своего спутника или спутницу – аватара с легкостью упорхнула – и застыл, изумленно моргая.

Откуда взялась темнота? Только что на Золотых Воротах сиял белый день. Значит, Харман попал… куда-то еще. На неосвещенную сторону планеты, и к тому же в джунгли. Пахло прелостью, соками и жирной землей. Душный, влажный воздух лип к телу, точно сырое одеяло. Рубашка мгновенно вымокла и пристала к коже. Ночь звенела голосами бесчисленных насекомых, полнилась шелестом папоротников, пальмовых листьев и зарослей, где жили своей жизнью большие и маленькие существа. Дожидаясь, когда глаза свыкнутся с темнотой, сжимая кулаки в надежде двинуть аватару в морду, если она окажется в пределах досягаемости, Харман запрокинул голову: далеко-далеко, в тончайших прорезях черных крон, слабо мерцали звезды.

Через минуту он различил футах в десяти от себя призрачную бесполую фигуру.

– Отнеси меня назад! – рявкнул Харман.

– Куда назад?

– К мосту. Или в Ардис. Но только быстрее!

– Не могу, – промолвил издевательский голос.

– Сможешь! – прорычал Харман. – И поспеши. Не знаю, как тебе удался этот фокус, но лучше отыграй назад, пока не поздно.

– И какие же кары грозят мне, если не повинуюсь? – с легкой усмешкой спросила светящаяся фигура.

– Я тебя убью, – просто сказал Харман.

И тут же понял, что говорит серьезно. Он был готов наброситься на зеленоватое привидение, удавить его, плюнуть на труп. «И тогда ты останешься один в неведомых джунглях», – предупредил голос разума. Харман не стал его слушать.

– О горе! – воскликнул (или воскликнула) Ариэль, изображая испуг. – Теперь меня защиплет он до смерти!

Харман прыгнул, выбросив руки перед собой. Малорослое, не выше четырех футов, создание остановило его на лету и отшвырнуло на тридцать футов сквозь листву и путаницу лиан.

После падения Харман минуты две не мог отдышаться, потом еще минуту поднимался на колени. Поступи с ним Ариэль вот так же в любом другом месте – скажем, на Золотых Воротах в Мачу-Пикчу, где они только что были, – Харман наверняка сломал бы спину. Наконец он встал на мягкий гумус, вгляделся в обступившую тьму и ринулся, разрывая густые растения и лианы, на полянку, где ожидал его призрак.

– Смотри-ка, – радостным и невозмутимым тоном произнесла аватара. – Мы уже не одни.

Здесь, на поляне, куда просачивались звездные лучи, Харман видел гораздо лучше – и то, что предстало глазам, заставило его остолбенеть.

Под деревьями и среди папоротников стояли пять или шесть десятков довольно странных двуногих созданий. То были не люди, однако не войниксы и не калибаны. За свои девяносто девять лет и девять месяцев жизни Харман вообще не видел ничего похожего. Невысокие, как Ариэль, и, как Ариэль, с органами, плавающими в зеленоватой жидкости под прозрачной кожей, эти гуманоидные существа выглядели схематичным изображением человека. Но если у аватары были губы, щеки, нос и глаза юноши или девушки, да и телосложение, свойственное людям, то мелкие зеленые существа не имели рта, а вместо нормальных глаз на Хармана смотрели не мигая черные угольные точки. И во всем – от бескостных с виду форм до трехпалых рук – существа выглядели совершенно одинаковыми.

– Полагаю, ты не знаком с моими сослужителями, – негромко произнес, а может, произнесла Ариэль, мягким женственным жестом указывая на силуэты в тени. – Орудия сего мира, они появились прежде вашего рода. Прозвания у них разные; Его Просперчество кличет их и так и этак, а все-таки у меня с ними больше общего, чем различий: мы произошли из хлорофилла и умных пылинок, рассеянных по лесу во времена до постлюдей. Они зеки – помощники, работники и узники; хотя кто из нас не то, не другое и не третье сразу?

Харман изумленно смотрел на зеленоватых существ, они не мигая смотрели на него.

– Взять его, – шепнул (или шепнула) Ариэль.

Четверо зеков вышли вперед (Харман никак не ожидал от этих пряничных человечков столь изящных движений), и не успел Харман убежать или дать отпор, как трехпалые руки схватили его стальной хваткой. Покуда двое держали пленника, третий придвинулся вплотную, а четвертый стиснул его руку (Харману сразу вспомнилась недавняя сцена: Ариэль хватает руку Ханны) и втолкнул через податливую кожу-мембрану в грудь третьего. Мягкий сердцеподобный орган, словно ручной зверек, лег Харману в ладонь, и в мозгу отдались непроизнесенные слова:

НЕ СЕРДИ

АРИЭЛЯ,

ОН

УБИВАЕТ

НЕ ЗАДУМЫВАЯСЬ.

ИДИ

ЗА НАМИ

И НЕ

ПЫТАЙСЯ

ПРОТИВИТЬСЯ.

ТАК БУДЕТ ЛУЧШЕ

ДЛЯ ТЕБЯ

И ДЛЯ ТВОЕЙ ГОСПОЖИ

АДЫ.

СЛЕДУЙ

ЗА

НАМИ.

– Откуда вы знаете про Аду? – вслух прокричал Харман.

ИДЕМ.

Это было последнее слово, перетекшее через дрожащую ладонь в раскалывающуюся голову Хармана. Внезапно его рука оказалась снаружи – вместе с вырванным сердцем зека, которое быстро сморщилось и умерло, а потом и сам зек завалился назад, без звука осел на землю, усох, съежился и умер. Ни Ариэль, ни другие зеки не обратили внимания на смерть переговорщика. Призрачная аватара отвернулась и ушла в темные джунгли по еле заметной тропке.

Два зека по-прежнему держали Хармана за руки, но хватку ослабили. Он не сопротивлялся, просто шагал с другими сквозь влажный сумрак.

Мысли двигались куда быстрее ног. Харман, стараясь не отставать от провожатых, то и дело спотыкался в темноте. Временами, когда листва над головой сплетала непроницаемый полог, он вообще ничего не видел, даже собственных ног, поэтому позволял зекам вести себя, точно слепого, и сосредоточивался на размышлениях. Он уже понял, что если хочет увидеть когда-нибудь Аду и Ардис-холл, то в ближайшие часы должен быть гораздо умнее, чем в последние месяцы.

Итак, первый вопрос: где он? На Золотых Воротах в Мачу-Пикчу бушевала гроза, но там было утро, а здесь, в джунглях, царила ночь. Харман попытался припомнить все, что знал из книг о земной географии, но карты перемешались в голове, названия вроде «Азия» или «Европа» не значили почти ничего. Однако темнота подсказывала, что он не просто в джунглях на том же континенте, где находился мост. Значит, пешком ему до Мачу-Пикчу, Ханны, Петира и соньера не добраться.

Отсюда вытекал второй вопрос: как Ариэль перенес его сюда? В зеленых пузырях на Золотых Воротах видимых факс-павильонов не было. Будь они там – намекни Сейви хоть раз на факс-связь с мостом, – он точно не полетел бы туда на соньере, чтобы добыть оружие и уложить Одиссея в целебную колыбель. Нет… Ариэль доставил его в это темное грязное место каким-то иным способом.

Поскольку его тащили через заросли менее чем за десять шагов от биосферной аватары – во всяком случае, так Просперо как-то назвал Ариэля, – можно было просто спросить. В худшем случае призрачное существо, которое Харман различал в свете звезд всякий раз, как джунгли немного редели, ничего не ответит.

Но Ариэль ответил (или ответила), причем на оба вопроса.

Сначала на второй:

– Недолго мне оставаться с тобой. Мое дело – доставить тебя хозяину немногим позже того, как мы услышим пенье петуха – если в этом треклятом месте есть петухи.

– Твой хозяин, Просперо? – спросил Харман.

Аватара промолчала.

– И как называется это треклятое место? – решил не сдаваться Харман.

Дух рассмеялся; смех у него был как звон серебряных колокольчиков, только радости не внушал.

– Его следовало бы наречь Зыбкой Ариэля, ибо здесь десятикратно двести лет назад мне довелось родиться, а вернее – возникнуть из миллиарда крохотных датчиков-ретрансляторов, которых люди старого-старого образца, твои предки, гость, именовали умными пылинками. Деревья говорили со своими человеческими хозяевами и друг с другом, болтали по старой замшелой сети, из которой и зародилась ноосфера, трындели о температурах, и птичьих гнездах, и выводках, и фунтах на квадратный дюйм осмотического давления, пытались исчислять фотосинтез – ни дать ни взять подслеповатый писарь, что теребит костяшки счет, мня их сокровищами. Зеки, любезные мои орудия, – жаль, что хозяин, сей маг-чудовище, похитил столь многих для никчемных трудов на красной планете, – возникли так же, о да, почтенный гость, но нет, не здесь.

Харман почти ни слова не понимал, однако решил поддерживать разговор: рано или поздно Ариэль сболтнет что-нибудь полезное.

– Просперо, твой хозяин, назвал тебя аватарой земной биосферы, когда я говорил с ним, с твоим хозяином, на орбитальном острове девять месяцев назад.

– Ага, – откликнулся дух и вновь рассмеялся. – А я зову Просперо, которого ты назвал моим хозяином, Вонючкой Томом.

Обращенное к Харману зеленоватое личико мерцало во тьме под сплошным лиственным покровом, словно фосфоресцирующее тропическое растение.

– Харман, друг Никого, муж Ады, в моих очах ты грешник, чья судьба значима, по крайней мере в этом мире, не столько для него, сколько для его бледного образа. Ты недостоин жить среди людей – тем более прожить все Пять Двадцаток, подобно яствам брата-Калибана, поскольку время и его отливы тебя безумью обрекли. И ты же понимаешь, жалка отчаянность самоубийцы.

Харман ничего не понял и, хотя задал еще много вопросов, ни на один ответа не получил. Его провожатый молчал и заговорил уже после восхода, тремя часами и многими милями позже.

Через час после того, как у Хармана окончательно закончились силы, ему позволили привалиться к большому валуну и передохнуть. С первыми проблесками утра он понял, что это не валун.

«Валун» оказался частью стены, а стена – частью огромного здания, уступами уходящего вверх. По книгам Харман догадался, что это храм. А потом сообразил, на что смотрят его глаза и чего касаются его руки.

Каждый дюйм огромного храма покрывала резьба; некоторые барельефы были с человеческий локоть, но большинство из них Харман мог бы прикрыть ладонью.

На этих барельефах, все явственнее проступавших по мере того, как тропический рассвет просачивался сквозь джунгли над головой, мужчины и женщины занимались любовью… совокуплялись… а также мужчины более чем с одной женщиной, мужчины с мужчинами, женщины с женщинами, женщины и мужчины с животными, в которых Харман узнал коней из туринской драмы, мужчины со слонами, женщины с быками, женщины и женщины с обезьянами, мужчины и мужчины с мужчинами…

Харман мог только таращить глаза. За свои девяносто девять лет он не видел ничего подобного. На уровне его глаз мужчина просунул голову между ногами женщины, другой мужчина, стоя над ним, вкладывал эрегированный пенис ей же в открытый рот, другая женщина с чем-то вроде искусственного члена входила в первую сзади, тогда как первая, обслуживая двоих мужчин и женщину, левой рукой мастурбировала возбужденного жеребца, а правой массировала гениталии человеку, стоявшему рядом с конем.

Харман отступил от храмовой стены и оглядел все заплетенное лианами сооружение. Тысячи, а то и десятки тысяч вариаций на ту же тему являли Харману такие формы секса, о которых он не помышлял и даже не мог помыслить… Взять хотя бы изображения со слонами. Человеческие фигурки были упрощенные, лица и груди – овальные, глаза – миндалевидные, и все – мужчины и женщины – довольно улыбались.

– Что это? – спросил Харман.

И призрак фальцетом пропел:

Харман сделал еще одну попытку:

– Что это за место?

Впервые аватара ответила просто:

– Кхаджурахо.

Слово ни о чем Харману не сказало.

Дух биосферы сделал знак рукой, два маленьких зеленых, почти прозрачных зека тронули Хармана за руки, и процессия двинулась прочь от храма по едва различимой тропинке в джунглях. Обернувшись, Харман последний раз увидел каменное здание – здания, понял он теперь, ибо храмов здесь было несколько, все украшенные эротическими фризами, – и снова отметил, что джунгли их практически поглотили. Совокупляющиеся фигуры закрывала трава, обвивали лианы, крепко сжимали корни и зеленые плети.

Наконец место под названием Кхаджурахо исчезло в зелени, и Харман сосредоточился на ходьбе.

Когда солнце озарило густую растительность – десять тысяч оттенков зеленого, бо́льшую часть которых Харман раньше не мог даже вообразить, – он думал об одном: как вернуться в Ардис, к Аде, или хотя бы на Мост, прежде чем Петир улетит на соньере. Ему не хотелось ждать три дня до того, как Петир вернется за Ханной и – если колыбель может вернуть жизнь и здоровье – Одиссеем-Никем.

– Ариэль! – окликнул он маленькое создание, словно парящее впереди вереницы зеков.

– Да, сэр?

Не будь этот голос таким бесполым, он бы гораздо меньше действовал на нервы.

– Как тебе удалось перенести меня от Золотых Ворот в эти джунгли?

– Разве переход не был достаточно плавным, о человек?

– Был, – ответил Харман, боясь, как бы бледное существо вновь не ударилось в бессвязную болтовню. – Но все-таки каким образом?

– Каким образом вы путешествуете с места на место, кроме как лежа брюхом на соньерном блюдце?

– Факсируем, – ответил Харман. – Но я не видел павильонов в Мачу-Пикчу… Там нет факс-узлов.

Ариэль подплыл (или подплыла) ближе, отодвигая ветки, так что Хармана и зеков окатило дождем росы.

– Нуждался ли твой друг Даэман в павильонах, когда десять месяцев назад его съел аллозавр?

Харман застыл как вкопанный. Провожатые зеки тоже остановились и пока не тянули его вперед.

Ну конечно же, думал Харман. Разгадка была у него перед глазами всю жизнь, а он не видел. Когда кто-нибудь факсировал на кольца по случаю очередной Двадцатки, этот человек шел к ближайшему павильону. Однако если кто-нибудь получал травму или погибал, как это случилось с Даэманом, когда того сожрал динозавр, –кольца сами его забирали.

Харман был на острове Просперо, среди целебных резервуаров, куда прибывали голые тела и откуда их после восстановления факсировали обратно. Харман и Даэман сами и факсировали их по указаниям Просперо – уничтожили сервиторов и отправили на Землю всех, кого смогли.

Люди способны факсировать без помощи павильонов. Исходной точкой не обязательно должен быть один из трехсот с чем-то факс-узлов. Всю свою жизнь, почти сотню лет, Харман видел – и не понимал. Слишком укоренилось представление, что пострадавших или убитых до Пятой Двадцатки забирают наверх постлюди. Факс-узлы были наукой, перенесение в лазарет для аварийного восстановления скорее религией.

Однако в лазарете на острове Просперо стояли машины, которые могли факсировать кого угодно без всяких павильонов и узлов.

И Харман с Даэманом уничтожили лазарет вместе с островом.

Зеки мягко потянули Хармана за руки: дескать, пора идти. Харман не тронулся с места. От напряженной мысли кружилась голова; если бы зеки не держали его с двух сторон, он мог бы упасть.

Остров Просперо уничтожен: Харман и другие люди старого образца много месяцев наблюдали, как падают, сгорая, его обломки… Но Ариэль по-прежнему может факсировать – свободно, независимо от узлов, порталов и павильонов. Что-то на кольцах или даже на Земле отыскало этого духа, закодировало его и перенесло – вместе с Харманом – сюда, в Кхаджурахо, где бы ни находилось это «здесь». На другой стороне планеты, если не хуже. Стало быть, есть еще надежда вернуться к Аде, если только Ариэль откроет ему тайну свободного факса.

Зеки потянули снова, на сей раз понастойчивей. Ариэль парил (или парила) далеко впереди, направляясь к просвету в джунглях. Харману не хотелось навлекать неприятности на зеков, да и терять полупрозрачное существо из виду он не собирался, понимая теперь, что Ариэль – его факс-билет домой.

И он, спотыкаясь, поспешил догонять аватару земной биосферы.

Когда они вышли на поляну, Харман от яркого света зажмурился и закрыл ладонью глаза, так что в первые секунды не увидел конструкцию впереди, а когда увидел, то остолбенел.

Перед ним вздымалось гигантское… нет, не здание, скорее сооружение. Тысяча футов высоты, может, чуть больше, прикинул Харман (у него всегда был хороший глазомер). Конструкция являла собой ажурный скелет из темных металлических балок на четырех полукруглых арках и сужалась по плавной дуге, заканчиваясь шпилем высоко-высоко в небе. В памяти всплыло выражение Ханны: «кованое железо». Харман чувствовал, что все эти опоры, фермы, арки и перекладины под жарким солнцем сделаны именно из железа.

– Что это? – выговорил он.

Зеки уже отпустили его и отступили в джунгли, как будто боялись приближаться к основанию невероятной башни. Харман присмотрелся и увидел, что по меньшей мере на целом акре у ее подножия ничего не растет, кроме аккуратно подстриженной травы, как будто исходящая от башни энергия не подпускает джунгли.

– Это семь тысяч тонн металла, – произнес биосферный дух почти что мужским голосом. – Два с половиной миллиона заклепок. Возраст – четыре тысячи триста одиннадцать лет, если считать от оригинала. На эйфельбане хана Хо-Тепа таких более четырнадцати тысяч[39].

–На эйфельбане… – повторил Харман. – Я не…

– Идем! – рявкнул Ариэль. Голос у него теперь был, безусловно, мужской, низкий, не терпящий возражений.

У основания одной из арок стояла клетка из кованого железа.

– Заходи, – приказал Ариэль.

– Я должен узнать…

– Заходи, и узнаешь все, что тебе нужно знать, – промолвила биосферная аватара. – В том числе и то, как тебе вернуться к своей драгоценной Аде. Останешься здесь – умрешь.

Харман шагнул в клетку. Железная решетка захлопнулась. Залязгали шестерни, раздался металлический скрежет, и клетка заскользила вверх по тросам и рельсам.

– А ты? – крикнул Харман.

Дух не ответил. Лифт продолжал подниматься на башню.

42

Судя по всему, в башне было три площадки. Первая и самая широкая располагалась сразу над зеленым пологом джунглей. Лифт проехал мимо нее.

Вторая площадка была настолько высока, что лифт уже ехал почти вертикально; Харман передвинулся на середину маленькой клети. Глядя наверх и по сторонам, он видел системы тросов – они тянулись от верхушки башни на запад и на восток, слегка провисая на расстоянии. На второй площадке лифт не остановился.

Третья и последняя площадка находилась в тысяче футов над землей, прямо под куполом с антенной-шпилем. Здесь клетка замедлила ход и остановилась. Залязгали древние шестеренки, что-то соскользнуло, лифт пролетел шесть футов вниз. Харман вцепился в железные прутья клетки и приготовился умереть.

Тут сработал тормозной механизм. Клетка остановилась. Ажурная железная дверь отъехала в сторону. Харман боязливо прошел по шестифутовому железному мосту, застеленному гнилыми досками. Более вычурная дверь впереди – вставки полированного красного дерева в кованой железной филиграни – клацнула, дрогнула и с шипением отворилась. Харман лишь секунду помедлил, прежде чем войти в темноту за дверью. Все, что угодно, было лучше открытого мостика в тысяче футов над железным кружевом, уходящим в головокружительную даль внизу.

Он был в комнате. Дверь с шипением и лязгом закрылась. Теперь Харман заметил, что здесь на двадцать-тридцать градусов прохладнее, чем снаружи, под солнцем. Несколько мгновений он стоял на месте, дожидаясь, когда глаза привыкнут к относительному сумраку.

Он находился на маленькой, застеленной ковром и уставленной книжными шкафами антресоли, составляющей часть комнаты побольше. Винтовая лестница кованого железа вела с антресоли вниз, к полу основной комнаты, и вверх через потолок – надо думать, на второй этаж.

Харман спустился.

Такой обстановки ему еще видеть не доводилось. Причудливая мебель, обитая алым бархатом, на окнах по южной стене – тяжелые шторы с золотой бахромой до красно-бурого ковра с затейливым рисунком. У северной стены камин – черное железо и зеленая керамика. Длинный стол на резных ножках тянулся по меньшей мере на восемь из пятнадцати футов стены с окнами – их переплет мог помериться сложностью с паутиной. Мягкие кресла и оттоманки, резные стулья блестящего темного дерева с инкрустацией золотом и повсюду то, что Ханна как-то в его присутствии назвала полированной бронзой.

Здесь была странная переговорная труба с раструбом из полированной бронзы, полированные бронзовые рычаги, выступающие из ящиков темно-вишневого дерева по стенам, на длинном дощатом столе стояло несколько бронзовых инструментов (у некоторых были бронзовые кнопки и медленно вращающиеся шестерни), дальше астролябия, в которой бронзовые кольца вращались внутри больших бронзовых колец, и мягко светящая бронзовая лампа. На столе были разложены карты, придавленные маленькими бронзовыми полушариями, другие карты, свернутые, торчали из бронзовой корзины на полу.

Харман подбежал и жадно уставился на карты, вытащил еще несколько и развернул, придавив бронзовыми полушариями.

Он в жизни не видел таких карт. Они были с координатной сеткой, но внутри сетки вились десятки тысяч тончайших параллельных линий – они теснились на бурых и зеленых участках карты, широко расходились на белых. В синих пятнах неправильной формы Харман угадывал озера, моря и океаны, возле синих извилистых линий – он догадывался, что это реки, – были написаны невообразимые названия: Тунгабхадра, Кришна, Годавари, Нормада, Маханади, Ганг…

На западной и восточной стенах между окнами поменьше, но с такими же сложными переплетами, Харман видел еще книжные шкафы, еще книги, еще бронзовые безделушки, нефритовые статуэтки, бронзовые механизмы.

Он подбежал к шкафам и вытащил наугад три книги, вдыхая запах столетий, которым веяло от древних, но еще крепких страниц и толстых кожаных переплетов. От названий у него заколотилось сердце: «Третья династия хана Хо-Тепа, 2601–2939 н. э.», «Тексты „Рамаяны“ и „Махабхараты“ по Ганеше Киборгу», а также «Эйфельбан. Руководство по техобслуживанию и интерфейс искусственного интеллекта».

Харман положил правую ладонь на верхнюю книгу, закрыл глаза, чтобы вызвать функцию сиглирования, и… задумался. Будь у него время, он предпочел бы прочесть эти книги – проговаривая каждое слово и пытаясь угадать его значение по контексту. Медленно? Да. Трудно, мучительно? Разумеется. Но чтение давало ему гораздо больше, чем сиглирование.

Он благоговейно положил тома на полированную, без единой пылинки столешницу и поднялся по винтовой лестнице на высокий второй этаж.

Там была спальня – изголовье кровати из столбиков полированной бронзы, красное бархатное покрывало с каймой, украшенной причудливым завивающимся узором, рядом с бронзовым торшером – широкое кресло с растительным орнаментом, к нему придвинута высокая кожаная оттоманка. К спальне примыкало помещение поменьше. Там были необычный фарфоровый унитаз под фарфоровым бачком с бронзовой цепью и гирькой, витражные окна в западной стене, бронзовые краны над раковиной и огромная фарфоровая ванна на кривых ножках. Харман вернулся в спальню. Здесь северная стена тоже состояла из окон – вернее, из стеклянных дверей с коваными железными ручками.

Харман открыл две створки и увидел балкон кованого железа в тысяче футов над джунглями. Солнце и зной ударили в лицо, как горячий кулак. Харман заморгал и попятился, не решаясь выйти на балкон, откуда ничего не стоило свалиться в пустоту.

Не отпуская двери, он высунулся ровно настолько, чтобы рассмотреть железную мебель с красными подушками и столик. Ширина балкона была футов десять. Наверху Харман видел огромный маховик под золотистым куполом на вершине башни и тросы шире его бедра, уходящие на запад и на восток. Сощурившись на восток, он различил еще одну вертикальную линию: милях в сорока темнела другая такая же башня. Он глянул на запад, куда уходило с десяток тросов, но там были только иссиня-черные грозовые тучи.

Харман аккуратно закрыл стеклянные двери и спустился по винтовой лестнице, утирая рукавом вспотевшие лоб и шею. Восхитительная прохлада совершенно отбила у него желание возвращаться в джунгли.

– Здравствуй, Харман, – произнес знакомый голос из полумрака у стола и тяжелых занавесей.

Просперо выглядел гораздо более материальным, чем Харман помнил его по встрече на э-кольце несколько месяцев назад. Морщинистая кожа не просвечивала, как у голограммы. Голубая мантия из шелка и тонкой шерсти, расшитая золотыми планетами, серыми кометами и горящими алыми звездами, висела теперь тяжелыми складками и волочилась по турецкому ковру. Харман видел длинные серебристо-белые пряди за острыми ушами, старческие пятна на лбу и руках, желтизну ногтей. Он отметил видимую увесистость резного жезла в правой руке Просперо и то, как шаркали по полу и ковру синие домашние туфли.

– Отправь меня домой, – потребовал Харман, надвигаясь на старика. – Сейчас же!

– Терпение, терпение, человек по имени Харман, друг Никого. – Маг чуть улыбнулся, показав желтоватые зубы.

– К черту терпение! – рявкнул Харман.

Только теперь он почувствовал всю силу собственной ярости. Как они смели похитить его, разлучить с Ардисом, с Адой, будущим ребенком! Ариэль наверняка действовал по приказу этого шаркающего старика в голубой мантии. Харман сделал еще шаг к Просперо, ухватил того за развевающийся рукав…

И отлетел на восемь футов с ковра на полированный пол, где и остался лежать на спине, моргая, чтобы прогнать оранжевые круги перед глазами.

– Я никому не позволю меня касаться, – вполголоса произнес маг. – Не вынуждай меня пускать в ход старческую клюку. – И он чуть оторвал от пола тяжелый посох.

Харман встал на одно колено:

– Отправь меня обратно. Прошу тебя. Я не могу оставить Аду в такое время.

– Ты уже избрал сей путь, разве нет? Никто не заставлял тебя везти Никого в Мачу-Пикчу, но при этом никто не остановил.

– Чего ты хочешь, Просперо? – Харман встал, безуспешно пытаясь сморгнуть последние красно-оранжевые круги, и сел на ближайший деревянный стул. – Как ты пережил разрушение астероида? Я полагал, твоя голограмма заключена там вместе с Калибаном.

– Так оно и было, – ответил Просперо, расхаживая взад-вперед. – Малая часть меня по большому счету, но существенная малая часть. Вы вернули меня на Землю.

– Мы… – Харман запнулся. – Соньер, да? Ты как-то сумел загрузить голограмму в память машины?

– Да.

Харман тряхнул головой:

– Ты мог вызвать соньер на орбитальный остров в любое время.

– Ошибаешься, – ответил старик. – Машина Сейви совершает орбитальные визиты исключительно для людей, а я… не вполне вписываюсь в данную категорию.

– А как спасся Калибан? – спросил Харман. – Я точно знаю, чтоего в соньере со мной, Даэманом и Ханной не было.

Старик пожал плечами:

– Похождения Калибана – его личное дело. Негодяй мне больше не служит.

– Он вновь служит Сетебосу.

– Да.

– Но Калибан как-то выжил и возвратился на Землю после стольких веков.

– Да.

Харман провел по лицу рукой. Он внезапно понял, что смертельно устал и хочет пить.

– Деревянный шкапчик под антресолью – это нечто вроде холодильника, – сказал Просперо. – Там есть еда и… бутылки с чистой водой.

Харман резко выпрямился:

– Ты читаешь мои мысли, маг?

– Нет. Твое выражение. Нет карты более легкой для понимания, чем человеческое лицо. Иди попей. А я присяду здесь, у окна, и подожду, когда ты вернешься освеженным и готовым к беседе.

На ватных ногах Харман дошел до вместительного деревянного холодильника, потянул за бронзовую ручку и на минуту застыл, глядя на бутылки и завернутые во что-то прозрачное продукты. Затем надолго припал к воде.

Просперо восседал за столом на фоне солнечного окна. Харман вышел на середину красно-коричневого ковра:

– Зачем ты приказал Ариэлю доставить меня сюда?

– Если быть точным, я велел моему биосферному духу перенести тебя в джунгли у Кхаджурахо, поскольку в пределах двадцати километров от эйфельбана факсирование запрещено.

– Эйфельбана? – повторил Харман, продолжая потягивать ледяную воду. – Та́к вы с Ариэлем называете эту башню?

– Нет-нет, мой дорогой Харман. Так мы… или, правильнее сказать, хан Хо-Теп, поскольку именно этот джентльмен построил эйфельбан несколько тысячелетий назад, назвал систему в целом. Это лишь одна… постой-ка, дай припомнить… из четырнадцати тысяч восьмисот точно таких же башен.

– Зачем столько?

– Так захотелось хану, – ответил маг. – И ровно столько Эйфелевых башен потребовалось, чтобы соединить восточное побережье Китая с Атлантической Брешью на берегу Испании. Считая магистрали, тупики и боковые ветки.

Харман решительно не понимал, о чем старик говорит.

– Эйфельбан – это какая-то транспортная система?

– Твой шанс для разнообразия прокатиться с комфортом, – ответил Просперо. – Я бы даже сказал,наш с тобой шанс, ибо небольшую часть пути мы проделаем вместе.

– Никуда я с тобой не поеду, пока…

Харман осекся, выронил бутылку и двумя руками вцепился в стол.

Вся двухэтажная платформа на вершине накренилась. Послышался лязг и ужасающий скрежет, конструкция вздрогнула и накренилась еще сильнее.

– Башня падает! – заорал Харман.

За стеклышками в прихотливых железных переплетах зеленый горизонт наклонился, закачался, наклонился снова.

– Ничего подобного, – спокойно возразил Просперо.

Двухэтажный жилой блок падал – скользил вправо от башни, скрежеща по сухому металлу, как будто исполинские железные руки толкали его в пустоту.

Харман метнулся было к лестнице – и рухнул на четвереньки. Верхняя часть башни отделилась, пролетела вниз по крайней мере пятнадцать футов и после сильного толчка поплыла по воздуху на запад.

Харман с бешено бьющимся сердцем даже не пытался встать с колен. Огромный жилой модуль опасно раскачивался туда-сюда, пока наконец не обрел равновесие. Пронзительный скрип над крышей сменился оглушительным гудением. Только тогда Харман поднялся на ноги, неуверенной походкой добрел до стола и выглянул в окно.

Башня осталась слева и быстро уменьшалась. В просвете на месте двухэтажных апартаментов на высоте тысячи футов синело небо. Харман видел над головой тросы и теперь понимал, что гул как-то связан с маховиком наверху. Эйфельбан оказался своего рода фуникулером, а большой железный дом – кабиной. Вертикальная черточка на востоке – еще башня, такая же, как та, от которой они уехали. И кабина стремительно двигалась на запад.

Харман повернулся к Просперо, сделал шаг, но остановился вне досягаемости тяжелого посоха.

– Ты должен отпустить меня к Аде. – Харман хотел говорить твердо, но с отвращением услышал в своем голосе плаксивые нотки. – Ардис-холл осаждают войниксы. Я не могу бросить ее в такой опасности. Прошу тебя, владыка Просперо, очень прошу.

– Тебе уже поздно вмешиваться, – проговорил Просперо хриплым старческим голосом. – То, что случилось с Ардис-холлом, уже случилось. Но полно, сударь, забудем наши мытарства и не будем отягощать нашу память минувшими несчастьями. Ибо мы пустились в новое странствие, Харман, друг Никого, и один из нас вскоре станет мудрее, глубже, полнее, а наши враги – а именно исчадье Сикораксы, которое я приютил, будет пить одну морскую воду, есть коренья неудач да скорлупу позора.

43

На Олимпе и в окрестностях назревала гроза. Планетарная пыльная буря багровым саваном окутала Марс, воющие вихри завивались воронками у силового поля эгиды, которую исчезнувший Зевс оставил вокруг обители богов. Концентрация электростатических частиц на щите была такова, что у вершины день и ночь слышались инфразвуковые раскаты грома. Солнечный свет превратился в тусклое багровое свечение, разрываемое вспышками молний и несмолкающим ревом ветра.

Ахиллес, по-прежнему неся на плече мертвую, но возлюбленную царицу амазонок Пентесилею, квант-телепортировался в дом своего пленника Гефеста, бога огня, главного ремесленника богов, мужа Аглаи, иначе известной как Харита, «изящество искусства», одной из прекраснейших граций. Кое-кто поговаривал, будто мастер сотворил себе жену собственными руками.

Гефест квант-телепортировался не прямо в дом, а к парадному входу. Белый камень, белые колонны, белый портик – на первый взгляд такое же жилище, как у остальных бессмертных. Но то был только вход. На самом деле хромоногий кузнец устроил себе дом и просторную мастерскую в крутом южном склоне Олимпа, вдали от Кальдерного озера и домов-храмов большей части богов. Он жил в пещере.

Хромоногий повел Ахиллеса внутрь, закрывая за ними многочисленные железные двери.

Пещера была прорублена в твердом черном камне Олимпа, и комната, куда они вступили, тянулась на сотни ярдов во мрак. Повсюду были столы, увеличительные стекла, инструменты, загадочные приспособления и машины в различной степени сборки или расчленения. В глубине пещеры ревел открытый очаг; в котле оранжевой лавой пузырилась расплавленная сталь. Ближе к входу, где бог отделил себе жилое пространство, на что указывали ложа, табуреты, низкие столики, кровать и жаровни, сидели, стояли и расхаживали золотые женщины – прислужницы Гефеста, механические красавицы с человеческими глазами, металлическими грудями и мягкими вагинами из синтетической плоти, а также – если верить молве – с душами, похищенными у живых людей.

– Клади ее сюда, – сказал бог-карлик, указывая на загроможденный верстак.

Одним движением волосатой руки он сбросил все со стола на пол.

Ахиллес разжал хватку (до сих пор он крепко держал хромоногого карлика) и с благоговейной нежностью опустил свою ношу.

Гефест целую минуту смотрел на лицо Пентесилеи.

– Куколка, что и говорить. И сохранилась отменно: узнаю работу Афины. После стольких дней – ни единого пятна. Смотри-ка, даже румянец на щечках. Ты не против, если я загляну под эту тряпку: хотелось бы грудки оценить…

– Только тронь ее или саван, – промолвил Ахиллес, – и я тебя убью.

Гефест примирительно воздел руки:

– Да ладно, ладно, я же из чистого любопытства… – Он хлопнул в ладоши. – Сначала – еда. Потом обсудим, как нам оживить твою милую.

Золотые прислужницы поставили на круглый стол в кольце лож большие кубки с вином и блюда с горячими яствами. Быстроногий Ахиллес и волосатый Гефест жадно набросились на еду и долго не разговаривали, только требовали добавки или просили передать через стол общую чашу.

В качестве закуски перед обедом подали дымящуюся жареную печень, завернутую в бараньи кишки, – одно из любимых блюд Ахиллеса. Затем – целого поросенка, начиненного маленькими птичками, изюмом, каштанами, яичными желтками и пряным мясом. Рядом прислужницы поставили миски свинины, тушенной с яблоками и грушами, а потом самые изысканные кушанья: жареную свиную матку и маслины с давленым нутом. Главным блюдом стала огромная рыба, запеченная до хрустящей коричневой корочки.

– Поймана в сеть в Кальдерном озере самого Зевса, на вершине Олимпа, – с набитым ртом похвастался Гефест.

Чтобы очистить рот между блюдами, у них были плоды, орехи и сласти. Золотые девушки принесли на стол чаши со смоквами, горы миндаля на подносах, сочные финики и плоские блюда с медовыми лепешками (Ахиллес пробовал такие лишь раз, когда гостил в Афинах). Последним был любимый десерт Агамемнона, Приама и прочих царей над царями – запеканка из мягкого домашнего сыра.

После пира золотые прислужницы убрали со стола, подмели полы, затем подали новые бочонки с вином – по меньшей мере десяти сортов – и двуручные кубки. Желая оказать гостю честь, Гефест сам смешивал вино с водой.

Бог-карлик и богоподобный человек пили около двух часов, и ни один из них не впал в состояние, которое на языке Ахиллеса именовалосьпароинией – «пьяным безумием».

По большей части они молчали, а золотые обнаженные прислужницы их развлекали: чувственно танцевали вокруг стола вереницей, которую эстеты вроде Одиссея назвали быкомосом[40].

Оба по очереди вышли справить нужду, а когда снова уселись пить, Ахиллес спросил:

– Ну как, уже ночь? Не пора перенести меня в чертоги Целителя?

– Ты правда думаешь, сын мокрогрудой Фетиды, что целебные баки на Олимпе вернут жизнь твоей амазонке? Эти баки и черви созданы для воскрешения бессмертных, а не смертной девки, будь она хоть трижды раскрасавицей.

Ахиллес был так пьян, что пропустил оскорбление мимо ушей.

– Богиня Афина сказала мне, что баки воскресят Пентесилею. Афина не лжет.

– Афина только и делает, что лжет, – фыркнул Гефест, поднимая огромный двуручный кубок. – Несколько дней назад, помнится, ты ждал у подножия Олимпа, швырял камнями в непробиваемую эгиду Зевса и ревел, чтобы Афина вышла сразиться с тобой, дабы ты убил ее острым копьем, как убил эту амазонку, пронзив ее сладкую грудку. Что изменилось, о благородный мужеубийца?

Ахиллес помрачнел:

– В истории Троянской войны было много… сложного, калека.

– За это надо выпить, – рассмеялся Гефест и снова поднял огромный кубок.

Когда они готовы были квитироваться в чертог Целителя, Ахиллес вновь облачился в доспехи, препоясался наточенным на шлифовальном камне Гефеста мечом, поднял начищенный до блеска щит и шагнул было к верстаку, чтобы взвалить на плечо Пентесилею.

– Оставь ее, – сказал Гефест.

– О чем ты? Оставить? – возмутился Ахиллес. – Мы отправляемся к Целителю ради нее.

– Мы же не знаем, какие там будут сегодня боги или стражники, – ответил кузнец. – Возможно, тебе придется пробиваться через фалангу. Труп амазонки на плече станет лишней обузой. Или ты хочешь использовать ее прекрасное тело как щит?

Ахиллес задумался.

– Здесь ей ничто не повредит, – прибавил Гефест. – Раньше у нас водились тараканы, крысы, летучие мыши, но я очистил от них пещеру, создав механических кошек, соколов и богомолов.

– Да, но…

– Если чертог Целителя пуст, мы за три секунды квитируемся обратно и заберем тело. А покуда за ней присмотрят мои золотые девочки. – Бог-искусник щелкнул мясистыми пальцами, и шесть металлических прислужниц встали у тела Пентесилеи. – Теперь готов?

– Да.

Ахиллес схватил Гефеста за покрытый шрамами локоть, и оба исчезли.

В чертогах Целителя было пусто. Ни одного бессмертного стражника. Мало того, к изумлению самого Гефеста, пустовали даже многочисленные стеклянные цилиндры. Ни один бог не лечился и не воскресал нынче ночью. На всем огромном пространстве, освещенном лишь тусклыми жаровнями да лиловым мерцанием булькающих баков, ничто не двигалось, кроме хромого Гефеста и быстроногого Ахиллеса, высоко поднявшего щит.

И вот из полумрака между чанами выступил Целитель.

Ахиллес поднял щит еще выше.

Афина сказала ему над телом Пентесилеи: «Убей Целителя – чудовищную сороконожку, многоглазую и многорукую. Разрушь все в том зале». Однако Ахиллес думал, что Афина обозвала Целителя сороконожкой уничижительно, не в качестве буквального описания.

Существо и впрямь напоминало сороконожку, только тридцати футов ростом; членистое тело раскачивалось, круги глаз, опоясывающие его верхний сегмент, были устремлены на Ахиллеса и Гефеста. У Целителя были усики-щупальца, членистые руки – чересчур много – и паучьи пальцы на дюжине верхних рук. Жилет на втором сверху сегменте топорщился множеством карманов, из которых торчали инструменты, другие инструменты висели на ремнях и черных кожаных полосах, обвивающих другие отделы подвижного туловища.

– Целитель, – крикнул Гефест, – где все?

Гигантская сороконожка качнулась, всплеснула руками и разразилась неразборчивым треском из нескольких невидимых ртов.

– Ты понял? – спросил Ахиллеса Гефест.

– Что – понял? Звук такой, будто ребенок ведет палкой по грудной клетке скелета.

– Да нет же, он изъясняется на отличном греческом языке, – возразил кузнец. – Надо просто мысленно замедлять его речь, слушать более внимательно. – И он обратился к Целителю: – Мой смертный друг не разобрал твоих слов. Не мог бы ты повторить, о Целитель?

– ВладыкаЗевсПовелелНеПомещатьНикогоИзСмертныхВРегенерационныеБакиБезЕгоПрямогоУказания. ВерховногоБогаВладыкуЗевсаНиктоНайтиНеМожет.АПосколькуЦелительНаОлимпеПовинуетсяЛишьЕму, ЯНеПозволюСмертномуПройти, ПокудаЗевсНеВернетсяНаСвойОлимпийскийПрестол.

– Теперь понял? – спросил искусник Ахиллеса.

– Что-то в том смысле, что эта тварь подчиняется только Зевсу и не разрешит положить Пентесилею в чан без личного распоряжения Зевса?

– Точно.

– Я могу убить эту большую букашку, – сказал Ахиллес.

– Может, и так, – сказал Гефест. – Хотя, по слухам, Целитель куда бессмертнее нас, недавних богов. Но если ты его убьешь, Пентесилея уже никогда не воскреснет. Только Целитель умеет управляться с механизмами и командовать синими червями, которые участвуют в лечении.

– Ты искусник, – сказал Ахиллес, постукивая мечом по золотому ободу щита. – Ты наверняка знаешь, как управлять этими машинами.

– Хрена с два. Это не простые технологии вроде тех, что мы применяли в бытность постлюдьми. Я так и не разобрался в квантовых механизмах Целителя… а если б и разобрался, все равно не заставил бы синих червей работать. Думаю, они отзываются только на телепатические сигналы и только исходящие от Целителя.

– Насекомое сказало, что повинуется Зевсу лишьна Олимпе. – Судя по голосу, Ахиллес был опасно близок к тому, чтобы потерять терпение и убить на месте бога огня, исполинскую сороконожку и всех богов, еще оставшихся на Олимпе. – Кто другой может ему приказать?

Гефест осклабился:

– Крон. Однако Крон и другие титаны навеки брошены в Тартар. В этой вселенной лишь Зевс может приказывать Целителю.

– Тогда где Зевс?

– Никто не знает, – прорычал Гефест. – А пока его нет, олимпийцы перегрызлись между собой за власть. Бои сейчас идут главным образом на Земле Илиона, где боги по-прежнему поддерживают своих троянцев или греков, а на Олимпе сегодня затишье, поэтому я и поперся на долбаный склон проверять мой эскалатор.

– Зачем Афина дала мне богоубийственный кинжал и велела убить Целителя, как только Пентесилея воскреснет? – спросил Ахиллес.

Глаза у Гефеста расширились.

– Она велела убить Целителя? – тихо и озадаченно переспросил малорослый бородатый бог. – Понятия не имею, зачем ей это. Какая-то ее очередная интрига, но на сей раз безумная. Без Целителей от баков не будет никакого проку… и все наше бессмертие – псу под хвост. Мы можем прожить еще долго, но в мучениях, сын Пелея. В ужасных мучениях без наноомолаживания.

Ахиллес подошел к Целителю, поднял свой прославленный щит к глазам, сверкающим в отверстиях боевого шлема, и вытащил меч:

– Я заставлю эту тварь активировать баки для Пентесилеи.

Гефест стремительно подошел и схватил его за локоть:

– Нет, мой смертный друг. Поверь, Целитель не боится смерти, и ты его не принудишь. Он повинуется только Зевсу. Без гребаного Целителя синие черви ни хрена не станут работать. Без долбаных синих червей баки не стоят ломаного гроша. Без треклятых баков твоя сукина дочь амазонка останется мертвой, едрить ее мать.

Ахиллес гневно стряхнул руку искусника:

– Букашке… придется… поместить Пентесилею в целебный чан.

Говоря, Ахиллес вновь вспомнил приказ Афины убить Целителя. «Что затевает эта бессмертная стерва? Для чего решила меня использовать? Зачем? Она не безумна и явно не намерена убить того единственного, кто сохраняет ее бессмертие».

– Целитель не страшится тебя, сын Пелея. Можешь убить его, но тогда уж точно не увидишь свою царицу живой.

Ахиллес отошел от карликового бога, протиснулся мимо великана-Целителя и ударил своим прекрасным щитом (со всеми его кругами символов) по прозрачному пластику огромного регенерационного резервуара. Эхо удара прокатилось под сумрачными сводами.

Ахиллес вновь развернулся к Гефесту:

– Ладно. Букашка слушается Зевса. Где Зевс?

Бог огня засмеялся было, но быстро умолк, заметив, как сквозь отверстия в шлеме сверкают очи ахейца.

– Ты что, серьезно? Ты рассчитываешь покорить своей воле Громовержца, отца богов?

–Где Зевс?

– Никто не знает, – повторил кузнец и, приволакивая ногу, побрел к высоким дверям.

Снаружи ярко полыхали молнии, эгида искрилась под натиском пыльной бури. В пещеру хлынул серебристый свет, очертив вырубленные из камня колонны.

– Зевса нет больше двух недель! – прокричал Гефест, обернувшись через плечо, и потянул себя за косматую бороду. – Мы все подозреваем какие-то долбаные Герины козни. Может, она бросила мужа в бездну Тартара к изгнанным родителям Крону и Рее.

– Ты сумеешь его найти? – Ахиллес повернулся спиной к Целителю, вставил меч в петлю на широком поясе и закинул на спину тяжелый щит. – Доставишь меня к Зевсу?

Гефест только вытаращил глаза:

– Ты сойдешь в Тартар, чтобы покорить бога богов своей смертной воле? Из всего первоначального пантеона лишь одно существо, помимо Зевса, может знать, где он. Эта же ужасная сила единственная из бессмертных на Марсе может отправить нас в Тартар. Ты действительно пойдешь в Тартар, если потребуется?

– Ради моей амазонки я полезу к смерти в зубы и вырвусь обратно, – вполголоса ответил Ахиллес.

– Тартар тысячекратно хуже смерти и мрачных чертогов Аида, Пелеев сын.

– Веди меня к той силе, о которой говорил, – приказал Ахиллес; его глаза в отверстиях шлема горели нездоровым огнем.

Целую минуту искусник тихонько сопел и рассеянно тянул себя за спутанную бороду, глядя куда-то в пустоту. Потом сказал: «Будь по-твоему», с неимоверной скоростью прохромал по мраморному полу и крепко стиснул Ахиллесу руку выше локтя.

44

Харман не собирался спать. Несмотря на усталость, он согласился лишь поесть и что-нибудь выпить. Горячая похлебка оказалась очень вкусной, и он ел с аппетитом, пока Просперо, утопая в мягком кресле, читал огромный том в потрепанном кожаном переплете.

Когда Харман вновь повернулся к Просперо с твердым намерением в более решительных выражениях потребовать возвращения в Ардис, ни мага, ни книги уже не было. Несколько минут Харман сидел за столом, едва сознавая, что едет по воздуху в девяти сотнях футов над джунглями в поскрипывающей кабине величиной с дом. Затем – просто чтобы еще раз взглянуть на второй этаж – он устало поднялся по железной винтовой лестнице, примерно минуту стоял на пороге, глядя на большую кровать, а потом повалился на нее ничком.

Когда он проснулся, была уже ночь. Через окна струился свет луны и колец, такой яркий, что казалось, на бронзе и бархате лежат полосы белой краски. Харман открыл двери и вышел на террасу.

Несмотря на высоту почти в тысячу футов и ветер от движения кабины, Хармана обдало жаром, влажностью и органическими запахами зеленой жизни внизу. Кольца и луна в третьей четверти заливали белым сплошной растительный полог. Иногда сквозь ровный гул маховиков и скрежет длинного троса снизу долетали странные звуки. Харман потратил минуту, чтобы сориентироваться по э- и п-кольцам.

От первой башни они поехали на запад. Спал он десять часов. Но теперь, без всяких сомнений, кабина двигалась на северо-северо-восток. На юго-западе, в той стороне, откуда они ехали, над горизонтом виднелась вершина башни, а с противоположной стороны надвигалась еще одна: до нее оставалось меньше двадцати миль. Видимо, пока Харман спал, кабина успела поменять направление у какой-то развилки. Все его географические познания были почерпнуты из книг – несколько месяцев назад он единственный из людей старого образца хоть как-то представлял себе географию, знал хотя бы, что Земля – шар. Однако он никогда особенно не обращал внимания на остроконечный субконтинент к югу от того, что когда-то называлось Азией. И все равно не требовалось быть картографом, чтобы сообразить: если Просперо говорил правду и цель путешествия – побережье Европы, где на сороковой параллели начинается Атлантическая Брешь, то они едут не в ту сторону.

Это не имело значения. Харман не собирался ждать недели, а то и месяцы, которые займет это путешествие. Ада нуждалась в немсейчас.

Он заходил по балкону, хватаясь за перила, стоило кабине качнуться, и только на третий раз заметил сразу за ними железную лестницу. Харман ухватился за перекладину и подтянулся. Теперь между ним и землей были только тысяча футов воздуха и зеленый навес джунглей.

Лестница вывела на плоскую крышу.

Харман осторожно встал на ноги, раскинув для равновесия руки; канатная дорога как раз повела вверх, навстречу мигающим огням следующей башни. До нее оставалось миль десять. За башней из-за горизонта показались озаренные луной и кольцами горные пики.

Несмотря на упоительное ощущение скорости и красоты, Харман кое-что заметил. Футах в трех перед кабиной что-то еле заметно колыхалось, слегка размывая очертания луны, колец и джунглей внизу. Он прошел на самый край и вытянул руку как можно дальше.

Впереди обнаружилось защитное поле. Не очень мощное – пальцы пронизали его, как упругую, но проницаемую мембрану на входе в лазарет орбитального острова. И тем не менее оно защищало от ветра с неаэродинамической стороны дома-кабины. Рука ощутила настоящую силу воздушного потока, способного вывернуть запястье. Эта штука ехала куда быстрее, чем он думал.

Около получаса Харман стоял и расхаживал по крыше, слушал пение тросов, наблюдал, как приближается следующая башня эйфельбана, и продумывал стратегии для возвращения к Аде. Потом спустился по лестнице, спрыгнул на балкон и вошел в дом.

Просперо ждал на первом этаже с раскрытой книгой на коленях. Посох стоял подле его правой руки.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил Харман.

Просперо поднял голову:

– Мой юный друг, я вижу, твои манеры так же оставляют желать лучшего, как и облик нашего общего знакомого Калибана.

– Чего ты от меня хочешь? – повторил Харман, сжимая кулаки.

– Пора тебе на войну, Харман из Ардиса.

– На войну?

– Да. Пришло время сражаться. Всему твоему виду, роду, племени. Тебе.

– О чем ты? С кем сражаться?

– Правильней было бы сказать: счем, – ответил Просперо.

– Ты про войниксов? Мы с ними уже сражаемся. Я привез Одиссея-Никого в Мачу-Пикчу главным образом для того, чтобы пополнить запас оружия.

– Нет, не с войниксами, – ответил Просперо, – и не с калибанами. Хотя этим жалким рабам было велено истребить весь ваш род и племя, их дни сочтены. Я говорю о Враге.

– О Сетебосе? – спросил Харман.

– О да. – Просперо опустил старческую руку на страницу, вложил засушенный длинный лист вместо закладки, бережно закрыл том и встал, опершись на посох. – Сетебос, многорукий, словно каракатица, наконец здесь, в твоем и моем мире.

– Знаю. Даэман видел его в Парижском Кратере. Сетебос оплел голубой ледяной паутиной весь узел и десяток других, включая Чом и…

– А знаешь ли ты, для чего многорукий пришел на Землю? – перебил маг.

– Нет.

– Чтобы подкормиться, – тихо сказал Просперо. – Чтобы есть.

– Нас?

Кабина замедлила ход, подпрыгнула, и на секунду Харман увидел вокруг другую башню – двухэтажное сооружение встало на платформу, в точности как в первой башне. Затем кабина повернулась, раздался лязг, и они двинулись в новом направлении, больше на восток, чем на север.

– Так Сетебос явился поедать нас? – снова спросил Харман.

Просперо улыбнулся:

– Не совсем… Не напрямую.

– И что это значит, черт побери?

– Это значит, мой юный человек Харман, что Сетебос – упырь. Наш многорукий друг питается остатками страха и боли, темной энергией внезапного ужаса и густым осадком столь же внезапных смертей. Память об ужасах залегает в почве вашей планеты (и любой планеты, населенной воинственными разумными существами), как нефть или каменный уголь, дикая энергия былой эры, дремлющая под землей.

– Не понимаю.

– Это значит, что Сетебос, пожиратель планет, гурман темных веков, заключил некоторые ваши факс-узлы в голубой стазис, да – чтобы отложить яйца, разослать свое семя по всему миру, выкачать из этих мест тепло, подобно суккубу, пьющему дыхание спящей души. Однако именно на вашей истории, на вашей памяти он разжиреет, словно многорукий клещ-кровосос.

– Все равно не понимаю, – сказал Харман.

– Сейчас его гнезда в Парижском Кратере, в Чоме и других провинциальных уголках, в которых вы, люди, спите, веселитесь и прожигаете ваши никчемные жизни. А питаться он будет в Ватерлоо, Хо-Тепсе, Сталинграде, Граунд-Зеро, Курске, Хиросиме, Сайгоне, Руанде, Кейптауне, Монреале, Геттисберге, Эр-Рияде, Камбодже, Чанселорсвилле, Окинаве, Тараве, Сонгми, Берген-Бельзене, Освенциме и Сомме… Названия тебе что-нибудь говорят, Харман?

– Нет.

Просперо вздохнул:

– Вот она, наша беда. Пока какая-то часть вашего человеческого рода не возвратит утраченную память расы, вы не сможете бороться против Сетебоса, не сможете понять Сетебоса. Да вы и себя-то понять не сумеете.

– Почему это твоя беда, Просперо?

Старец снова вздохнул:

– Если Сетебос пожрет человеческие страдания и память этой планеты – энергетический ресурс, который я называюумана, – Земля останется физически живой, но духовно мертвой для всякого разумного существа… включая меня.

–Духовно мертвой? – переспросил Харман.

«Дух», «духовный», «духовность» – время от времени эти слова попадались ему в просиглированных и прочитанных книгах. Расплывчатые, темные понятия из давнего прошлого, что-то из области религий, древних мифов и привидений. Они не имели ни малейшего смысла в устах логосферной голограммы – конструкта, составленного из древних компьютерных программ и протоколов связи.

– Духовно мертвой, – повторил маг. – Психически, философски, органически мертвой. На квантовом уровне живая планета записывает бо́льшую часть разумных энергий своих обитателей, Харман из Ардиса, – любви, ненависти, надежды, страха, – подобно тому как частички магнетита в магматическом расплаве поворачиваются к северному либо к южному полюсу. Полюса могут блуждать, меняться местами, исчезать, но летопись остается. Возникшее в итоге энергетическое поле так же реально – хотя и много хуже поддается измерению, – как магнитосфера планеты с вращающимся горячим ядром, и так же защищает ее от самых суровых реалий космоса. Таким образом память о страданиях и боли оберегает будущее разумной расы.Это тебе понятно?

– Нет, – сказал Харман.

Просперо пожал плечами:

– Тогда поверь на слово. Если хочешь когда-нибудь увидеть Аду живой, тебе придется научиться… многому. Возможно, чересчур многому. Но тогда ты хотя бы сможешь вступить в сражение. Не исключено, что надежды уже нет (когда Сетебос начинает пожирать память мира, надежды почти нет), но, по крайней мере, мы будем бороться.

– Не все ли тебе равно, сохранится ли человеческий род? Или наши воспоминания?

Маг печально улыбнулся:

– За кого ты меня принимаешь? Думаешь, я просто функция электронной почты, ярлычок древнего интернета с мантией и посохом?

– Я не знаю, что ты за хрень, – ответил Харман. – Голограмма.

Просперо шагнул вперед и влепил ему пощечину.

Харман отшатнулся, прижал ладонь к пылающей щеке, сжал кулаки.

Просперо с улыбкой выставил перед собой посох:

– Даже не думай об этом, Харман из Ардиса, если не хочешь очнуться на жестком полу десять минут спустя с такой головной болью, какая тебе и не снилась.

– Я хочу домой, к Аде, – медленно проговорил Харман.

– Ты уже пытался разыскать ее с помощью своих функций?

Харман заморгал:

– Да.

– И работают ли твои функции здесь, в кабине? Или раньше в джунглях?

– Нет.

– И не заработают, пока ты не освоишь все остальные функции в твоем распоряжении, – проговорил старик, возвращаясь к своему креслу и осторожно опускаясь на мягкое сиденье.

– Остальные функции… – начал Харман. – В каком смысле?

– Сколько функций ты уже освоил? – спросил Просперо.

– Пять, – ответил Харман.

Одну из них, поисковую, включающую определение времени, люди знали с древности; еще трем научила их Сейви; пятую Харман открыл сам.

– Перечисли.

Харман вздохнул:

– Поисковая функция… Ближняя, дальняя, общая сеть и сиглирование – чтение ладонью.

– Освоил ли ты функцию общей сети, Харман из Ардиса?

– Вообще-то, нет.

Слишком много информации, слишком широкий диапазон, как выразилась Сейви.

– А думаешь ли ты, Харман из Ардиса, что у людей старого образца –настоящих людей старого образца, ваших неусовершенствованных предков, – были эти пять функций?

– Я… я не знаю…

Он никогда об этом не задумывался.

– Нет, не было, – бесстрастно изрек Просперо. – Вы плод четырех тысяч лет генной модификации и нанотехнологического сплайсинга. Как ты обнаружил функцию сиглирования, Харман из Ардиса?

– Я… просто экспериментировал с воображаемыми квадратами, кругами, треугольниками, пока одно сочетание не сработало.

– Так ты сказал Аде и остальным, но это ложь. Как ты на самом деле научился сиглировать?

– Я увидел код функции во сне, – признался Харман.

Столь непонятным, драгоценным переживанием он и впрямь ни с кем не делился.

– Сон навеял тебе Ариэль. – На тонких губах старика вновь заиграла усмешка. – Мы устали ждать. Угадаешь, сколько функций носит каждый из вас, каждый «человек старого образца», в крови, в клетках тела и мозга?

– Больше пяти? – спросил Харман.

– Сто, – промолвил Просперо. – Ровно сто.

Харман порывисто шагнул к нему:

– Научи меня им!

Просперо мотнул головой:

– Не могу. И не стал бы. Но тебе все равно надо их выучить. В этом путешествии ты их узнаешь.

– Мы едем не в ту сторону, – сказал Харман.

– Что?

– Ты говорил, что эйфельбан доставит меня к европейскому побережью, где начинается Атлантическая Брешь. А мы едем на восток, прочь от Европы.

– Через две башни мы повернем на север. Тебе не терпится туда?

– Да.

– А зря, – сказал маг. – Обучение произойдет во время путешествия, а не после. Тебя ожидает преображение из преображений. И будь уверен, тебе бы вряд ли пришелся по вкусу короткий путь: через перевалы древнего Пакистана и пустыню под названием Афганистан, к югу вдоль Средиземного бассейна и через болота Сахары.

– Почему?

Они с Даэманом и Сейви пролетели на восток над Атлантикой, затем над болотами Сахары и дальше проехали на вездеходе по сухому Средиземному бассейну. Эти места он знал и к тому же хотел бы посмотреть, по-прежнему ли с Храмовой горы Иерусалима бьет в небо голубой тахионный луч. Сейви сказала, что в этом луче закодирована информация обо всех ее современниках, живших четырнадцать веков назад.

– Калибаны вырвались на свободу, – сказал Просперо.

– Как, они покинули Бассейн?

– Прежние оковы их не сдерживают. Анархия вырвалась в мир – по крайней мере, в его часть.

– Тогда куда мы едем?

– Терпение, Харман из Ардиса. Терпение. Завтра пересечем горный хребет, – пожалуй, эта часть путешествия покажется тебе особенно поучительной. Потом направимся в Азию, где ты, возможно, узришь творения великих покойников, и уж тогда – на запад, только на запад. Брешь подождет.

– Слишком долго, – сказал Харман, расхаживая по комнате. – Слишком долго. Если функции здесь не работают, у меня нет способа узнать, как там Ада. Мне нужно назад. Мне нужно вернуться домой.

– Ты хочешь узнать, как поживает твоя Ада? – без улыбки спросил маг и указал на красную полосу ткани, расстеленную на красном диване. – Возьми посмотри. Но только один раз.

Харман нахмурился, повертел повязку в руках:

– Туринская пелена?

Она была красная (а не рыжевато-коричневая, как обычно) и с другим узором микросхем.

– Существует несметное множество туринских приемных устройств, – сказал Просперо. – И несметное множество сенсорных передатчиков. Им может быть любой человек.

Харман покачал головой:

– Мне плевать на туринскую драму – Трою, Агамемнона и всю эту чушь. Я не в настроении развлекаться.

– Эта пелена не покажет тебе Илион, – сказал Просперо. – Она покажет тебе судьбу твоей Ады. Попробуй.

Харман сел на диван, дрожащими руками расправил на лице алую ткань, коснулся вышивки на лбу и закрыл глаза.

45

«Королева Маб» тормозила на подлете к Земле, выбрасывая каждые полминуты по ядерной бомбе размером с банку кока-колы, бомба взрывалась и вгоняла тяговую плиту обратно в корму тысячефутовой посудины, гигантские поршни в машинном отделении совершали возвратно-поступательные движения, следующая бомба выбрасывалась в отверстие…

Манмут смотрел кормовой видеоканал.

Если кто-нибудь на Земле еще не догадывался о нашем приближении, то теперь знают все, сказал он Орфу по фокусированному лучу.

Их обоих впервые с начала путешествия пригласили на мостик, и в эту минуту они как раз поднимались на самом большом лифте к носу корабля (который, разумеется, во время торможения был направлен в космос, а не к быстро приближающейся Земле).

Думаю, мы и не имели намерения явиться втихую, ответил Орфу.

Да уж. Неприметнее нас только желудочный зонд. Это так же толсто, как платный клозет в палате для больных диареей, как…

Ближе к делу. Куда ты клонишь? – пророкотал Орфу.

Это слишком нарочито, сказал Манмут. Слишком заметно. Слишком дорого – я имею в виду, корабль по чертежам середины двадцатого века. Эжекторный механизм по образцу завода «Кока-Кола» тысяча девятьсот пятьдесят девятого года…

И? – перебил Орфу.

В прежние времена он направил бы на Манмута видеокамеры и глаза на органических стебельках – по крайней мере, часть, – но их не восстановили, поскольку его оптические нервы выгорели дотла.

Мне остается предположить, что с нами летят менее заметные моравекские корабли со стелс-покрытием, передал Манмут.

Я тоже так предположил, ответил большой высоковакуумный моравек.

Ты этого раньше не упоминал.

Ты тоже, сказал Орфу.

Почему Астиг/Че и другие первичные интеграторы ничего нам не сказали? – спросил Манмут. Если мы летим во главе настоящего флота в качестве мишени-приманки, то имеем право об этом знать.

Орфу ответил инфразвуковыми раскатами, которые заменяли ему пожатие плечами.

Это ничего бы не изменило. Если ПВО Земли нанесет удар и пробьет нашу скромную силовую защиту, мы умрем, не успев пожаловаться.

Кстати, о ПВО Земли: за эти полмесяца голос из орбитального города еще что-нибудь провещал?

Мазерная передача была лаконичной. Записанный женский голос просто повторял в течение двадцати четырех часов: «Доставьте ко мне Одиссея», затем умолк так же резко, как и включился. Передача транслировалась не наобум, а была нацелена точно на «Королеву Маб».

Я мониторил входящие каналы, сказал Орфу, и ничего нового не слышал.

Лифт зажужжал и остановился. Широкие грузовые двери разъехались. Впервые со старта Манмут вступил на мостик. Орфу следовал за ним.

Мостик был круглый, диаметром тридцать метров, под куполом; его опоясывали толстые иллюминаторы и голографические экраны, выполняющие функции иллюминаторов. Зрелище это почти порадовало Манмута своей правильностью. Хотя безымянный корабль, доставивший их с Орфу, покойными Коросом III и Ри По на Марс, был на несколько веков современнее: разгон до одной пятой скорости света за счет магнитных ножниц, боровый солнечный парус, термоядерные двигатели и прочие новейшие современные устройства, – но это атомное судно в диковинном ретростиле смотрелось именно так, как положено звездолету. Никаких тебе виртуальных панелей; более дюжины техников-моравеков сидели в допотопных амортизационных креслах перед еще более архаическими станциями наблюдения из металла и стекла. Здесь были настоящие переключатели, тумблеры, наборные диски(диски!) – подлинное пиршество для глаз и видеокамер. Пол на вид был из текстурированной стали, возможно извлеченной из трюма боевого корабля эпохи Второй мировой войны.

У центрального навигационного стола ждали Астиг/Че, главный первичный интегратор с Европы; генерал Бех бен Ади – представитель боевых моравеков Пояса; каллистянский штурман Чо Ли (голосом и видом так похожий на покойного Ри По, что Манмуту порой становилось не по себе); Сума IV – крепко сложенный мухоглазый ганимедянин в бакикарбоновом панцире; паукообразный Ретроград Синопессен.

Манмут подошел ближе и встал на металлическую приступку, позволяющую низкорослым моравекам смотреть на светящуюся поверхность стола. Орфу завис в воздухе над столом.

– У нас меньше четырнадцати часов до пересечения с нижней околоземной орбитой, – без предисловий начал Астиг/Че. Его голос – голос Джеймса Мейсона для ушей и аудиоприемников Манмута, натренированных на видеопродукции Потерянной Эпохи, – звучал плавно, но по-деловому. – Надо решать, что нам делать.

Первичный интегратор говорил вслух, а не транслировал по общей линии. На мостике было нормальное земное давление, предпочтительное для европеанцев и терпимое для остальных. Слышимая речь лучше обеспечивала защиту от перехвата, чем разговор по общей линии, но и не намекала на личные секреты, как фокусированный луч.

– Женщина, которая требовала доставить Одиссея, еще как-то напоминала о себе? – спросил Орфу.

– Нет, – как всегда мелодичным, тонким голоском ответил Чо Ли, грузный штурман с Каллисто. – Однако мы направляемся к орбитальной конструкции, откуда поступили сигналы.

Чо Ли пробежал манипулятором-щупальцем по карте, и над столом появилась большая голограмма Земли. Вокруг ярко светились кольца; бесчисленные искорки перемещались с запада на восток вдоль экватора и с севера на юг вокруг полюсов.

– Изображение дается в реальном времени, – промолвила крохотная серебряная коробочка на тонких паучьих лапках, заключавшая в себе амальтеянина по имени Ретроград Синопессен.

– Я могу считывать информацию по общей линии, – сказал Орфу с Ио. – И вас я «вижу» благодаря радару и инфракрасным сканерам. Однако на голограмме я могу не увидеть каких-то подробностей из-за своей слепоты.

– Я опишу тебе все по фокусированному лучу, – сказал Манмут.

Он подключил высокоскоростную передачу сжатой информации и описал голографическое изображение бело-голубой планеты над навигационным столом и яркие кольца поверх океанов и облаков. Кольца были так близко, что составляющие их бесчисленные объекты блестели на фоне черного космоса.

– Увеличение? – спросил краб.

– Всего десятикратное, – ответил Синопессен. – Уровень слабого бинокля. Мы приближаемся к орбите земной Луны, однако она сейчас по другую сторону планеты от нас. В окололунном пространстве мы прекратим взрывать ядерные бомбы и перейдем на ионную тягу, дабы не выказывать враждебность. Наша скорость снизилась до десяти километров в секунду и продолжает уменьшаться. Вы, вероятно, заметили в последние дни одну целую двадцать пять сотых земной гравитации.

– Как Одиссей переносит перегрузку? – спросил Манмут.

Он не видел единственного оставшегося пассажира всю прошлую неделю. Манмут надеялся, что Хокенберри квитируется обратно на «Королеву Маб», но пока этого не произошло.

– Прекрасно, – пророкотал высокий ганимедянин Сума IV. – Правда, он почти не покидает своей каюты; впрочем, это его обычное поведение.

– Он сказал что-нибудь о послании, которое мы получили по мазеру? – спросил Орфу. – Насчет этих слов: «Доставьте ко мне Одиссея»?

– Ничего, – ответил Астиг/Че. – Только сказал, что не узнает женский голос. Что это точно не Афина, не Афродита и не какая-нибудь из знакомых ему олимпийских богинь.

– Откуда исходил сигнал? – спросил Манмут.

Чо Ли активировал лазерную указку в манипуляторе и указал на пятнышко в полярном кольце, ползущее к южному полюсу на обратной стороне прозрачной планеты.

– Увеличить, – приказал штурман искусственному интеллекту «Королевы».

Точка словно выпрыгнула из голограммы, мгновенно заместив собой Землю. Это оказался город, имеющий форму гантели; длинные стеклянные башни, шары, купола, витые шпили, арки – все состояло из металлических брусьев, мутного оранжевого стекла и света. Манмут по фокусированному лучу пересказал увиденное Орфу.

– Перед нами один из самых крупных искусственных объектов на земной орбите, – сказал Ретроград Синопессен. – Длина около двадцати километров, площадь примерно как у их Манхэттена Потерянной Эпохи до затопления. Судя по всему, внутри находится камень и тяжелое металлическое ядро – вероятно, захваченный астероид, дающий обитателям хотя и маленькое, но притяжение.

– Какое именно? – спросил Орфу с Ио.

– Примерно десять сантиметров в секунду за секунду, – ответил альматеянин. – Достаточно, чтобы человек – или немодифицированный постчеловек – не уплыл и не приобрел вторую космическую скорость из-за прыжка, но при желании мог бы парить.

– Довольно близко к Фобосу по размерам и гравитации, – заметил Манмут. – Есть хоть какие-нибудь догадки, чей был голос и кто там живет?

– Постлюди возвели орбитальные города более двух стандартных тысячелетий назад, – сообщил первичный интегратор Астиг/Че. – Как вам известно, моравеки считали этот вид вымершим: последние радиопереговоры умолкли около тысячи лет назад, тогда же, когда начал возникать квантовый поток между Землей и Марсом. Наши астрономы не видели ни одного корабля в окололунном пространстве, не наблюдали признаков какой-либо их деятельности на Земле, однако не исключено, что часть популяции выжила. Или эволюционировала.

– В кого? – спросил Орфу.

Астиг/Че ответил самым архаичным, загадочным, но чрезвычайно выразительным человеческим жестом – пожал плечами. Манмут собрался описать это движение другу, но Орфу ответил по фокусированному лучу, что уже уловил все посредством инфракрасных датчиков и радара.

– Позвольте изложить последние полученные нами данные, прежде чем мы решим, спускаться ли вам на «Смуглой леди» в земную атмосферу, – продолжал Астиг/Че; он опер на штурманский стол большую гуманоидную ладонь.

Голограмму орбитального острова сменили голографические Земля и Марс в масштабе по размеру, но не по расстоянию. Мириады голубых, зеленых и белых нитей связывали околоземную орбиту и поверхность Марса. Проступили колонки голографических данных. Обе планеты как будто опутала паутина, только в этом случае она сама пульсировала и росла, нити выпускали другие нити и сплетались как будто по собственной воле. Манмут поспешил описать увиденное по фокусированному лучу.

Все в порядке, передал Орфу. Я читаю дата-канал. Это почти так же хорошо, как смотреть графику.

– Это квантовые процессы за последние десять стандартных дней, – произнес Чо Ли. – Вы заметите, как возросли – почти на десять процентов – их активность и волатильность за время после нашего отлета с Фобоса. Нестабильность близка к критической стадии…

– Насколько критической? – спросил Орфу с Ио.

Астиг/Че повернулся к большому ионийцу лицом-забралом:

– Настолько критическая, что решение надо принять в течение недели. Если волатильность будет нарастать, то еще раньше. Уровень квантовой нестабильности угрожает всей Солнечной системе.

– Какое решение? – спросил Манмут.

– Уничтожить ли экваториальное и полярное кольца Земли как источник квантовых потоков и прижечь ли Олимп и другие квантовые узлы на Марсе, – сказал генерал Бех бен Ади. – И стерилизовать Землю, если потребуется.

Орфу присвистнул, и странный звук эхом отдался под куполом.

– У «Королевы Маб» хватит для этого боевой мощи? – тихо спросил иониец.

– Нет, – ответил генерал.

«Похоже, я был прав насчет прикрытия из невидимых кораблей», – подумал Манмут.

Похоже, мы были правы насчет прикрытия из невидимых кораблей, передал по фокусированному лучу Орфу.

Будь у Манмута веки, он заморгал бы от удивления: надо же, как совпали их мысли.

Повисла тишина. Почти минуту никто из шестерых моравеков вокруг навигационного стола ничего не говорил и не передавал.

– У нас есть для вас еще свежие данные, – сказал наконец Сума IV.

Высокий ганимедянин в бакикарбоновом панцире тронул панель, и появилось другое, увеличенное изображение Земли. Манмут узнал то, что некогда называлось Британскими островами (Шекспир!). Изображение еще увеличилось, остался только Европейский континент. Голокуб заполнили две картинки: странного вида город, расходящийся от черного кратера, и, возможно, он же, густо оплетенный голубой паутиной, отчасти схожей с квантовыми перемещениями между Землей и Марсом. Манмут рассказал товарищу о голубой массе.

– И что это за хрень? – спросил Орфу.

– Мы не знаем, – ответил Сума IV, – однако стандартную неделю назад ее здесь не было. Координаты соответствуют древнему Парижу в государстве Франция. Однако там, где наши астрономы с Фобоса и околомарсианского космоса наблюдали деятельность людей старого образца, примитивную, но заметную, теперь остался лишь этот голубой купол, голубая паутина и голубые шпили вокруг старого кратера от черной дыры.

– Кто мог сплести такую паутину? – спросил Манмут.

– Этого мы тоже не знаем, – сказал Сума IV. – Но гляньте на полученные оттуда данные.

На сей раз Орфу не присвистнул, а вот у Манмута возникло такое желание. Температура в опутанных голубой сетью частях Парижа упала до минус ста градусов по Цельсию, меж тем как в нескольких метрах сохранялась естественная для данного региона и времени года температура. А еще через несколько метров она подпрыгивала так, что расплавился бы свинец.

– Это может быть какое-то природное явление? – спросил Манмут. – Что-нибудь из того, что постлюди породили в эру Деменции, когда напропалую экспериментировали с земной экологией и формами земной жизни?

– Мы ничего подобного не видели за всю историю наблюдений, которые Консорциум вел непрерывно, – ответил Астиг/Че. – И потом, взгляните-ка на это.

На голографической карте, стянувшейся обратно в шарик планеты, появились десятки других районов, отмеченных голубым цветом. Они были в Европе, в Азии, на территории того, что раньше было Южной Америкой, на юге Африки – общим счетом двенадцать. Рядом с каждым таким кружком были столбцы чисел: дата, час, минута и секунда его обнаружения моравекскими сенсорами и результаты измерений, сходные с наблюдаемыми в Париже. Манмут торопливо переслал Орфу описание увиденного.

– И вот еще, – сказал Астиг/Че.

Появилась еще одна Земля, где от Парижа и прочих голубых кружков, включая город, подписанный как Иерусалим, отходили прямые голубые линии. Они продолжались в космос и пропадали за пределами Солнечной системы.

– Такое мы уже видели, – заметил Орфу, выслушав описание. – Такой же тахионный луч возник в Дельфах на другой Земле, древней Земле Илиона, когда с планеты исчезла бо́льшая часть жителей.

– Да, – сказал первичный интегратор Астиг/Че.

– Тот луч вроде бы не нацелен ни на что в глубоком космосе. А эти? – спросил Манмут.

– Тоже нет, – подал голос Чо Ли, – если не считать целью самый край Малых Магеллановых Облаков. Плюс здесь мы обнаружили квантовую составляющую.

– Что значит «квантовая составляющая»? – спросил Орфу.

– Лучи фазово смещены на квантовом уровне и существуют больше в пространстве Калаби-Яу, чем в четырехмерном пространстве-времени Эйнштейна, – пояснил штурман с Каллисто.

– Иначе говоря, – сказал Манмут, – они уходят в другую вселенную.

– Да.

– Во вселенную Земли Илиона? – с надеждой спросил Манмут.

С тех пор как захлопнулась последняя бран-дыра между вселенными современного Марса и Земли Илиона, моравеки утратили всякую связь с этой древней Землей Трои и Агамемнона, однако Хокенберри смог квант-телепортироваться через вселенную-мембрану Калаби-Яу на «Королеву Маб» и, предположительно, в обратную сторону (хотя никто не знал, куда он телепортировался с атомного корабля). Манмут, знавший многих греков и троянцев, надеялся когда-нибудь восстановить связь с этой вселенной.

– Вряд ли, – сказал Чо Ли. – Причины так же сложны, как математика многомембранного пространства Калаби-Яу, на выкладках которой мы основываем наши предположения, исходя из данных Устройства, которое ты успешно активировал на Марсе восемь месяцев назад, однако мы полагаем, что тахионные лучи фазово смещаются в одну или несколько других вселенных, но не во вселенную Земли Илиона.

Манмут развел руками:

– И как это связано с нашей миссией на Земле? Предполагалось, что я проведу «Смуглую леди» по земным океанам или морям и доставлю Суму Четвертого на место, как в прошлом году должен был отвезти покойного Короса Третьего к Олимпу. Голубая паутина и тахионные лучи меняют этот план?

Наступила очередная пауза.

– Возросли потенциально опасные неизвестные факторы вхождения в атмосферу, – сказал Сума IV.

– Переведи, пожалуйста, – попросил Орфу.

– Прошу, взгляните, – сказал высокий ганимедянин.

Над штурманским столом включилась трехмерная астрономическая запись. Манмут по фокусированному лучу пересказывал Орфу увиденное.

– Обратите внимание на дату, – сказал первичный интегратор Астиг/Че.

– Более восьми месяцев назад, – прочитал Манмут.

– Да, – сказал европеанский интегратор. – Вскоре после того, как мы воспользовались бран-дырой для перехода во вселенную Марса/Илиона. Ты видишь, что разрешение относительно скромное по сравнению с нынешними снимками орбитальных колец. Запись вели с базы на Фобосе.

Орбитальный объект в голокубе походил, пусть и не в точности, на тот, откуда передали сообщение на «Королеву Маб». Крошечный, не длиннее двух километров, астероид напоминал медленно вращающуюся скалу, покрытую стеклянными башнями, куполами и прочими сооружениями. Внезапно в поле зрения появился еще один объект – трехкилометровая металлическая конструкция, что-то вроде серебристого жезла, облепленного топливными цилиндрами и грузовыми блоками и увенчанного выпуклым мерцающим набалдашником. Из сопел вырывалось пламя, но Манмут чувствовал, что перед ним не космический корабль.

– А это что за хрень? – спросил Орфу, выслушав рассказ Манмута и считав данные.

– Орбитальный линейный ускоритель с уловителем кротовин на носу, – объяснил Астиг/Че. – Обратите внимание: кто-то из астероидного города послал мазерную команду автоматически управляемому ускорителю, отменил протоколы безопасности и наводит его прямо на астероид.

– Зачем? – спросил Орфу.

Никто не ответил. Пятеро моравеков смотрели, а Орфу слушал, как длинный орбитальный аппарат продолжал набирать скорость, пока не врезался в астероидный остров. Астиг/Че замедлил показ. Сверкающие купола и башни взорвались и чрезвычайно медленно брызнули осколками во все стороны. Затем раскололся и сам астероид, когда уловитель кротовин на носу линейного ускорителя взорвался с силой бесчисленных водородных бомб. За этим последовали замедленные беззвучные взрывы резервуаров, после чего самовоспламенились сопла и основные двигатели.

– Теперь повнимательнее, – сказал Сума IV.

К голографическому изображению взрывов прибавился еще один вид из телескопа и показания радара. Манмут передавал по фокусированному лучу, как по всей плоскости экваториального кольца включились сопла и сотни космических суденышек устремились к разлетающемуся астероиду.

– Какого они размера? – спросил Орфу.

– Каждый примерно шесть метров в длину и три в ширину, – ответил Чо Ли.

– Людей на борту нет, – сказал Орфу. – Моравеки?

– Скорее, что-то вроде сервиторов, которыми люди пользовались много веков назад, – ответил Астиг/Че. – Примитивные ИскИны с одной задачей, как вы сейчас увидите.

Манмут увидел. И описал увиденное Орфу. Сотни, тысячи крохотных аппаратов, которые летели к расширяющемуся облаку фрагментов астероида и линейного ускорителя, были не более чем мощными лазерами с мозгом и устройством наведения. Следующие часы Астиг/Че показал в ускоренной перемотке: лазеры-сервиторы сновали среди мусора, уничтожая каждый обломок, который имел шанс не сгореть в атмосфере и нанести Земле серьезный ущерб.

– Постлюди были не дураки, – сказал Астиг/Че. – По крайней мере, в том, что касалось инженерного искусства. Если собрать все космические тела, из которых они построили кольца (а это более миллиона объектов, в том числе размером с Фобос, как тот, откуда нам пришло сообщение), получится солидная часть еще одной Луны. А что будет, если все они рухнут на Землю? И вот создатели придумали безотказную защиту. Мощные лазерные шершни, уничтожающие обломки, и есть последняя линия этой обороны. Даже спустя восемь стандартных месяцев метеоры все еще падают на планету, однако катастрофических столкновений не было.

– Орбитальные лейкоциты, – произнес иониец.

– В точности, – согласился первичный интегратор Консорциума Пяти Лун.

– Я понял, – сказал наконец Манмут. – Вы боитесь, что, если спустить в атмосферу шлюпку со «Смуглой леди», как мы планировали раньше, роботы-лейкоциты уничтожат и нас.

– Масса шлюпки вместе с твоей подлодкой может представлять угрозу для планеты, – ответил Астиг/Че. – Мы наблюдали, как… лейкоциты, по выражению Орфу, превращали в плазму или выбрасывали в космос астероидные обломки гораздо меньшего размера.

Манмут покачал металлопластиковой головой:

– Не понимаю. Эта запись и эти знания были у вас восемь месяцев назад – и все-таки вы потащили «Смуглую леди» и нас с собой… Что изменилось?

Генерал Бех бен Ади вернул голографическую запись столкновения и взрыва астероида.

Изображение увеличилось. Компьютеры улучшали зернистую картинку.

Что там? – спросил Орфу по фокусированному лучу.

Манмут описал ему все, что видит. В гуще осколков среди ярких вспышек летело крошечное судно с тремя людьми на борту, распростертыми в открытых нишах; только слабые отблески силового поля давали понять, почему все трое не умерли в вакууме.

– Что это? – спросил Манмут, окончив рассказ.

Ответил ему Орфу:

– Древнее летающее устройство, какими пользовались тысячи лет назад и люди старого образца, и постлюди. Последние – чтобы перемещаться между планетой и кольцами. Его называли ПЛА – полифункциональным летательным аппаратом, а иногда соньером.

Запись ускорилась, остановилась, снова ускорилась. Манмут описывал Орфу, как соньер уворачивается от обломков астероида, которые разлетаются вокруг под лучами лазеров.

Голограмма показала траекторию соньера: он вошел в атмосферу и, описав спираль над центром Северной Америки, совершил посадку в районе чуть ниже одного из Великих озер.

– Здесь находилась одна из наших целей.

Астиг/Че щелкнул по каким-то значкам и вызвал телескопные фотоснимки большого человеческого дома на холме. Огромный дом окружали бараки и нечто вроде оборонительной деревянной стены. Около стены дома виднелись люди, – во всяком случае, выглядели они людьми. На фотографиях их было несколько десятков.

– Это снято неделю назад, когда мы начали торможение, – сообщил генерал Бех бен Ади. – А вот что мы получили вчера.

Тот же вид из телескопа, только дом и стена разрушены, сожжены. Среди обломков различались трупы.

– Не понимаю, – сказал Манмут. – Судя по всему, там, где восемь месяцев назад приземлился соньер, произошла бойня. Кто или что могло убить этих людей?

Бех бен Ади показал другой телескопный снимок и увеличил его. Между голыми ветвями деревьев вырисовывались десятки двуногих негуманоидных существ. Существа были тускло-серебристые, с темными выступами вместо головы. Конечности у них были устроены иначе, чем у людей или моравеков любого известного вида.

– Кто это? – спросил Манмут. – Тоже сервиторы? Роботы?

– Мы не знаем, – ответил Астиг/Че, – но эти твари убивают людей старого образца в маленьких общинах по всей Земле.

– Ужасно, – проговорил Манмут, – но почему это требует отменить нашу миссию?

– Я понимаю, – сказал Орфу. – Суть в том, как попасть на поверхность и узнать, что происходит. А вопрос вот какой: почему лейкоциты-лазеры не стреляли по соньеру? Он достаточно крупный, так что мог представлять угрозу для тех, кто на Земле. Почему его не тронули?

Несколько мгновений Манмут сосредоточенно размышлял и наконец произнес:

– На борту были живые люди.

– Или постлюди, – уточнил Астиг/Че. – Слабое разрешение не позволяет сказать наверняка.

– Лейкоциты пропускают в атмосферу аппараты, на которых есть человеческая или постчеловеческая жизнь, – медленно проговорил Манмут. – И вы это знали уже восемь с лишним месяцев. И потому поручили мне похитить Одиссея.

– Да, – сказал Сума IV. – Человек должен был отправиться на Землю с вами, его ДНК сыграла бы роль отмычки.

– А теперь женский голос с орбитального острова требует доставить Одиссея ей, – закончил за него Орфу и разразился глубоким рокотом, означавшим то ли иронию, то ли несварение желудка.

– Да, – сказал Астиг/Че. – Мы не знаем, позволят ли нашей космошлюпке и вашей подлодке войти в атмосферу Земли без пассажиров-людей.

– Можно проигнорировать приглашение из астероидного города на полярном кольце, – предложил Манмут. – Взять Одиссея с собой на Землю, потом, возможно, отослать шлюпкой на кольцо… – Он задумался. – Нет, не выйдет. Очень вероятно, что астероидный город откроет огонь по «Королеве Маб», если мы не выполним требования.

– Да, это представляется реальной возможностью, – сказал Астиг/Че. – Требование доставить Одиссея в астероидный город и то, что людей истребляют двуногие негуманоиды, – вот два новых фактора, с которыми мы столкнулись в последнее время.

– Жаль, что доктор Хокенберри от нас квитировался, – посетовал Манмут. – Его ДНК, пусть даже воссозданная олимпийскими богами или кем там еще, вероятно, защитила бы нас от орбитальных лейкоцитов.

– У нас осталось чуть меньше одиннадцати часов, чтобы принять решение, – сказал Астиг/Че. – Потом корабль подойдет к орбитальному городу полярного кольца и сбрасывать шлюпку с подводной лодкой будет уже поздно. Предлагаю вновь собраться через два часа и сделать окончательный выбор.

Заходя в грузовой подъемник вслед за товарищем, Орфу хлопнул Манмута тяжелой рукой по плечу.

Что ж, поздравляю, Стэнли, передал Орфу. Ты втянул меня в очередную передрягу!..[41]

46

Харман пережил битву при Ардис-холле в реальном времени.

До сих пор смотреть то, что показывала туринская ткань, – видеть глазами и слышать ушами кого-то незримого – было для него драматическим, но неважным развлечением. Теперь это был живой ад. Вместо нелепой и, по всему, вымышленной Троянской войны он наблюдал атаку на Ардис-холл, зная – чувствуя, – что все происходит либо прямо сейчас, либо записано совсем недавно.

Более шести часов провел Харман под пеленой, утратив связь с окружающей действительностью. Он видел все, начиная с нападения войниксов вскоре после полуночи и почти до восхода, когда Ардис пылал и соньер уносил на север его израненную, истекающую кровью, бесчувственную, любимую Аду, которую втащили на борт, словно мешок с нутряным салом.

Харман удивился, увидев в Ардисе Петира с соньером (где же Ханна и Одиссей?), и закричал от горя, когда Петир, пораженный камнем, упал на землю. Столько его ардисских товарищей умерли или умирали: юную Пеаэн сбило булыжником, красавица Эмма, потеряв руку, сгорела вместе с Реманом в заградительной канаве, Салас погибла… Оружие, которое Петир привез из Золотых Ворот в Мачу-Пикчу, не остановило войниксов.

Харман стонал под кроваво-красной туринской пеленой.

Через шесть часов изображение исчезло. Харман поднялся и отшвырнул пелену.

Маг снова исчез. Харман прошел в уборную, воспользовался причудливым унитазом, спустил воду, дернув за бронзовую цепь, повернул фарфоровую ручку крана, плеснул воды себе в лицо и принялся жадно пить из пригоршни. Потом еще раз обыскал двухэтажную кабину канатной дороги.

– Просперо!ПРОСПЕРО!!!

Его крики эхом отдавались от металлических стен.

На втором этаже Харман рывком распахнул балконные двери, запрыгнул на лестницу, не думая о бездне под ногами, и быстро выбрался на крышу.

Холод обжигал щеки. Харман провел под туриной целую ночь, и сейчас справа вставало холодное золотое солнце. Тросы тянулись точно на север и поднимались выше. Харман встал на краю и поглядел прямо вниз. Он понял, что и кабина, и эйфельбан поднимались, должно быть, уже много часов. Джунгли и равнины остались позади, предгорья тоже, и теперь они ехали по настоящим горам.

–Просперо!!!

Его крик эхом отразился от скал в сотнях футов внизу.

Харман стоял на крыше, пока солнце не поднялось над горизонтом на две ладони, но и тогда не сделалось теплее. Он понял, что замерзает. Эйфельбан завез его в область камня, льда и небес; все, что могло расти и зеленеть, осталось позади. Харман заглянул за край и увидел огромную ледяную реку. Глетчер – так именовалось это явление в книге, которую он когда-то сиглировал. Точно белая змея вилась между скал и заснеженных пиков, отражая слепящее солнце, морщась черными бороздами, испещренная глыбами, которые несла вниз.

С тросов над головой сыпался лед. Маховики гудели как-то по-особенному, холодно. На крыше качающейся кабины, на перекладинах лестницы и на самих тросах блестела прозрачная корка. Харман подполз к краю – руки болели, все тело била дрожь, – осторожно спустился, спрыгнул на заиндевелый балкон и, шатаясь, вошел в натопленную комнату.

Просперо грел руки у камина, где жарко пылали дрова.

Харман некоторое время стоял у стеклянных дверей, покрытых морозными узорами. Его трясло и от холода, и от гнева. Он переборол желание броситься на мага. Не хотелось очнуться на полу через десять минут, когда время так дорого.

– Просперо, – усилием воли Харман заставил себя говорить учтиво и убедительно, – я согласен сделать все, что ты от меня хочешь. Я расшибусь в лепешку, но стану тем, кем ты повелишь. Клянусь жизнью моего будущего ребенка.Только, пожалуйста, верни меня в Ардис. Моя жена ранена, возможно умирает, и я ей нужен.

– Нет, – сказал Просперо.

Харман бросился вперед. Сейчас он выбьет мозги из лысой башки старого дурака его же собственной палкой. Сейчас он…

На сей раз он не потерял сознание. Высоковольтный разряд швырнул его через комнату. Отскочив от упругой кушетки, Харман оказался на четвереньках на затейливом ковре. Перед глазами плыли алые круги. Харман зарычал и поднялся снова.

– В следующий раз останешься без ноги, – предупредил Просперо будничным, не вызывающим сомнений тоном. – Так что к женщине своей не побежишь, а поскачешь.

Харман остановился.

– Что я должен делать? – прошептал он.

– Для начала сядь… Да не туда – к столу: оттуда видно, что творится снаружи.

Харман повиновался. Стеклянные панели по большей части оттаяли; солнечный свет, отражаясь от ледяных утесов и глетчера, резал глаза. Горы здесь были еще выше: Харман никогда не видел такого скопления высочайших пиков, куда внушительнее, чем у Золотых Ворот в Мачу-Пикчу. Двухэтажная кабина двигалась вдоль высокого хребта, ледник остался слева внизу. Она с грохотом въехала в очередную башню, закачалась – Харман вцепился в край стола, – проскрежетала по льду и со скрипом двинулась дальше.

Башня осталась позади. Харман прижался к ледяному стеклу и стал смотреть, как она удаляется. В отличие от прежних, эта была не черная, а сияла на солнце серебром. Ее железные арки и перекладины блестели, как паутина в утренней росе. «Обледенела», – подумал Харман. Он посмотрел в ту сторону, куда уходили, поднимаясь, заиндевелые тросы, и увидел белоснежный склон самой поразительной горы, какую только можно вообразить… хотя нет, она превосходила всякое воображение. Западнее, над зазубренным гребнем, клубились тучи. На склоне, к которому двигалась кабина, чередовались голый камень, лед, опять камень, и наконец все венчала пирамида чистого снега и сверкающего льда. Кабина скрежетала по обледенелым тросам над хребтом, идущим восточнее этого невероятного пика. Харман видел дальше на хребте, много выше, еще одну башню – тросы от нее тянулись вверх, к самой высокой горе, а там, на немыслимо высокой вершине, стоял идеальнейший белой купол. Его поверхность золотило утреннее солнце, его центральную часть окружали четыре белые башни эйфельбана, и все это вместе покоилось на белой платформе, нависающей над вертикальными обрывами и связанной с соседними пиками по меньшей мере шестью подвесными мостами – каждый мост в сто раз выше, ýже, изящнее Золотых Ворот в Мачу-Пикчу.

– Что это за место? – прошептал Харман.

– Джомолунгма, – ответил Просперо. – Богиня – Мать Мира.

– А здание на вершине?..

– Ронгбук Пумори Чомолангма-Фэн Дудх Коси Лхоцзе-Нупцзе Кхумбу ага Гхат-Мандир хан Хо-Теп Рауза, – сказал маг. – В этих краях оно известно под именем Тадж-Мойра. Мы сделаем там остановку.

47

В ту первую промозглую ночь войниксы не полезли на Тощую скалу сотнями и тысячами. Не атаковали они и во вторую. К третьей ночи все на вершине ослабели от голода, ран, простуды, начинающегося воспаления легких. Левая рука Даэмана – та, на которой калибан откусил ему два пальца, – болела и пульсировала лихорадочным жаром, голова постоянно кружилась. Однако войниксы так и не напали.

Ада пришла в сознание на второе утро. Тело ее покрывали порезы и ссадины, правая кисть и два левых ребра были сломаны, однако угрозу для жизни представляли только сильное сотрясение мозга и отравление дымом. Ада очнулась с ужасной головной болью, сильным кашлем и смутными воспоминаниями о последних часах ардисской бойни, однако мыслила она ясно. Ровным голосом Ада перечислила друзей, чью смерть видела то ли во сне, то ли в реальности, и лишь движения глаз выдавали, что она слышит скорбную литанию Греоджи.

– Петир? – тихо спросила она, стараясь не закашляться.

– Погиб.

– Реман?

– Тоже.

– Эмма?

– Погибла вместе с Реманом.

– Пеаэн?

– Войниксы разбили ей грудь камнем. Умерла уже здесь, на Тощей скале.

– Салас?

– Убита.

– Оэллео?

– Тоже.

Перечислив еще два десятка имен, Ада вновь опустилась на грязный рюкзак, служивший ей подушкой. Лицо под сажей и кровью было белым как полотно.

Даэман – он стоял рядом на коленях, яйцо Сетебоса невидимо светилось в его рюкзаке – прочистил горло.

– Многие значимые люди уцелели, Ада, – произнес он. – С нами Боман… И Каман. Каман был одним из первых учеников Одиссея, он просиглировал все по военной истории, что сумел найти. Ламан лишился четырех пальцев на правой руке, но он здесь. Лоэс и Стоман тоже. И некоторые из тех, кого я отправлял с предупреждением в другие узлы: Кауль, Око, Эдида, Элла. Да, еще Том и Сирис.

– Хорошо, – сказала Ада и зашлась кашлем.

Том и Сирис были лучшими врачами в Ардисе.

– Правда, медицинские инструменты и лекарства мы не вывезли, – признался Греоджи.

– А что вывезли? – спросила Ада.

Греоджи пожал плечами:

– Оружие, которое было с нами, флешеттные обоймы, но мало. Одежду, кто в чем был. Несколько одеял и кусков полиэтилена – под ними мы последние три ночи прятались от дождя.

– Вы вернулись в Ардис похоронить убитых? – спросила Ада. Голос ее звучал твердо, несмотря на хрип и кашель.

Греоджи покосился на Даэмана и отвел взгляд.

– Не вышло, – хрипло ответил он. – Пробовали. Но войниксы… Там засада.

– Вам удалось вывезти из Ардис-холла еще какие-нибудь припасы? – спросила раненая.

Греоджи покачал головой:

– Почти ничего. Все погибло, Ада. Все погибло.

Ада только кивнула. Пожар уничтожил более двух тысяч лет ее семейной истории, ее фамильной гордости, однако думала она не про Ардис-холл, а про уцелевших людей, раненых, голодных, загнанных на вершину Тощей скалы.

– Что у нас с едой и питьем?

– Мы собираем дождевую воду на полиэтилен и несколько раз летали на соньере охотиться. – Греоджи явно был рад сменить тему. – В основном попадаются кролики, но вчера завалили лося. До сих пор выковыриваем из него флешетты.

– Почему войниксы нас не добили? – спросила Ада. В ее голосе сквозило лишь слабое любопытство.

– А вот это хороший вопрос, – сказал Даэман.

У него имелись кое-какие догадки, но делиться ими было рановато.

– Не то чтобы они нас боялись, – сказал Греоджи. – В лесу этих тварей тысячи две-три, а флешетт у нас хватит на несколько сотен. Они могут залезть на скалу, когда захотят. Однако не лезут.

– Вы пробовали пробиться к факс-узлу, – сказала Ада. Это был не совсем вопрос.

– Там тоже была засада. – Греоджи сощурился в голубое небо.

Впервые выдался ясный день, и все спешили просушить одежду и одеяла, расстилая их, как сигнальные полотнища, на плоской вершине Тощей скалы. Однако по-прежнему было очень холодно – никто в Ардисе не помнил такой зимы, – и все дрожали от холода в бледном утреннем свете.

– Мы проверяли, – сказал Даэман. – В соньер можно усадить двенадцать человек, вдвое больше положенного, но уже с тринадцатью искусственный интеллект машины взлетать отказывается. Она и с дюжиной туда-сюда вихляет.

– Сколько нас тут, ты сказал? – спросила Ада. – Всего пятьдесят?

– Пятьдесят три человека, – уточнил Греоджи. – Девять из них, включая тебя до сегодняшнего утра, были нетранспортабельны из-за ран или болезней.

– Теперь восемь, – твердо сказала Ада. – Получается пять рейсов. Если, конечно, войниксы не нападут, как только мы начнем эвакуацию. И если нам будет куда бежать.

– Да уж, – согласился Греоджи. – Если будет куда.

Когда Ада заснула – именно заснула, заверил Том, а не провалилась в беспамятство, – Даэман взял свой рюкзак и, опасливо держа его на вытянутых руках, подошел к самому краю скалы. Внизу сновали войниксы, Даэман видел сквозь кроны деревьев их серебристые безголовые тела и кожаные горбы. Иногда они группами целеустремленно пересекали луг под южным обрывом Тощей скалы. Никто из них не смотрел вверх.

К Даэману подошли Греоджи, Боман и темноволосая Эдида.

– Прыгать надумал? – спросил Боман.

– Нет, – ответил Даэман, – но мне интересно, есть ли у вас веревка – такая, чтобы спустить меня к войниксам, но чтобы они меня не достали?

– У нас примерно сто футов веревки, – ответил Греоджи. – Это значит, что ты повиснешь футах в семидесяти-восьмидесяти от тварей, хотя это не помешает им вскарабкаться по стене и сцапать тебя. Какого черта ты хочешь к ним спуститься?

Даэман сел на корточки и вытащил из рюкзака яйцо Сетебоса. Товарищи присели рядом и недоуменно уставились на диковину.

Не дожидаясь вопросов, Даэман сам рассказал, откуда она взялась.

–Зачем? – спросила Эдида.

Даэман вынужден был пожать плечами.

– Что-то из разряда «тогда это казалось удачной идеей».

– Мне всегда приходилось за такое расплачиваться, – сказала миниатюрная темноволосая женщина.

Даэман подумал, что ей, наверное, уже исполнилось четыре Двадцатки. Хотя посещения лазарета лишали людей старого образца внешних признаков возраста, старшие обычно были более уверенными в себе.

Даэман поместил слегка пульсирующее серебристое яйцо в небольшую трещину, чтобы не укатилось, и сказал:

– Потрогайте.

Боман решился первым. Он положил ладонь на скорлупу, словно радуясь исходящему от яйца теплу, но тут же отдернул руку как ужаленный:

– Эй, что за черт!

– Да, – кивнул Даэман. – Я испытал то же самое. Как будто эта штуковина высасывает из тебя силы, прямо из сердца. Или из души.

Греоджи и Эдида по очереди коснулись яйца и тут же отодвинулись подальше.

– Разбей эту дрянь, – сказала Эдида.

– Что, если Сетебос явится за своим яйцом? – нахмурился Греоджи. – Матери часто приходят за украденными яйцами. И при этом очень злятся. Особенно если мать – огромный мозг на руках и с желтыми глазами…

– Я об этом думал. – Даэман умолк.

– И?.. – спросила Эдида.

За несколько месяцев их знакомства она проявила себя толковой и здравомыслящей, отчасти поэтому Даэман и выбрал ее участвовать в операции «предупредим-триста-факс-узлов».

– Хочешь, я сама его разобью? – продолжала она, вставая и натягивая кожаные перчатки. – Давай проверим, как далеко мне удастся запустить эту дрянь и смогу ли я попасть по войниксу?

Даэман закусил губу.

– Мы точно не хотим, чтобы оно проклюнулось на Тощей скале, – заявил Боман. Он вытащил арбалет и навел его на млечное яйцо. – Судя по тому, что ты рассказал про его маму-папу, даже мелкий детеныш может убить нас всех.

– Погодите, – сказал Даэман. – Оно еще не проклюнулось. Может, холод и не убил его, но замедлил созревание… или как там у чудовищ называется срок высиживания яиц… Сначала я хотел бы провести один опыт.

Они полетели на соньере, отключив защитное поле. Греоджи управлял, Боман с Эдидой стояли на коленях в кормовых нишах, держа наготове винтовки.

Войниксы копошились под деревьями на дальнем конце луга, меньше чем в ста ярдах от скалы. Машина зависла в ста футах над землей, выше, чем может прыгнуть войникс.

– Ты уверен? – спросил Греоджи. – Они куда проворнее нас.

Боясь, что голос предательски дрогнет, Даэман просто кивнул.

Соньер пошел вниз, Даэман выпрыгнул. Соньер тут же поднялся вертикально, словно клетка подъемника.

За спиной у Даэмана висела заряженная винтовка, но снял он рюкзак и немного вынул яйцо Сетебоса, стараясь не касаться голыми руками скорлупы. Даже под ярким солнцем яйцо светилось, как радиоактивное молоко.

Даэман пошел к войниксам в дальнем конце луга, протягивая им яйцо, словно подарок. Они явно наблюдали за ним через инфракрасные датчики в металлической груди. Некоторые поворачивались, чтобы держать его в поле зрения сенсоров. Еще войниксы появлялись из леса и замирали по краю луга.

Даэман глянул вверх, на соньер, парящий в шестидесяти футах над головой; Эдида и Боман застыли в нишах с винтовками. Однако он знал, что войниксы бегают со скоростью больше шестидесяти миль в час. Если они бросятся на него, соньер не успеет спуститься за ним, а если войниксы ринутся скопом, то никакое огневое прикрытие его не спасет.

Он шагал вперед; яйцо Сетебоса наполовину торчало из рюкзака, словно подарок на Двадцатку из праздничной упаковки. Раз оно шевельнулось и засветилось ярче – Даэман от неожиданности едва не выронил ношу и еле-еле удержал ее за грязную рваную ткань рюкзака. Он был так близко к войниксам, что почти обонял запах ржавчины и засаленной кожи.

Он со стыдом понял, что ноги и руки у него немного дрожат. «Мне просто не хватило ума придумать другой выход», – подумал он. Однако другого выхода не было. Тяжелое состояние многих уцелевших и угроза смерти от голода и жажды не оставили ему иного пути.

В пятидесяти футах от первой группы из тридцати с чем-то войниксов Даэман поднял яйцо Сетебоса, как талисман, и двинулся прямо на них.

Тридцать футов… Войниксы попятились в лес.

Даэман ускорил шаг, почти побежал. Войниксы отступали со всех сторон.

Боясь споткнуться и разбить яйцо (воображение рисовало тошнотворную картину, как скорлупа хрустит, из нее на дюжинах лапок и отростков выползает маленький Сетебос и прыгает ему в лицо), Даэман заставлял себя бежать к отступающим войниксам.

Войниксы упали на четвереньки и бросились врассыпную – сотнями, как испуганные травоядные от хищника на доисторической равнине. Даэман бежал, пока не иссякли силы.

Тогда он упал на колени, прижимая к груди рюкзак. Яйцо беспокойно заворочалось, принялось вытягивать из него энергию. Даэман отпихнул ядовитую мерзость от себя и поставил рюкзак на землю.

Греоджи приземлил соньер.

– Боже мой, – повторял лысый пилот. – Боже мой.

Даэман кивнул:

– Отвези меня назад, к подножию Тощей скалы. Я подожду с яйцом, а ты спусти всех, кто в силах дойти до факс-павильона. Я пойду впереди. Ты тем временем погрузишь на борт ослабших и раненых и полетишь за нами.

– Что… – начала Эдида и, осекшись, покачала головой.

– Да, – сказал Даэман. – Я просто вспомнил вмерзших в лед войниксов в Парижском Кратере. Лед захватил их бегущимиот Сетебоса.

Соньер полетел обратно к Тощей скале в шести футах над землей. Даэман сидел на краю диска с рюкзаком на коленях. Войниксов не было ни на лугу, ни среди деревьев.

– Куда мы собираемся факсировать? – спросил Боман.

– Не знаю, – устало ответил Даэман. – Я решу это по пути к узлу.

48

– Тебе понадобится термоскин, – сказал Просперо.

– Зачем? – рассеянно спросил Харман.

Он смотрел через прозрачные створки на прекрасный тройной купол и мраморные арки Тадж-Мойры. Кабина громко клацнула и встала на площадку юго-восточной башни эйфельбана – одной из четырех, высящихся по углам огромной мраморной платформы, которая удерживала эту великолепную постройку на вершине Джомолунгмы. Харман прикинул, что высота башни примерно тысяча футов, а высота белоснежного здания, увенчанного куполом-луковицей, – раза в полтора больше.

– Высота здесь восемь тысяч восемьсот сорок восемь метров, – сказал маг. – Скорее вакуум, чем воздух. Температура на солнце – минус тридцать градусов по Фаренгейту[42]. Скорость этого ласкового ветерка – пятьдесят узлов. В шкафу у кровати есть синий термоскин. Ступай надень его. Твоя верхняя одежда и обувь тоже понадобятся. Крикни, когда наденешь осмотическую маску: мне надо понизить давление внутри кабины, прежде чем открывать дверь с антресоли.

Спускаясь в лифте на тысячу футов вниз, Харман рассматривал перекладины, арки, распорки сооружения – и невольно улыбался. Секрет белизны этой башни оказался прост и прозаичен: белая краска по темному железу, из которого состояли прочие постройки эйфельбана. Лифт и вся башня так содрогались под напором ревущего ветра, что краска должна была бы облупиться даже не за годы, а за месяцы или недели. Харман попытался вообразить бригаду маляров, постоянно красящих башню, потом отбросил эту глупую мысль.

Он во всем повиновался магу, ибо это позволит выбраться из кабины-тюрьмы. Где-нибудь в безумном храме, или дворце, или гробнице, или что там это еще, на вершине безумно высокой горы, он найдет способ вернуться к Аде. Если Ариэль может факсировать без узлов и павильонов, сумеет и он. Как-нибудь.

Харман вслед за Просперо прошел от лифта через широкую площадь из красного песчаника и белого мрамора к парадному входу увенчанного куполом здания. Ветер угрожал сбить его с ног, но почему-то льда на мраморе и песчанике не было.

– А маги что, не мерзнут и не нуждаются в воздухе? – крикнул он в спину старику в развевающейся голубой мантии.

– Нисколько, – ответил маг; реактивные струи ветра сдували вбок его мантию и трепали седые пряди на почти лысой голове. – Одно из преимуществ старости! – крикнул он, перекрывая рев ветра.

Харман свернул вправо, выставив руки против ветра, и приблизился к низкой, не выше двух футов, мраморной ограде, которая шла вокруг площади, как скамейка вокруг катка.

– Куда ты? – окликнул маг. – Осторожнее!

Харман подступил к самому краю и глянул вниз.

Позже, изучая карты, Харман поймет, что смотрел с горы, именуемой Чомолангма-Фэн, или Чжумуланма-Фэн, или Хо-Темпа Чини-ка-Рауза, или Эверест (в зависимости от возраста и происхождения документа), на земли Тибета, или Китая, или Девятого Царства хана, как их некогда называли, раскинувшиеся на сотни миль к северу.

А главное – и это проняло его по-настоящему, – шестью миляминиже.

Тадж-Мойра был, по сути, песчаниково-мраморным городским кварталом, нахлобученным на вершину Богини – Матери Мира, словно поднос, насаженный на острый камень, словно бумажный лист, надетый на штырь. То, как он держался на бакикарбоновых консолях, было почти невероятно: так мог бы похваляться своей инженерной смекалкой какой-нибудь юный бог.

Стоя у мраморных «перил» высотой два фута и шириной десять дюймов, Харман глядел с высоты почти двадцать девять тысяч футов, и ветер дул в спину, пытаясь спихнуть его в бесконечную пустоту. Позже карты сообщат ему названия гор к востоку и западу от ледника Ронгбук, расскажут о бурых китайских долинах, уходящих за горизонт и дальше, но сейчас это не имело значения. Отчаянно размахивая руками, чтобы удержаться под натиском ветра, Харман смотрел внизс шестимильной высоты – с выступающей площадки!

Он встал на четвереньки и пополз к белой гробнице-храму и магу. Футах в тридцати перед огромным входом торчала из мраморных плит небольшая – футов пять – острая глыба, увенчанная тридцатидюймовой ледяной пирамидкой. На глазах у Просперо – тот еле заметно улыбался, скрестив руки на груди, – Харман обхватил декоративный камень и, цепляясь за его шероховатости, кое-как поднялся на ноги. Так он и стоял, обнимая глыбу, положив подбородок на ледяную верхушку, боясь обернуться на крохотную ограду и головокружительный обрыв, чтобы желание броситься к этой ограде и спрыгнуть не пересилило все остальные чувства. Он закрыл глаза.

– Так и простоишь тут весь день? – спросил маг.

– Я мог бы, – ответил Харман, не открывая глаз. Еще через минуту он прокричал в реве ветра: – Что это за камень? Символ какой-нибудь? Памятник?

– Это вершина Джомолунгмы, – сказал Просперо.

Маг повернулся и вошел под изящную арку сооружения, которое называл Ронгбук Пумори Чомолангма-Фэн Дудх Коси Лхоцзе-Нупцзе Кхумбу ага Гхат-Мандир хан Хо-Теп Рауза. Харман заметил на входе полупроницаемую мембрану. Легкая рябь, пробежавшая по ней от прикосновения мага, лишний раз подтвердила, что сейчас он имеет дело не с голограммой.

Несколько минут спустя, по-прежнему обнимая глыбу-вершину, когда маска и капюшон термоскина почти полностью обледенели из-за шквального ветра со снегом, бьющего в тело, словно ледяные снаряды, Харман задумался, что в здании за мембраной, возможно, намного теплее.

Последние тридцать футов он уже не прополз, а прошел – правда, сгорбившись, опустив лицо и повернув ладони вниз на случай, если придется ползти.

Под куполом было одно огромное помещение. Мраморные ступени поднимались к череде антресолей, соединенных между собой такими же лестницами и опоясывающих купол на сотнях и сотнях уровней, на сотнях этажей, пока туман и расстояние не скрывали его вершину. То, что из кабины походило на дырочки, прорезанные в белом мраморе для украшения, оказалось сотнями плексигласовых окон. Свет из них медленно ползущими квадратами, прямоугольниками и трапециями падал на тома в богатых переплетах.

– Как думаешь, сколько тебе потребуется, чтобы все это просиглировать? – спросил Просперо, опершись на посох и обводя взором бесчисленные антресоли.

Харман раскрыл было рот, но тут же захлопнул его. Недели? Месяцы? Даже если просто проходить от фолианта к фолианту, класть ладонь на обложку и, увидев, как золотые буквы потекли по руке, сразу ее отдергивать, на овладение библиотекой уйдут годы. В конце концов он произнес:

– Ты говорил, функции не работают ни на эйфельбане, ни поблизости. Что, правила изменились?

– Посмотрим, – ответил маг.

Он двинулся дальше, стуча посохом по белому мрамору, и звук этот отдавался по всему акустически безупречному куполу.

Здесь былотепло. Харман стянул перчатки и капюшон термоскина.

Внутреннее пространство под куполом делилось на отдельные закутки, не совсем комнаты, лабиринтом белых мраморных экранов. Они имели высоту всего восемь футов и не составляли настоящей преграды для глаз, поскольку состояли из ажурной резьбы с бесчисленными отверстиями в форме овалов, сердечек и листьев. Харман обратил внимание, что стены вокруг основания купола до первой антресоли – приблизительно футов сорок – сплошь покрыты резными изображениями цветов, лоз, изысканных и невозможных растений, расцвеченных инкрустацией из самоцветных камней. Такие же камни украшали сотни мраморных перегородок, сквозь путаницу которых Просперо куда-то его вел. Харман приложил ладонь к одной из них и понял, что, куда бы ни поместил руку, она накроет два или три орнаментальных элемента, а под пальцами будет несколько драгоценных камней. Некоторые цветы были площадью в квадратный дюйм и содержали десятки крошечных вставок.

– Что это за камни? – спросил он.

Люди старого образца любили украшать себя побрякушками, но прежде Харман как-то не задумывался, откуда роботы-сервиторы их достают.

– Эти… камни… – сказал Просперо, – включают яшму, агат, лазурит, гелиотроп и сердолик. Например, на этот крохотный листок гвоздики, которого я сейчас коснулся, пошло тридцать пять разновидностей сердолика. Видишь?

Харман видел. Ему понемногу становилось дурно от окружающего великолепия. По западной стене ползли трапеции света, и мрамор, инкрустированный тысячами самоцветов, сиял, переливался, искрился под солнцем.

– Что это за место? – Харман заметил, что начал говорить шепотом.

– Здание возводилось как мавзолей… гробница, – сказал маг, поворачивая за новую мраморную перегородку.

Он так уверенно шел к центру огромного сооружения, как если бы на полу были нарисованы желтые указательные стрелки, и остановился перед сводчатым входом в прямоугольное помещение в середине лабиринта из сотен перегородок.

– Можешь прочесть, что здесь написано, Харман из Ардиса?

Харман всмотрелся в вырезанные на мраморе причудливые, витиеватые буквы. Они совсем не походили на сочетания прямых черточек из привычных книг, однако, приглядевшись, он узнал стандартный английский.

– Читай вслух, – сказал маг.

– «Вступи с благоговением в усыпальницу Защитника Земли, Властителя Азии хана Хо-Тепа и его возлюбленной жены Лиас Ло Амумджии, обожаемой по всему свету. Она покинула сей бренный мир в четырнадцатую ночь месяца Раджаб-Септем в год ханства девятьсот восемьдесят седьмой. Она и ее господин обитают теперь на звездных небесах и смотрят на тебя, вошедший под эти своды».

– И что думаешь? – спросил Просперо, стоя под затейливой аркой и закрывая собою вход.

– Ты про надпись или про место?

– И про то, и про другое, – ответил старец.

Харман потер подбородок и щеки, на которых уже пробивалась щетина:

– Ну, место какое-то…неправильное. Слишком большое. Слишком богатое. Все здесь чересчур. Разумеется, не считая книг.

Просперо расхохотался. Эхо многократно повторило его смех.

– Согласен с тобою, Харман из Ардиса. Это здание было украдено: замысел, оформление, инкрустации, шахматный узор во дворе… Украдено все, кроме библиотеки и антресолей – их шестью веками позже разместил здесь Раджахар Молчаливый, дальний потомок грозного хана Хо-Тепа. Хан приказал воспроизвести Тадж-Махал, увеличив его более чем в десять раз. То древнее здание было истинным свидетельством любви. Хан повелел сровнять его с землей, желая, чтобы в веках остался лишь этот мавзолей. Так что перед нами скорее памятник дурной тяге к излишествам, нежели чему-либо еще.

– Какое… интересное местоположение, – глухо сказал Харман.

– Да уж, – согласился Просперо, засучивая голубые рукава. – С недвижимостью всегда так, и в наши дни, и во дни Одиссея: главное – местоположение, местоположение, местоположение. Идем.

И они вошли в центр лабиринта, на мраморную площадку примерно сто на сто ярдов, посередине которой Харман увидел, как ему показалось, зеркальный пруд. Посох Просперо гулко стучал о мрамор, пока они двигались к середине.

Это был не пруд.

– Господи Исусе! – воскликнул Харман и отпрянул от края.

Перед ними была пустота. Слева глаз едва различал отвесный северный склон горы, но ниже, примерно в сорока футах от пола, парил над ледником в шести милях внизу саркофаг из хрусталя и стали. В саркофаге лежала обнаженная женщина. Беломраморная винтовая лестница спускалась на уровень саркофага, последняя ступенька висела как будто над пустотой.

«Не может быть, чтобы над пустотой», – подумал Харман. Из отверстия в полу не вырывался ураганный горный ветер, не слышно было даже его рева. Саркофаг явно стоял начем-то. Прищурившись, Харман разглядел треугольные грани, сетку почти невидимых линий. Пол и стены погребальной камеры состояли из невероятно прозрачного пластика, хрусталя либо стекла. Но почему он не заметил ни саркофага, ни лестницы из подъезжающей кабины или…

– Усыпальницу нельзя увидеть снаружи, – вполголоса произнес Просперо. – Ты уже посмотрел на женщину?

– На возлюбленную Лиас Ло Амумджию? – спросил Харман, которому вовсе не хотелось пялиться на голый труп. – Ту, что покинула сей бренный мир хрен знает когда? И где хан? Завел себе отдельные хрустальные апартаменты?

Старец рассмеялся:

– Хан Хо-Теп и его обожаемая Лиас Ло Амумджия, дочь Амумджи, цезаря Срединной Африканской империи, – та еще стерва и гарпия, можешь мне поверить, Харман из Ардиса, – были выброшены за борт, не пролежав здесь и двух столетий.

– Выброшены за борт? – переспросил Харман.

– Идеально сохранившиеся тела бесцеремонно швырнули с той самой стены, откуда ты любовался видами полчаса назад, – сказал Просперо. – Выкинули, словно вчерашний мусор с палубы грузового парохода. Преемники хана, все более и более жалкие, желали лежать здесь вечность… которая длилась, пока очередной наследник не забирал мавзолей себе.

Харман легко мог это представить.

– Но четырнадцать веков назад картина изменилась, – продолжал Просперо, вновь обратив голубые глаза к саркофагу из дерева и стекла глубоко под ними. – Эта женщина была воистину любима кем-то могущественным и пролежала нетронутой тысячу четыреста лет. Приглядись к ней, Харман из Ардиса.

До сих пор Харман смотрел в общем направлении саркофага, стараясь не вглядываться в тело. На его вкус, женщина была слишком голой, слишком молодой для покойницы. Кожа – кровь с молоком, груди слишком заметные – розовые соски отчетливо видны даже с расстояния в сорок футов, черная запятая коротко стриженных волос на белой атласной подушке, и еще одна запятая – пышный темный треугольник в паху… темные брови, широкий рот, решительные черты лица даже издали казались почти… знакомыми.

– Господи Исусе! – снова воскликнул Харман, на сей раз так громко, что эхо прокатилось под куполом, отразившись от белого мрамора и книжных антресолей.

Она была моложе… намного моложе… волосы черные, а не седые, тело крепкое и юное, а не в морщинах и складках, которые Харман видел под обтягивающим термоскином, однако та же сила в лице, те же острые скулы, тот же дерзкий размах бровей и волевой подбородок. Сомнений не оставалось.

Это была Сейви.

49

– Куда же все подевались? – спрашивает быстроногий Ахиллес, сын Пелея, шагая вслед за Гефестом по зеленой вершине Олимпа.

Белокурый мужеубийца и главный искусник богов идут по берегу Кальдерного озера от чертогов Целителя к Великому чертогу собраний. Все другие постройки с белыми колоннами выглядят темными и покинутыми. В небе ни одной колесницы. Никто не гуляет по мощеным дорожкам, озаренным низкими желтоватыми лампами, про которые Ахиллес замечает, что это не факелы.

– Я же тебе говорил, – произносит Гефест. – Кот из дома – мыши в пляс. Почти все сейчас на Земле Илиона играют последний акт вашей Троянской войнушки.

– И как там дела? – интересуется Ахиллес.

– Тебя нет, Гектора убить некому, троянцы лупят твоих мирмидонцев, а равно ахейцев, аргивян и прочих-как-их-там.

– Агамемнон и его люди отступают? – спрашивает Ахиллес.

– Ага. В последний раз, когда я заглядывал в голографический пруд Великого чертога – а это было считаные часы назад, перед тем как нелегкая понесла меня чинить эскалатор, – Агамемнон провалил очередное наступление, и ахейцы бежали к заградительным рвам перед черными кораблями. Гектор готовился к вылазке. По большому счету все сводилось к тому, чья команда небожителей пересилит. По всему, нашим крутым стервам Афине с Герой даже с помощью Посейдона, колеблющего землю города (а уж это он умеет, хлебом его не корми, дай поколебать что-нибудь), не удалось взять верх над защитниками Трои: Аполлоном, Аресом и коварной Афродитой с ее подружкой Деметрой. А военачальник из Агамемнона говенный.

Быстроногий молча кивает. Отныне его судьба связана с Пентесилеей, а не с воинством Агамемнона. Ахиллес надеется, что его мирмидонцы поступят как надо: если получится – унесут ноги, если придется – сложат головы на поле брани. С тех пор как Афина (или Афродита в ее обличье, как несколько дней назад уверяла богиня мудрости) убила его любезного Патрокла, сердце Ахиллеса желало лишь мести бессмертным. Теперь, хоть он и знает, что причина в ароматической магии Афродиты, у него две цели: вернуть к жизни любимую Пентесилею и убить ненавистную Афродиту. Сам того не замечая, Ахиллес поправляет богоубийственный кинжал на поясе. Если Афина сказала правду – а он ей верит, – этот клинок из квантово-смещающей стали убьет и Афродиту, и любого олимпийца, вставшего на его пути, в том числе хромоногого Гефеста, если тот вздумает улизнуть или поступить наперекор.

Гефест ведет Ахиллеса на стоянку перед Великим чертогом собраний, где выстроились в ряд десятки золотых колесниц, металлические шланги тянутся от них под землю, к некоему зарядному устройству. Гефест забирается в безлошадную повозку и зовет Ахиллеса за собой.

– Куда мы направляемся? – недоверчиво спрашивает Ахиллес.

– Я тебе говорил, навестим одну небожительницу, которой, возможно, известно, где сейчас Зевс.

– Почему не прямо к Зевсу? – спрашивает Ахиллес, не двигаясь с места.

Тысячи раз он ездил на колесницах, но никогда еще не летал, как боги, которых часто видел над Илионом. Не то чтобы эта идея его пугала, но все-таки он не спешит покинуть надежную землю.

– Есть технология, известная только Зевсу, которая прячет его от всех моих сенсоров и шпионских устройств, – объясняет Гефест. – Кто-то ее активировал, хотя чует мое сердце, это был не сам бог богов, а его благоверная.

– Кто из бессмертных покажет нам, где он прячется? – спрашивает Ахиллес.

Песчаный ураган разбушевался; молнии и статические разряды вспыхивают в сотне футов над ними, там, где планетарный шторм порывами налетает на защитное поле Олимпа – эгиду Зевса.

– Никта, – говорит хромоногий.

– Ночь? – повторяет Ахиллес.

Быстроногий мужеубийца, конечно, слышал имя дочери Хаоса, одного из первых разумных существ, явившихся из пустого зияющего пространства, которое было в начале времен, когда изначальные боги помогли отделить мрак Эреба от сине-зеленого порядка Геи-Земли. Однако ни в одном известном ему городе Греции, Азии или Африки не поклонялись таинственной Никте-Ночи. Легенды гласили, что Никта – в одиночку, без какого-либо бессмертного оплодотворителя, – родила Эриду (Распрю), Мойр (Судьбы), Гипноса (Сон), Немезиду (Возмездие), Танатоса (Смерть) и Гесперид.

– Я думал, Ночь – это персонификация, – добавляет Ахиллес. – Или просто хрень собачья.

Кузнец ухмыляется:

– Даже персонификация или хрень собачья обзаводится телесной оболочкой в дивном новом мире, созданном при участии постлюдей, Просперо и Сикораксы. Ну что, едем? Или мне пока квитировать в лабораторию и насладиться… э-э-э… прелестями твоей спящей красавицы?

– Ты знаешь, что в таком случае я разыщу тебя и убью, – спокойно, без угрозы обещает герой.

– Знаю, – соглашается Гефест. – Потому и спрашиваю последний раз: залезешь ты в эту гребаную колесницу или нет?

Они летят на юго-восток вокруг доброй половины колоссального марсианского шара, хотя Ахиллес не знает, что смотрит вниз на Марс или что это шар. Зато он знает, что вряд ли согласится повторить крутой подъем над олимпийским Кальдерным озером через эгиду в ревущий пыльный шторм за четверкой коней, возникших из ниоткуда при взлете, и долгий полет сквозь яростный ветер и слепящую бурю. Ахиллес цепляется за деревянный и бронзовый край колесницы, изо всех сил стараясь не зажмуриться. По счастью, силовое поле колесницы – не то уменьшенная копия эгиды, не то разновидность невидимых щитов, какими боги укрываются в бою, – защищает обоих от песка и ветра.

Они поднимаются над пыльной бурей, над ними черная ночь, ярко горят звезды, а по небу несутся два маленьких спутника. К тому времени, когда колесница пересекает линию трех огромных вулканов, песчаный ураган остается на севере, и черты планетарного ландшафта проступают в отраженном сиянии звезд.

Ахиллес, разумеется, знает, что жилище богов на Олимпе расположено в собственном непонятном мире (еще бы не знать после восьми месяцев сражений на красных равнинах за Бран-дырой, как называли ее союзники-моравеки, у берегов теплого, лишенного приливов северного моря, совсем не похожего на земные), однако он не подозревал, что мир Олимпа окажетсянастолько большим.

Они летят над бесконечным затопленным каньоном, и темноту нарушают лишь отраженный звездный свет на воде и несколько подвижных огоньков во многих лигах внизу, – по словам Гефеста, это фонари на баржах маленьких зеленых человечков. Не видя причин выспрашивать подробности, Ахиллес удовлетворяется услышанным.

Внизу проносятся голые, а потом лесистые горные хребты и бесчисленные круглые углубления (бог огня называет их кратерами) – неровные, выветрелые, кое-где поросшие деревьями; в некоторых поблескивают озера. В лунном и звездном свете четко вырисовываются их острые крутые борта.

Повозка взмывает выше, свист ветра вокруг мини-эгиды стихает, и Ахиллес вдыхает чистый воздух, производимый самой машиной. Содержание кислорода настолько высоко, что он слегка пьянит.

Гефест называет некоторые скалистые, горные и долинные элементы рельефа далеко внизу – на взгляд Ахиллеса, совсем как скучающий лодочник, когда тот объявляет остановки на реке.

– Долина Шалбатана, – говорит бессмертный. И несколько минут спустя: – Жемчужная равнина. Земля Меридиана. Сабейская Земля. Вон та чащоба на севере носит имя Скиапарелли, предгорья прямо перед нами называются Гюйгенс. А сейчас поворачиваем на юг.

Запряженная четверкой горячих, слегка просвечивающих коней колесница не просто поворачивает, а ложится набок на вираже. Ахиллес судорожно вцепляется в край, хотя, по его ощущению, дно повозки невероятным образом по-прежнему остаетсявнизу.

– А это что? – спрашивает он через несколько минут, глядя на огромное круглое озеро на юге.

Колесница начинает снижаться, и, хотя здесь пыльной бури нет, вокруг опять завывает ветер.

– Бассейн Эллада, – бурчит бог огня. – Тысяча четыреста миль в поперечнике. Больше, чем диаметр Плутона.

– Плутона? – переспрашивает Ахиллес.

– Это долбаная планета, неграмотная ты деревенщина! – рявкает Гефест.

Ахиллес разжимает побелевшие пальцы, освобождая руки. Он думает поднять бессмертного калеку над головой, переломить ему спину о колено и сбросить труп с колесницы. Затем смотрит на горные пики, на черные долины внизу и решает подождать – пусть карлик сперва посадит машину. Темное озеро заполняет весь горизонт на юге. Колесница пересекает дугу северного побережья и, снижаясь, летит над водой, озаренной сиянием звезд. На глазах Ахиллеса то, что с высоты нескольких миль казалось круглым озером, превратилось в маленький круглый океан.

– Глубина здесь – от двух до четырех миль, – сообщает кузнец, как будто его кто-нибудь спрашивал или слушал. – Вон те реки, текущие с востока, называются Дао и Гармахис. Поначалу мы собирались поселить на здешних тучных равнинах пару-тройку миллионов людей старого образца, пусть, мать их за ногу, плодятся и размножаются, но так и не удосужились повернуть сюда луч и расфаксировать всех закодированных. Честно говоря, Зевс и другие попросту забыли прежнюю, небожественную жизнь – она кажется всем нам сновидением. Вдобавок Зевсу и без того хватало забот: пришлось бороться с родителями, бессмертными первого поколения – Кроном и его сестрой-женой Реей, – и сбросить обоих через бран-дыру в Тартар.

Прочистив горло, Гефест нараспев, точно аэд, читает голосом, который, на слух Ахиллеса, звучит так, будто кто-то перепиливает лиру ржавым клинком:

Теперь справа и слева от них лишь темные воды, скалистые берега с невообразимой быстротой исчезли за горизонтом. На юге возникает одинокий скалистый остров.

– Зевс только потому выиграл войну, – продолжает Гефест, – что вернулся к пробивающим бран-дыры постчеловеческим машинам на орбите Земли (я имею в виду настоящую Землю, а не вашу трахнутую терраформированную подделку) и вызвал Сетебоса с его яйцерожденным племенем, дабы сразиться с легионами Крона. Сторукие чудовища с их энергетическим оружием и алчной страстью высасывать ужас из грязи одержали победу, а вот отделаться от этих тварей после войны оказалось труднее, чем вывести со штанов пятна дерьма. Да и потом, один из долбаных отпрысков рода титанов, Япетов мальчишка, Прометей, оказался двойным агентом. Плюс на четыреста двадцать четвертом году войны из бран-дыры явился клонированный в лаборатории стоглавый монстр Тифон. Вот это надо было видеть. Помню день, когда…

– Еще не прилетели? – перебивает Ахиллес.

– Остров, – бормочет Гефест во время спуска, – имеет более восьмидесяти ваших лиг в длину и кишит чудовищами.

– Чудовищами? – переспрашивает Ахиллес.

Героя мало занимают подобные глупости. Он хочет узнать, где Зевс, чтобы тот приказал Целителю раскрыть чудесные баки для царицы амазонок, и получить свою Пентесилею живой и невредимой. Все остальное не имеет значения.

– Чудовищами, – повторяет бог огня. – Первые дети Урана и Геи получились демоническими уродами. Зато могучими. Зевс разрешил им жить здесь, а не мучиться вместе с Кроном и Реей в тартарном измерении. Среди них есть и три детеныша Сетебоса.

Ахиллесу это все неинтересно. Он смотрит на растущий остров и замечает на утесе посередине огромный темный замок. В редких окнах между отвесными каменными плитами пляшут оранжевые всполохи: можно подумать, крепость объята пожаром.

– На острове, – бубнит Гефест, – обитают еще и последние циклопы. А также эринии.

– И фурии здесь? – спрашивает Ахиллес. – Я думал, они тоже миф.

– Нет, они не миф. – Бог-калека разворачивает повозку и направляет коней на открытое ровное пространство у подножия замка; вокруг завиваются и клубятся темные тучи, в долинах с обеих сторон шевелятся странные тени. – Когда их выпускают, они до конца вечности преследуют и карают грешников. Это воистину «во тьме приходящие», со змеями в волосах, с багровыми глазами, льющими кровавые слезы.

– Давай уже сажай, – говорит быстроногий.

Повозка плавно садится у подножия колоссальной статуи на громадном уступе черного камня. Деревянные колеса скрипят, кони исчезают. Гаснет загадочная мерцающая панель, с помощью которой искусник управлял колесницей.

– Идем, – зовет Гефест и ведет Ахиллеса к широкой и на первый взгляд нескончаемой лестнице по дальнюю сторону изваяния.

Бессмертный приволакивает на ходу больную ногу.

Ахиллес не в силах оторвать взгляд от грозной скульптуры. Она изображает могучего мужчину не ниже трехсот футов ростом, держащего на плечах земную и небесную сферы.

– Это Япет, – предполагает Ахиллес.

– Нет, Атлант, – рычит бог огня. – Причем собственной персоной. Старик закоченел здесь навеки.

И вот последняя, четырехсотая ступень. Впереди вздымается черная твердыня. Башенки, шпили, фронтоны прячутся в клубящихся облаках. Гефест указывает на две створки высотой пятьдесят футов и на таком же расстоянии друг от друга.

– Здесь каждый день проходят Никта и Гемера, День и Ночь, – шепчет он. – Одна входит, другая выходит, вместе им быть нельзя.

Ахиллес смотрит на беззвездное небо и черные тучи:

– Так мы, значит, не вовремя. Зачем нам твоя Гемера? Сам же говорил, у нас дело к Ночи.

– Терпение, сын Пелея, – ворчит Гефест. Судя по виду, бог нервничает. Он косится на маленькую выпуклую машинку у себя на запястье. – Эос должна взойти… прямо сейчас.

Восточная кромка черного берега на миг озаряется золотым светом и тут же гаснет.

– Солнечные лучи не проникают сквозь поляризованную эгиду острова, – шепчет Гефест. – Но снаружи уже почти утро. Через несколько секунд над реками Дао и Гармахис и над восточными обрывами Бассейна Эллады покажется солнце.

Ахиллеса ослепляет внезапная вспышка. Он слышит лишь, как одна створка железных дверей с грохотом захлопывается, другая, скрипнув, распахивается. Когда к нему возвращается зрение, обе створки уже закрыты и перед ним возвышается Ночь.

Сын Пелея и морской богини Фетиды, всегда благоговевший перед Афиной, белорукой Герой и прочими богинями, впервые в жизни чувствуетужас перед бессмертным существом. Гефест уже рухнул на колени, почтительно склонив голову перед кошмарным явлением, но Ахиллес принуждает себя оставаться на ногах. Однако он вынужден перебороть отчаянное желание сорвать со спины тяжелый щит и укрыться за ним, выставив перед собой богоубийственный кинжал. Не зная, сражаться или бежать, он выбирает нечто среднее – уважительно склоняет голову.

Конечно, боги способны принимать любой размер (Ахиллес никогда не слышал о законах сохранения массы и энергии, поэтому даже не задавался вопросом, как бессмертные их обходят), но чаще всего их устраивает рост около девяти футов: довольно, чтобы смертные чувствовали себя беспомощными детьми, и в то же время не нужно укреплять кости ног или неуклюже переваливаться даже в собственных олимпийских чертогах.

Пятнадцатифутовая Ночь-Никта окутана клокочущей мглой и многочисленными слоями черной прозрачной ткани; полосы темной материи разной длины не то накрывают лицо подобием вуали, не то образуют само лицо, похожее на вуаль в складках. Трудно поверить, но ее черные глаза отчетливо видны сквозь покрывало и клубящийся туман. Прежде чем потупиться, Ахиллес успевает заметить огромную грудь, словно готовую напитать мраком весь мир. Бледны только ее узкие, длинные, но очень крепкие пальцы, словно сделанные из отвердевших лунных лучей.

Ахиллес замечает, что Гефест говорит нараспев:

– Фимиам, головни… Буду я Ночь воспевать[44], что людей родила и бессмертных. Внемли, блаженная, в звездных лучах, в сиянии синем! Внемли! Отрадны тебе тишина и сон безмятежный, ты, о веселая, добрая, праздники любишь ночные, мать сновидений, ты гонишь заботы и отдых приносишь. Все тебя любят, дарящую сон, колесницы хозяйку…

– Довольно, – прерывает богиня. – Если я захочу послушать орфический гимн, я перенесусь через время. Как ты посмел, бог огня, привести в Элладу и сумрачные чертоги Ночи жалкого смертного?

Ахиллес содрогается при звуках ее голоса. Они похожи на грохот прибоя у скал, но все равно чудом складываются во внятные слова.

– О та, чья природная сила разделяет природные дни, – продолжает раболепствовать Гефест, не поднимая головы и не вставая с колен, – сей смертный есть отпрыск бессмертной Фетиды и полубог на своей конкретной Земле. Это Ахиллес, сын Пелея, и молва о его подвигах…

– Я знаю Ахиллеса, Пелеева сына, и наслышана про его подвиги. Разоритель городов, женонасильник и мужеубийца, – произносит Ночь голосом бушующего прибоя. – Что заставило тебя, искусник, привести этого… вояку… к дверям моего жилища?

Ахиллес решает, что пора заговорить.

– Мне надо увидеть Зевса, богиня.

Темный призрак поворачивается в его сторону. Кажется, будто Ночь не стоит, а парит и ее большегрудая фигура движется без всякого трения. Вокруг курятся и дымятся густые тучи. Окутанное вуалью или похожее на вуаль лицо склоняется, глаза чернее черного пристально смотрят на человека.

– Тебенадо увидеть Громовержца, бога богов, Пеласгийского Зевса, Владыку десяти тысяч храмов и Додонского святилища, отца богов и людей, Зевса-Тучегонителя, которому все подвластно?

– Да, – говорит Ахиллес.

– Зачем? – спрашивает Никта.

На этот раз отвечает Гефест:

– Ахиллес желает поместить в баки Целителя смертную женщину, о Праматерь первого черного неоплодотворенного яйца. Он хочет попросить Зевса, чтобы тот приказал Целителю воскресить царицу амазонок Пентесилею.

Богиня смеется. Если ее речь была подобна грохоту волн о скалы, то смех напоминает Ахиллесу завывание зимнего ветра над Эгейским морем.

– Пентесилею? – посмеиваясь, говорит облаченная в черное богиня. – Безмозглую, белокурую, большегрудую лесбийскую телку? Во имя всех миллионов Земель, зачем тебе возвращать к жизни эту мужиковатую бабу, Пелеев сын? В конце концов, я сама видела, как ты насадил ее вместе с конем на отцовское копье, будто шашлык на вертел.

– У меня нет выбора, – отвечает Ахиллес. – Я ее полюбил.

Ночь усмехается снова:

–Полюбил? Ахиллес, который тащит в постель и рабынь, и плененных царевен, и похищенных цариц без разбора с такой же легкостью, как другие едят маслины, только косточки выплюнутые летят? Ты полюбил?

– Во всем виноваты духи́ Афродиты с феромонами, – вставляет Гефест, не поднимаясь с колен.

Богиня обрывает смех:

– Номер?

– Номер девять, – ворчит Гефест. – Зелье Пака[45]. Запускает в кровь самовоспроизводящиеся наномашинки, которые постоянно генерируют все больше молекул зависимости, а также лишают мозг эндорфинов и серотонина, если жертва не действует под влиянием одержимости. Противоядия не существует.

Ночь обращает скульптурное лицо-вуаль к Ахиллесу:

– По-моему, тебя как следует поимели, сын Пелея. Зевс ни за что не позволит восстановить смертного, тем паче амазонку, дочь племени, которое он не ставит ни в грош. Отец богов и людей не любит амазонок, а особенно девственниц. Для него воскресить такую смертную – значит осквернить умения и баки Целителя.

– Я все равно его попрошу, – упрямо говорит Ахиллес.

Большегрудая Ночь в эбеновых лохмотьях молча смотрит сперва на него, потом на коленопреклоненного Гефеста.

– Хромой бог огня, усердный ремесленник на службе у более благородных олимпийцев, что ты видишь, взирая на этого смертного?

– Идиота траханого, – хмыкает Гефест.

– Я вижу квантовую сингулярность, – произносит богиня Никта. – Черную дыру вероятностей. Мириады уравнений с одним и тем же трехточечным решением. Отчего это, кузнец?

Гефест еще раз хмыкает.

– Его мать, Фетида со спутанными водорослями на грудях, держала этого дерзкого смертного в небесном квантовом пламени, когда тот был еще щенком, почти личинкой. Вероятность дня, часа, минуты и причины его гибели стопроцентны, и поскольку изменить ее нельзя, Ахиллес вроде как неуязвим для всех остальных опасностей.

– Да уж-шшш, – шипит окутанная мглой богиня. – Скажи мне, сын Геры, муж безмозглой Грации, она же Аглая Преславная, почему ты помогаешь этому человеку?

Гефест склоняется еще ниже:

– Сначала он одолел меня в честном бою, возлюбленная повелительница ужасного мрака. А дальше получилось так, что наши интересы совпали.

– Ты хочешь найти владыку Зевса? – шепчет Ночь.

Откуда-то справа, из черных каньонов, доносится вой.

– Я хочу, о богиня, отвратить поток нарастающего Хаоса.

Ночь, кивнув, поднимает лик-покрывало к тучам, клубящимся вокруг замковых башен:

– Я слышу крики звезд, хромой искусник. И знаю: говоря о Хаосе, ты имел в виду хаос на квантовом уровне. За исключением Зевса, ты единственный меж олимпийцев, кто помнит нас и наши мысли до Великой Перемены… помнит мелочи вроде физики.

Гефест молчит, не поднимая взгляд от черного камня.

– Ты следишь за квантовым потоком, кузнец? – В голосе Никты сквозят непонятные Ахиллесу раздражение и гнев.

– Да, богиня.

– И сколько, по-твоему, нам осталось, если воронка хаоса вероятностей продолжит расти логарифмически?

– Несколько дней, богиня, – басит Гефест. – А то и меньше.

– Судьбы согласны с тобой, Герино отродье, – говорит Никта; Ахиллесу хочется прижать мозолистые ладони к ушам, чтобы не слышать раскатов прибоя в ее голосе. – Мойры, эти чужеродные сущности, которых смертные зовут Судьбами, денно и нощно корпят над электронными счетами, манипулируют доменами магнитной энергии на многомильных витках вычислительной ДНК, и с каждым днем их взгляды на будущее становятся все туманнее, нити вероятностей расслаиваются, путаются, как если бы сломался ткацкий челнок Времени.

– Это все гребаный Сетебос, – ворчит Гефест. – Тысяча извинений, мадам.

– Да нет, ты совершенно прав, кузнец, – отвечает черная великанша. – Это все гребаный Сетебос; он вырвался на волю из арктических морей здешнего мира. Ты знаешь, ведь Многорукий явился на Землю – не на Землю этого смертного, а на нашу прежнюю родину.

– Нет, – говорит Гефест и наконец-то поднимает лицо. – Этого я не знал.

– О да, Мозг пролез в Брану.

Никта хохочет, и Ахиллес не выдерживает – зажимает ладонями уши. Подобные звуки не для смертных.

– Что говорят мойры? Сколько нам осталось? – шепчет Гефест.

– Пряха Клото говорит, нам остались считаные часы до того, как квантовый поток взорвет эту вселенную. Атропа Неотвратимая, владеющая ненавистными ножницами, что в намеченный миг перерезают нить каждой жизни, считает, что, возможно, у нас есть еще месяц.

– А Лахесис? – спрашивает бог огня.

– Та, что распределяет жребии, самая искусная, на мой взгляд, из одолевших фрактальные волны электронных абаков, предвещает победу Хаоса в этой вселенной и в этой Бране через неделю-другую. Как ни крути, а времени остается в обрез, искусник.

– Ты помышляешь о бегстве, богиня?

Ночь не отвечает. По склонам утесов и глубоким долинам эхом разлетается вой. Наконец она говорит:

– А куда бежать, кузнец? Куда нам, горстке первичных бессмертных, скрыться из вселенной, где мы родились, если она будет ввержена в хаос? Какую бы брану мы ни создали, куда бы ни телепортировались, вслед за нами потянутся нити разрушения. Нет, искусник, бежать некуда.

– Что же нам делать, богиня? – рычит Гефест. – Наклонимся ниже, обхватим сандалии руками и поцелуем на прощание свои бессмертные зады?

Ночь издает неразборчивый звук, похожий на веселенький эгейский шторм.

– Нужно посоветоваться со старшими богами. Причем как можно скорее.

– Старшие боги… – начинает Гефест и осекается. – Крон, Рея, Океан, Тефиса… Все сосланные в ужасные бездны Тартара?

– Да, – произносит Ночь.

– Зевс никогда этого не позволит, – говорит Гефест. – Олимпийцам запрещено общаться с…

– Так пусть он посмотрит в лицо действительности! – восклицает Ночь. – Иначе все закончится полным хаосом, и его правление тоже.

Ахиллес поднимается на две ступени навстречу громадной черной фигуре, перехватив щит, словно для битвы.

– Эй, вы еще не забыли, что я здесь? И по-прежнему жду ответа на свой вопрос.Где Зевс?

Ночь наклоняется над человеком и тычет в него костлявым бледным пальцем, словно оружием:

– Пусть квантовая вероятность твоей гибели от моей руки равна нулю, сын Пелея, но, если я распылю твое бренное тело на молекулы и атомы, вселенной, даже на квантовом уровне, нелегко будет подтвердить эту аксиому.

Ахиллес ждет. Как он давно заметил, боги частенько несут ахинею, но, если потерпеть, рано или поздно начинают говорить разумно.

Наконец Никта произносит голосом, в котором грохочут волны:

– Гера, дочь Крона и Реи, сестра и жена Зевса, защитница ахейцев, готовая ради них на вероломство и кровопролитие, соблазном отвлекла Тучегонителя от его обязанностей и впрыснула ему под кожу Неодолимый Сон в огромном доме, где плачет верная жена и ткет при свете дня, а ночами распускает свою работу. Ее прославленный муж не взял своего любимого оружия на кровавую жатву под стены Трои, но повесил на деревянный гвоздь в потайном чертоге за потайной дверью, подальше от женихов и воров. Это лук, который никто иной натянуть не может, лук, способный послать стрелу через отверстия двенадцати топоров в ряд либо через вполовину столько же тел виноватых и безвинных людей.

– Спасибо за помощь, богиня, – говорит Ахиллес и пятится вниз по лестнице.

Гефест озирается и следует за ним, стараясь не повернуться спиной к исполинской эбеновой фигуре в струящихся одеяниях. Ночь тем временем исчезает.

– Какого Аида она плела? – шепчет ремесленник, активируя виртуальную панель управления и голографических коней. – Чья-то рыдающая жена, долбаные потайные комнаты, отверстия двенадцати топоров в ряд… Похоже на бредни вашего Дельфийского оракула.

– Зевс на Итаке, – отвечает Ахиллес в то время, как колесница взмывает над замком, над островом и воем невидимых чудищ. – Одиссей сам говорил мне, что оставил свой лучший лук во дворце на этом каменистом острове, в тайном покое вместе с благовонными одеждами. В лучшие дни я навещал хитроумного Одиссея и видел эту диковину. Только он может натянуть этот лук – по крайней мере, по его словам, сам-то я не пробовал. А стрелять после вечерних возлияний через отверстия двенадцати составленных в ряд топоров – любимое развлечение Лаэртида. А если женихи добиваются его соблазнительной Пенелопы, он с еще большей радостью пронзит стрелой их тела.

– Дом Одиссея, Итака, – бормочет Гефест. – Гера отлично знала, где спрятать усыпленного мужа. Ты хоть представляешь, сын Пелея, что сделает Зевс, когда мы его разбудим?

– Нет, но мы это выясним, – говорит Ахиллес. – Можешь квант-телепортировать нас прямо из колесницы?

– Сейчас увидишь, – отвечает Гефест.

В ту же секунду человек и бог исчезают. Опустевшая колесница продолжает лететь на северо-запад над Бассейном Эллады.

50

– Это не Сейви.

– Разве я утверждал обратное, друг Никого?

Харман замер на металлической платформе саркофага, который по виду парил в пяти с лишним милях над землей, за сотню ярдов от северного склона Джомолунгмы, и – вопреки своему сильнейшему нежеланию – пялился на мертвое лицо и голое тело молодой Сейви. Просперо стоял позади, на железных ступенях. Снаружи дул ветер.

– Оченьпохоже на Сейви, – сказал Харман. Сердце у него бешено стучало. От высоты и близости трупа накатывало головокружение. – Но Сейви умерла, – добавил он.

– Ты уверен?

– Еще как уверен. Твой Калибан убил ее у меня на глазах. А после мы с Даэманом наткнулись на окровавленные объедки. Сейви умерла. И я никогда не видел ее такоймолодой.

Обнаженная женщина, лежавшая на спине в хрустальном саркофаге, прожила от силы три-четыре года после первой Двадцатки. А Сейви была… древней. Харман помнил, как он и его друзья – Ханна, Ада, Даэман – поразились ее виду: морщинам, седым волосам, дряхлому телу. Никто из людей старого образца не видел до того явных признаков старости. Да и после тоже, но теперь, когда лазарет с регенерационными баками уничтожен, к подобным зрелищам придется привыкать.

– Немой Калибан, – возразил Просперо. – Уже не мой. В ту пору, когда случай свел вас на орбитальном острове примерно девять месяцев назад, сей гоблин – нечестивый выродок Сикораксы, узник и раб Сетебоса – принадлежал одному себе.

– Это не Сейви, – повторил Харман. – Такого не может быть.

Он заставил себя поднялся по лестнице, грубо задев по пути старца в голубой мантии, однако, прежде чем скрыться в отверстии гранитного потолка, помедлил и тихо спросил:

– Она жива?

– А ты потрогай, – предложил Просперо.

Харман попятился вверх по лестнице:

– Не буду. Зачем?

– Спустись и потрогай ее, – сказал маг; голограмма, проекция, или что это было, теперь стояла у самого саркофага. – Это единственный способ узнать, жива ли она.

– Уж лучше я поверю тебе на слово, – ответил Харман, не трогаясь с места.

– Но я ничего тебе не сказал, друг Никого. Я не говорил, спящая это женщина, или труп, или всего лишь бездушное подобие из воска. Однако я говорю тебе, муж Ады из Ардиса: если она проснется, если ты ее разбудишь, если она окажется настоящей и если ты поговоришь с этим восставшим из усыпальницы духом, ты получишь ответы на все твои самые насущные вопросы.

– Чего ты хочешь? – спросил Харман и, как ни тянуло его убежать, спустился по ступеням.

Просперо молча поднял хрустальную крышку прозрачного саркофага.

Никакого запаха разложения. Харман изумленно ступил на железную площадку, затем обошел гроб и встал подле мага. Подобно всем людям старого образца, он до последних месяцев не видел покойников, если не считать безволосых тел в целебных баках на острове Просперо. Однако он хоронил людей в Ардис-холле и знал ужасные приметы смерти: бледность и трупное окоченение, запавшие глаза, холодную плоть. У этой женщины –этой Сейви – ничего из перечисленного не было. Кожа казалась мягкой, полной жизни. Губы были розовые, почти красные, и соски тоже. Чудилось, что длинные ресницы вот-вот шелохнутся, глаза откроются…

– Прикоснись к ней, – сказал Просперо.

Харман протянул дрожащую руку – и тут же отдернул ее, так и не коснувшись тела. Женщину окружало не сильное, но плотное энергетическое поле, проницаемое, но вполне осязаемое; воздух под ним был гораздо теплее, чем снаружи. Харман попытался снова. Он тронул шею женщины и ощутил едва заметный пульс, словно биение крыльев мотылька. Он положил руку между ее грудями. Да, сердце билось, но медленно, гораздо медленнее, чем у спящего человека.

– В подобной колыбели лежит твой друг Никто, – тихо сказал Просперо. – Она останавливает время. Но если саркофаг Одиссея должен исцелить его за три дня, что и происходит прямо сейчас, то этот хрустальный гроб стал своей хозяйке прибежищем на четырнадцать с лишним веков.

Харман опять отдернул руку, словно его укусили:

– Невозможно.

– Да? Разбуди ее и спроси.

– Кто она? Это не может быть Сейви.

Просперо улыбнулся. Под ногами у них тучи сбивались к северному склону, клубились вокруг прозрачной гробницы.

– Ну да, не может, верно? – произнес маг. – Я знал ее под именем Мойра.

– Мойра? В честь которой назвали это место – Тадж-Мойра?

– Конечно. Здесь ее усыпальница. По крайней мере, здесь она спит. Да будет тебе известно, друг Никого, что Мойра – постчеловек.

Харман снова попятился от саркофага:

– Постлюди умерли… Их больше нет. Мы с Даэманом и Сейви видели, как их мумифицированные, обглоданные Калибаном тела плавали в гнилостном воздухе твоего орбитального острова.

– Она последняя, – сказал Просперо. – Сошла с полярного кольца более полутора тысяч лет назад. Она была возлюбленной и женой Ахмана Фердинанда Марка Алонсо хана Хо-Тепа.

– А это еще кто?

Тучи окутали основание Таджа плотной пеленой, и Харман почувствовал себя немного уверенней, видя под ногами сизую мглу вместо головокружительной пустоты.

– Просвещенный потомок первого хана, – пояснил седовласый старец. – Он правил Землей – верней, тем, что от нее осталось, – в ту пору, когда впервые активизировались войниксы. Этот временной саркофаг он создал для себя, но, полюбив Мойру, уступил гроб ей. Она спит здесь много веков.

Харман принужденно рассмеялся:

– Не понимаю. Почему этот Хо-Теп, или как там правильно, не заказал себе второй гроб?

Улыбка Просперо начинала его бесить.

– Так он и сделал. Второй саркофаг стоял вот здесь, на широком помосте, рядом с Мойрой. Но даже в такое труднодоступное место, как Ронгбук Пумори Чомолангма-Фэн Дудх Коси Лхоцзе-Нупцзе Кхумбу ага Гхат-Мандир хан Хо-Теп Рауза, порой наведываются незваные гости. Один из них вытащил временнýю колыбель с телом Ахмана Фердинанда Марка Алонсо-хана и сбросил на ледник у подножия.

– А другой саркофаг почему оставили? – спросил Харман, настроенный не верить ни единому слову мага.

Просперо морщинистой рукой указал на спящую:

– А ты бы выбросил такое тело?

– Тогда почему не разграбили храм?

– Наверху есть средства защиты. Чуть позже я буду рад тебе их показать.

– Почему они не разбудили вашу… кто бы она ни была?

– Пытались, – ответил Просперо. – Но так и не сумели открыть саркофаг…

– Ты сделал это без труда.

– Ахман Фердинанд Марк Алонсо-хан разрабатывал сей аппарат при мне, – сказал маг. – Я знаю шифры и пароли.

– Тогда сам ее и разбуди. Я хочу с ней поговорить.

– Я не могу разбудить эту постженщину, – сказал Просперо. – Как не смогли бы грабители, сумей они обойти систему безопасности и открыть гроб. Мойру пробудит лишь одно.

– И что же?

Харман стоял на нижней ступени, готовый уйти в любую секунду.

– Ахман Фердинанд Марк Алонсо-хан или его потомок-мужчина должен совокупиться с ней, пока она спит.

Харман разинул рот, однако не нашелся что сказать и просто уставился на фигуру в голубой мантии. Маг либо спятил, либо изначально был сумасшедшим – третьего не дано.

– Ты потомок Ахмана Фердинанда Марка Алонсо хана Хо-Тепа и династии ханов. – Просперо говорил спокойно и равнодушно, как если бы речь шла о погоде. – ДНК твоей спермы разбудит Мойру.

51

Манмут и Орфу вышли на внешнюю обшивку «Королевы Маб», чтобы побеседовать без помех.

Миновав орбиту земного спутника, огромное судно перестало выбрасывать атомные бомбы размером с банки кока-колы (экипаж хотел известить о своем прибытии, но не желал напрашиваться на огонь с экваториального или полярного кольца) и теперь тормозил вспомогательными ионными двигателями при слабой гравитации в одну восьмую земной. Голубоватое сияние «внизу» нравилось Манмуту больше, чем периодические вспышки бомб.

Маленькому европеанину приходилось помнить о безопасности в вакууме при торможении: постоянно крепиться к обшивке, держаться переходных мостиков, соблюдать осторожность на лестницах, идущих по всему тысячефутовому корпусу «Королевы»; впрочем, он знал, что, даже если совершит глупость, Орфу с Ио его спасет. Манмут мог спокойно выдержать в полном вакууме всего двенадцать часов, дальше ему требовалось пополнить запасы воздуха, и он редко упражнялся в использовании встроенного реактивного ранца на перекиси водорода. Зато для Орфу этот внешний мир предельного холода, ужасной жары, высокого вакуума и яростной радиации был природной средой обитания.

– Так что нам делать? – спросил Манмут огромного друга.

– Думаю, нам нужно приготовить шлюпку и «Смуглую леди» к спуску, – ответил Орфу.

– Нам? – удивился Манмут. –Нам?

Планировалось, что шлюпку будет пилотировать Сума IV; генерал Бех бен Ади и тридцать боевéков во главе с центурион-лидером Мепом Аху разместятся в пассажирской гондоле, а Манмут будет ждать в «Смуглой леди», в трюме. Когда – и если – настанет время спускать подлодку, Сума IV и остальные сойдут на борт «Смуглой леди» по специальной шахте. Хотя Манмуту очень не хотелось расставаться со старым товарищем, никто не собирался брать на шлюпку огромного, оптически незрячего ионийца. Орфу должен был остаться на «Королеве Маб» в качестве внешнего системного инженера.

– Так как же насчет «нас»? – повторил Манмут.

– Я решил, что буду незаменим в этой миссии, – пророкотал Орфу. – И потом, у тебя на корпусе подлодки есть такая маленькая уютная ниша, к ней подведены воздушные трубки, силовые кабели, коммуникационные линии, радары, прочие источники данных – чем не курорт?

Манмут покачал головой, спохватился, что перед ним слепой, потом сообразил, что Орфу уловил его движение с помощью инфракрасных сенсоров, и покачал головой еще раз:

– Зачем нам вообще настаивать на спуске? Попытка высадиться на Землю может поставить под угрозу рандеву с астероидным городом на п-кольце, откуда шла передача.

– В задницу астероидный город на п-кольце, откуда шла передача! – прорычал Орфу. – Сейчас главное – добраться до Земли как можно скорее.

– Почему?

– Почему? – повторил Орфу. –Почему? Маленький друг, у тебя есть глаза. Или ты не видел телескопные снимки, которые мне описывал?

– Ты про сожженную деревню?

– Да, я про сожженную деревню, – громыхнул Орфу. – И тридцать-сорок других человеческих поселений по всему миру, на которые нападают безголовые твари, чья специальность – убивать людей.Людей старого образца, Манмут. Тот самый род, что создал наших предшественников.

– С каких пор наша миссия стала спасательной? – спросил Манмут.

Земля – большой голубой шар – росла с каждой минутой. Экваториальное и полярное кольца были прекрасны.

– С тех пор, как мы увидели изображения убитых людей, – ответил Орфу, и Манмут узнал инфразвуковые тона в голосе друга: тот либо шутил, либо говорил очень-очень серьезно, а Манмут знал, что Орфу сейчас не до веселья.

– Я думал, наша цель – спасти Пять Лун, Пояс и Солнечную систему от полного квантового коллапса, – сказал Манмут.

Орфу низко зарокотал:

– Этим мы займемся завтра. Сегодня у нас еще есть шанс спасти людей.

– Но как? Мы не знаем контекста. Даже понятия не имеем, что там происходит. Вполне может быть, что безголовые машины – это роботы-убийцы, созданные людьми для борьбы с другими людьми. Не стоит ввязываться в местные войны, которые нас не касаются.

– Ты сам в это веришь, Манмут?

Манмут замялся. Он смотрел далеко-далеко, туда, где ионные двигатели стреляли синеватыми лучами в растущую бело-голубую планету.

– Нет, не верю, – произнес он наконец. – По-моему, внизу творится что-то новое, так же как на Марсе, на Земле Илиона и повсюду, где мы побывали.

– Вот и я так думаю, – сказал Орфу. – Идем убедим Астига/Че и прочих первичных интеграторов, что, как только окажемся на той стороне планеты, нужно спускать подлодку и шлюпку. Со мной на борту.

– И как ты собираешься их убедить? – спросил Манмут.

На сей раз отдающийся в костях инфразвуковой тон Орфу скорее подразумевал усмешку:

– Я сделаю им предложение, от которого они не смогут отказаться.

52

Харман хотел уйти как можно дальше от хрустального гроба. Он бы вернулся в кабину эйфельбана, но снаружи бушевал ветер, который смел бы его с мраморной площадки у Тадж-Мойры, поэтому он просто взбирался по спиральным уровням библиотеки.

Узкие переходы – каждый следующий выступал над предыдущим – очень скоро завели его на головокружительную высоту. Харман наверняка испугался бы, не думай он только о том, как увеличить расстояние между собой и спящей женщиной.

Все книги были одинакового размера и без названий. Харман прикинул, что здесь должны быть сотни тысяч томов. Он вытащил первый попавшийся и раскрыл наугад. Буквы были маленькие, дорубиконовым английским шрифтом, древнее всех письменных текстов, какие Харман когда-либо видел. У него ушло десять минут, чтобы прочесть первые два предложения и попытаться извлечь из них смысл. Он вернул книгу на место и, положив ладонь на корешок, вообразил пять синих треугольников в ряд.

Не получилось. Золотые слова не потекли по руке, чтобы отложиться в памяти. Либо функция сиглирования здесь не работала, либо древние книги ей не поддавались.

– У тебя есть способ прочитать их все, – сказал Просперо.

Харман подскочил от испуга. Он и не слышал шагов по гулким железным мостикам. Маг просто возник перед ним на расстоянии вытянутой руки.

– Как я могу прочитать их все? – спросил Харман.

– Кабина эйфельбана тронется через два часа, – сказал маг. – Если не успеешь, следующей придется ждать очень долго. Точнее, ровно одиннадцать лет. Так что, если хочешь прочитать все книги, лучше тебе приступить немедленно.

– Я готов ехать хоть сейчас, – ответил Харман. – Просто там такой ветер, что до кабины мне не добраться.

– Как только будем готовы, я велю сервитору натянуть трос, – сказал Просперо.

– Сервиторы? Здесь есть работающие сервиторы?

– Конечно. Думаешь, механизмы Таджа и эйфельбана сами себя ремонтируют? – Просперо криво усмехнулся. – Ну, в каком-то смысле так оно и есть, ибо сервиторы по большей части нанотехнологические, они встроены в структуру, и тебе их даже не разглядеть.

– Все сервиторы в Ардисе и других поселениях не работают. Просто отказали. И электричество отключилось.

– Естественно, – сказал Просперо. – Вы же разрушили мой орбитальный остров, вот и последствия. Но электрическая сеть планеты и прочие механизмы по-прежнему целы. Даже лазарет при желании можно заменить.

Харман был ошеломлен. Он повернулся и, тяжело дыша, прислонился к железным перилам, не замечая пропасти над мраморным полом. Когда девять месяцев назад они с Даэманом под руководством самого Просперо направили на орбитальный остров гигантский «уловитель кротовин», их целью было уничтожить кошмарный банкетный стол, за которым Калибан много лет пировал телами людей, достигших Последней Двадцатки. Вместе с лазаретом погибла извечная уверенность всякого человека в исцелении от недугов, случайных ран и признаков возраста. Конечность земного существования тяжелым грузом легла на плечи людей. Смерть и старение стали печальной действительностью. Но если маг не солгал, человечество снова может выбрать искусственную молодость и вечную жизнь. Харман еще не знал, как относиться к этой возможности, однако даже при мысли о подобном выборе у него скрутило живот.

– А что, есть еще лазарет? – Харман говорил тихо, но его голос эхом разнесся под гигантским куполом.

– Разумеется. На орбитальном острове Сикораксы. Осталось только его активировать, как и орбитальные силовые установки, а также автоматические системы факсирования.

– Сикоракса? – повторил Харман. – Та ведьма, о которой ты говорил, мать Калибана?

– Да.

Харман собирался спросить, как можно попасть на кольцо, чтобы активировать лазарет и систему факсов, потом вспомнил, что оставшийся в Ардисе соньер может летать на кольца.

– Выслушай меня, Харман, друг Никого, – сказал Просперо. – Можешь уехать отсюда по эйфельбану через час сорок пять минут. Или выйти прямо сейчас, шагнуть за край и разбиться на ледниках Кхумбу. Выбор за тобой. Но одна истина непреложна, как то, что день сменяется ночью: ты больше не обнимешь Аду, не вернешься к тому, что осталось от Ардис-холла, не увидишь, как твои друзья Даэман, Ханна и другие переживут нынешнюю войну с войниксами и калибанами, даже не увидишь больше зеленой Земли, не скованной льдом и не убитой голодом Сетебоса, если не разбудишь Мойру.

Харман попятился и сжал кулаки. Просперо опирался на посох, однако Харман знал, что маг одним лишь взмахом этого посоха может перебросить его через перила и низвергнуть с высоты в сотни футов и он разобьется среди беломраморных, выложенных самоцветами стен.

– Должен же быть иной способ, – процедил Харман сквозь стиснутые зубы.

– Иного способа нет.

Харман ударил кулаком по железным перилам:

– Все это какая-то тупая бессмыслица.

– Друг Никого, не напрягай свой ум разгадываньем тайн, – изрек Просперо, и голос его эхом прокатился под куполом. – А на досуге Мойра все происшедшее подробно разъяснит[46]. Но для начала пробуди ее ото сна.

Харман упрямо мотнул головой:

– Не верю, что я потомок вашего Ахмана… как его… хана Хо-Тепа. Как такое может быть? Нас, людей старого образца, создали посты через столетия после финального факса, когда исчез народ Сейви, а…

– Вот именно, – улыбнулся маг. – Откуда, по-твоему, взялись образцы ДНК и сохраненные тела? Ты все, и даже более, узнаешь от Мойры. Она постчеловек, последняя из их рода, и она знает, как тебе прочесть все эти книги, прежде чем кабина эйфельбана покинет станцию. Возможно, знает она и то, как вам одолеть калибанов и войниксов, а то и самого Калибана с его повелителем Сетебосом. Но ты должен решить, стоит жизнь твоей Ады маленькой неверности? У тебя есть час сорок пять минут до того, как кабина тронется. Не так-то легко проснуться четырнадцать веков спустя. Мойре понадобится время, чтобы прийти в себя, подкрепиться и разобраться в положении; лишь тогда она будет готова поехать с нами.

– С нами? – глупо переспросил Харман. – По эйфельбану? Обратно в Ардис?

– Почти наверняка, – ответил Просперо.

Харман вцепился в перила, так что костяшки пальцев сперва побелели, потом покраснели. Наконец он разжал руки и вновь обернулся к магу:

– Хорошо. Но ты жди меня здесь. А лучше возвращайся в кабину. Скройся с глаз. Я все сделаю, только мне не нужны свидетели.

Старец мгновенно исчез. Харман постоял у перил, вдыхая затхлый запах старинных кожаных переплетов, и поспешил к ближайшей лестнице.

53

Их было сорок три – потрепанных, замерзших мужчин и женщин, проделавших семимильный путь от Тощей скалы до факс-павильона.

Даэман шагал впереди с рюкзаком, в котором изредка ворочалось мерцающее белое яйцо Сетебоса; Ада шла рядом, несмотря на сотрясение мозга и сломанные ребра. Первые несколько миль через лес оказались хуже всего: неровная почва окаменела на морозе, к тому же снова посыпал снег, видимость ухудшилась, и все с тревогой ожидали нападения незримых войниксов. Однако прошло полчаса, потом сорок пять минут, потом целый час; чудовища не появлялись, и люди понемногу начали успокаиваться.

В ста футах над головами идущих летел соньер с Греоджи, Томом и восемью неходячими больными, то вырываясь вперед и взлетая высоко над лесом, то возвращаясь и снижаясь так, чтобы Греоджи мог докричаться до своих товарищей:

– Войниксы примерно в полумиле, но они отходят! Держатся подальше от вас и от яйца.

Аду (каждый вздох причинял ей мучения, в висках стучало, в голове и запястье пульсировала боль) мало утешало, что войниксы всего в полумиле от них. Она помнила, как проворно бегают эти твари, как прыгают с деревьев: чтобы настигнуть уцелевших обитателей Ардиса, им хватило бы и минуты. Двадцать пять винтовок и пистолетов, но ни одной запасной обоймы – вот и все, что у них было. Из-за сломанной кисти и забинтованных боков Ада шла без оружия, отчего, шагая рядом с Даэманом, Эдидой, Боманом и другими, чувствовала себя еще более уязвимой. В лесу намело сугробы почти в целый фут, и Ада едва находила силы пробиваться по мокрому липкому снегу.

Даже после того, как они миновали самый каменистый, самый густой участок леса на пути к дороге между Ардис-холлом и факс-павильоном, группа продолжала плестись мучительно медленно, равняясь на самых слабых, больных, раненых и переохладившихся за прошлые две ночи. Сирис, одна из врачей Ардиса, шла вместе с ними, заботясь, чтобы все получали необходимую помощь, и порой напоминая вожакам замедлить шаг.

– Не понимаю, – сказала Ада, когда они вышли на луг, памятный по сотне летних прогулок.

– Ты о чем? – спросил Даэман.

Он нес рюкзак на вытянутых руках, как если бы оттуда воняло. Впрочем, Ада заметила: оттуда и впрямь попахивало тухлой рыбой и канализацией. Однако яйцо по-прежнему ярко светилось и время от времени беспокойно подрагивало, а значит, маленький Сетебос внутри был еще жив.

– Почему войниксы не нападают, пока у нас эта штука? – спросила Ада.

– Боятся, наверное, – ответил Даэман.

Он перекинул рюкзак из правой руки в левую. В свободной руке он нес арбалет.

– Это и так ясно, – резче, чем ей хотелось, проговорила Ада; грохот в голове, рези в руке и боках выводили ее из себя. – Я о другом. Какая связь между… существом… в Парижском Кратере и войниксами?

– Не знаю, – ответил Даэман.

– Войниксы окружали нас… всегда, – продолжала рассуждать Ада. – А Сетебос появился только неделю назад.

– Да, – сказал Даэман. – Однако у меня такое чувство, что между ними есть какая-то связь. Может, и прежде была.

Ада кивнула, поморщилась от боли и побрела дальше. Почти не разговаривая, люди прошли через следующий участок леса, пересекли знакомую речку, по большей части заледеневшую, и двинулись вниз по высокой заиндевелой траве.

Соньер спустился ниже.

– Еще четверть мили! – крикнул Греоджи. – Войниксы отошли дальше на юг. По меньшей мере на две мили.

Выйдя на дорогу, люди приободрились, начали перешептываться, хлопать друг друга по спине. Ада взглянула на запад, в сторону Ардис-холла. Сразу за изгибом дороги виднелся крытый мост, но не было ни дома, ни даже столба черного дыма. Перед глазами заплясали черные точки, желудок на минуту свело. Ада застыла, упершись руками в колени и опустив голову.

– Ада, тебе плохо?

Голос принадлежал бородатому Ламану. Одежда на нем была изодрана, правая рука, на которой после ночной битвы с войниксами недоставало четырех пальцев, обмотана тряпьем.

– Все в порядке. – Ада выпрямилась, выдавила улыбку и поспешила догнать маленькую группу во главе шествия.

До факс-павильона уже оставалось меньше мили; пейзаж смотрелся бы очень знакомо, когда бы не этот непривычный снег. Войниксы никак не давали о себе знать. Соньер, описав широкий круг, вернулся, Греоджи снизился, показал им большой палец и унесся вперед.

– Куда мы факсируем, Даэман? – спросила Ада.

Она слышала безучастность в собственном голосе, но слишком устала, чтобы вкладывать силы еще и в разговор.

– Не знаю, – произнес поджарый, мускулистый мужчина, который когда-то, в бытность пухлым эстетом, пытался ее соблазнить. – По крайней мере, я не знаю, куда нам деваться надолго. Чом, Уланбат, Парижский Кратер, Беллинбад и прочие узлы из числа самых заселенных уже наверняка подо льдом. Зато я знаю одно необитаемое место, куда иногда заглядываю. Это в тропиках. Там тепло. Просто заброшенный городок, но на берегу океана – правда, неизвестно какого – и в лагуне. Зверья там немного, разве что ящерки, да кабаны иногда пробегают. Людей они не боятся. Там можно будет половить рыбу, поохотиться, наделать новых луков со стрелами, позаботиться о раненых… короче, залечь на дно, пока не придумаем, что делать дальше.

– А как нас отыщут Харман, Ханна и Одиссей-Никто? – спросила Ада.

С минуту Даэман молчал, и Ада почти читала его мысли: «Мы даже не знаем, жив ли Харман. Петир сказал, что он исчез вместе с Ариэлем». Однако в конце концов Даэман сказал:

– Все просто. Кто-нибудь из нас будет регулярно сюда факсировать. А мы можем оставить в Ардис-холле сообщение с кодом факс-узла нашего убежища в тропиках. Харман умеет читать, а войниксы, по-моему, нет.

Ада печально улыбнулась:

– Они могут многое, чего мы себе раньше даже не представляли.

– Да, – сказал Даэман, и разговор оборвался до конца пути.

Факс-павильон выглядел примерно таким же, каким Даэман покинул его двое суток назад. Разломанный частокол, повсюду засохшая человеческая кровь, но тела тех, кто защищал узел не на жизнь, а на смерть, растащили войниксы или дикие звери. Само открытое круглое сооружение и колонна посередине стояли нетронутыми.

Люди остановились на краю платформы, оглядываясь через плечо на лес. Когда приземлился соньер, товарищи помогли сойти раненым; некоторых пришлось выносить.

– На пять миль вокруг все чисто, – сообщил Греоджи. – Вот чудно́. Я видел нескольких войниксов, так они удирали на юг, словно ты за ними гонишься.

Даэман посмотрел на белесое мерцающее яйцо в рюкзаке и вздохнул:

– Мы-то за ними не гонимся. Просто хотим убраться отсюда подобру-поздорову.

Тут он изложил уцелевшим членам общины свой план.

Разгорелся короткий спор. Многие стояли за то, чтобы факсировать в известное место, проведать, живы ли друзья и любимые. Кауль был уверен, что Сетебос не захватил Поместье Ломана (там у Кауля осталась мать).

– Ладно, послушайте! – крикнул Даэман, перекрыв общий гомон. – Нам неизвестно,где сейчас Сетебос. Ему хватило суток, чтобы превратить Парижский Кратер в крепость из нитей голубого льда. Я был там последним, а после моего возвращения прошло уже более сорока восьми часов. Вот что я предлагаю…

Все сразу притихли. Люди внимательно слушали. Ада поняла, что они признали Даэмана вожаком, как раньше признали ее… и Хармана. Она пересилила внезапное желание заплакать.

– Давайте решим, держаться нам вместе или нет. – Зычная речь Даэмана долетала до края толпы. – Можем проголосовать и…

– А что такое «голосовать»? – спросил Боман.

Даэман объяснил.

– Стало быть, если даже один голос сверх половины будет за то, чтобы остаться вместе, – сказала Око, – мы поступим, как хотят другие?

– Только на время, – ответил Даэман. – Скажем… на неделю. Держаться рядом теперь безопаснее, чем разбегаться по разным узлам. Как мы после найдем друг друга? И потом, среди нас больные, раненые, они не смогут себя защитить. А как поступить с оружием? Отдать его тем, кто пожелает отделиться, или большинству?

– А что делать эту неделю…если мы согласимся отправиться в твой тропический рай? – спросил Том.

– То, что я и говорил, – ответил Даэман. – Придем в себя. Изготовим еще оружие. Возведем укрепления… Там, за рифом, я видел маленький остров. Можно сделать лодки. Построим на острове жилища, крепостной вал…

– Думаешь, войниксы не умеют плавать? – крикнул Стоман.

Все нервно засмеялись; Ада покосилась на Даэмана. Это был «юмор висельника» (выражение, на которое она наткнулась, сиглируя древние книги в ардисской библиотеке), шутка разрядила напряжение.

Даэман легко хохотнул:

– Понятия не имею, но, если не умеют, лучшего места нам не сыскать.

– Ага! До тех пор, пока мы не наплодим детишек, так что перестанем там помещаться, – сказал Том.

На сей раз все рассмеялись повеселее.

– Мы будем посылать оттуда разведчиков, – продолжал Даэман. – Начнем прямо с первого дня. Так можно будет разузнать, что творится в мире, и выяснить, в каких факс-узлах безопасно. Через неделю каждый, кто захочет, отправится куда угодно. Я просто считаю, что нам лучше быть вместе, пока не поправятся больные, пока все не выспятся и не поедят вдоволь.

– Голосуем, – объявил Кауль.

Так и поступили. Люди прыскали в кулаки, смущаясь тем, что решают серьезный вопрос столь диковинным способом – поднимая руки. Сорок три человека были за то, чтобы не расставаться, семеро – против, и трое больных не голосовали, поскольку были без сознания.

– Вот и хорошо.

Даэман уже направился к помосту, но тут вмешался Греоджи:

– Минутку! Как быть с соньером? Он не раз спасал нам жизнь. Соньер не протащить через факс, а если бросить, его захватят войниксы.

– Черт, – сказал Даэман. – Об этом я не подумал.

Он провел рукой по грязному лицу в кровавых разводах, и Ада заметила, как он устал и бледен, хотя и напускает на себя бодрый вид.

– У меня предложение, – сказала она.

Дружелюбные лица обернулись к ней.

– Почти все вы знаете, что в прошлом году Сейви показала нам новые функции: дальнюю, ближнюю и общую сеть… Кое-кто даже пробовал ими пользоваться. Как только доберемся до тропического рая, мы вызовем функцию дальней сети, узнаем его расположение, кто-нибудь факсирует сюда, заберет соньер и вернется на остров по воздуху. Харман, Ханна, Петир и Никто добрались до Золотых Ворот в Мачу-Пикчу за час, так что дорога в рай не должна занять много времени.

Почти все закивали, многие засмеялись.

– Есть идея получше, – подал голос Греоджи. – Вы все факсируете, а я караулю соньер. Потом кто-нибудь вернется, скажет, куда лететь.

– Я тоже останусь, – вызвался Ламан; винтовку он держал здоровой левой рукой. – Вдруг нагрянут войниксы, тебе понадобится прикрытие. И товарищ, который не позволит заснуть во время полета.

Даэман устало улыбнулся.

– Согласны? – спросил он у всех.

Люди начали подтягиваться: им не терпелось факсировать.

– Погодите, – снова сказал Даэман. – Неизвестно, что нас там ожидает. Давайте вначале факсируем всемером: я и шестеро с винтовками – Кауль, Каман, Элла, Боман, Касман, Эдида. Если не увидим опасности, один из нас вернется минуты через две. Затем переправим больных и раненых. Том, Сирис, назначьте, кто возьмет носилки. Греоджи, ты организуй вооруженное прикрытие, пока факсируют остальные. Договорились?

Все нетерпеливо закивали. Команда с винтовками вышла вперед, на звезду, выложенную в полу павильона.

– Поехали, – произнес Даэман и набрал код необитаемого узла.

Ничего не произошло. Не раздалось слабого шипения, люди со звезды не исчезли.

– Попробуем по очереди, – сказал Даэман, хотя прежде узлы легко факсировали шестерых. – Кауль, встань на звезду.

Кауль встал, нервно теребя винтовку. Даэман снова набрал код.

Никакого результата. Ветер с воем заметал открытый павильон снегом.

– Наверное, тот узел больше не работает, – подала из толпы голос женщина по имени Сиэс.

– Попробую Поместье Ломана.

Даэман набрал привычный код.

Опять ничего.

– Чтоб мне провалиться! – воскликнул плечистый Каман, протискиваясь вперед. – Ты ничего не напутал? Дай я попытаюсь.

Следом за ним попытались еще пятеро. Проверили три дюжины знакомых факс-узлов. Ни один из них не отвечал. Ни Чом, ни Беллинбад, ни павильоны «Кругов неба» в Уланбате – ни единый.

В конце концов все замерли, не в силах вымолвить ни слова. На каждое лицо легла печать ужаса и отчаяния. Никакие кошмары последнего времени – метеоритные дожди, отключение электричества, поломка сервиторов, первые атаки войниксов, новости из Парижского Кратера, даже бойня в Ардисе и безнадежное положение на Тощей скале, – еще не вселяли в сердца такой обреченности.

Факс-узлы не работали. Привычный с детства мир окончательно рухнул. Бежать было некуда, оставалось лишь ожидать неминуемой смерти. Ждать, когда вернутся войниксы или когда мороз, истощение и болезни прикончат беженцев одного за другим.

Ада взобралась на маленький помост у основания колонны, чтобы все не только слышали ее, но и видели.

– Мы возвращаемся в Ардис-холл! – сказала она сильным, не терпящим возражений голосом. – До него отсюда чуть больше мили. Даже при нашей усталости дорога займет около часа. Том и Греоджи перевезут больных на соньере.

– За каким чертом туда возвращаться? – спросила невысокая женщина; Ада не признала ее лица. – Что там осталось, кроме трупов, ворон, пепла и войниксов?

– Не все сгорело! – громко возразила ей Ада, хотя не имела об этом никакого понятия: она была без сознания, когда ее увезли на соньере из пылающих руин.

Впрочем, Даэман и Греоджи будто бы видели участки, не поврежденные огнем.

– Не все сгорело, – повторила Ада. – Сохранились толстые балки, остатки палаток и бараков. В крайнем случае разберем частокол и построим деревянные хижины. Что-нибудь еще из вещей уцелело. Возможно, даже ружья. Мы многое там оставили…

– Например, войниксов, – вставил мужчина со шрамом.

– Пожалуй, ты прав, Элос, – сказала Ада, – но войниксы теперь повсюду. И они боятся яйца Сетебоса у Даэмана в рюкзаке. Покуда оно с нами, войниксы не подойдут. И где ты предпочтешь с ними встретиться? В холодном ночном лесу или у большого костра, в теплой лачуге, когда твои друзья будут стоять в карауле?

Толпа озлобленно затихла. Кое-кто еще пытался вводить код, после чего бессильно бил кулаком по колонне.

– Почему не остаться прямо здесь? – спросила Элла. – Крыша есть. Построим стены, разложим огонь. Частокол тут поменьше, его проще будет восстановить. А если факс опять заработает, сразу и выберемся отсюда.

Ада кивнула:

– Все верно, подруга. Но как быть с водой? Придется то и дело посылать кого-нибудь к реке, а это за четверть мили отсюда, и путь опасен. Запасы будет негде хранить, да мы и не поместимся под этой крышей. И еще здесь холодно. Ардис стоит на солнечном месте, там куча строительного материала и главное – есть колодец. Построим новый Ардис-холлвокруг колодца, чтобы не ходить за водой наружу.

Люди переминались с ноги на ногу, однако не отвечали. Никому не хотелось брести назад по мерзлой дороге, все дальше от павильона и надежд на спасение.

– Я иду сейчас, – объявила Ада. – Через несколько часов стемнеет. Я собираюсь развести славный костер до того, как на небе зажгутся кольца.

Она действительно вышла из павильона и зашагала на запад, к дороге. Даэман тронулся следом. За ним – Эдида и Боман. Затем потянулись Том, Сирис, Каман и многие другие. Греоджи занялся погрузкой больных обратно в соньер.

Догнав Аду, Даэман нагнулся к ней и прошептал:

– У меня две новости: хорошая и плохая.

– Давай хорошую, – устало проговорила Ада, чувствуя, как раскалывается голова.

Она шагала зажмурившись, лишь иногда разжимая веки, чтобы не сбиться с каменистой тропы.

– Все двинулись за нами, – сообщил Даэман.

– А плохая? – спросила Ада, думая про себя: «Только не плакать! Только не плакать!»

– Треклятое яйцо Сетебоса начинает трескаться, – ответил Даэман.

54

Только сняв верхнюю одежду в хрустальной усыпальнице под мраморным полом Тадж-Мойры, Харман ощутил, как же здесь холодно. В исполинском сооружении тоже, видимо, царил мороз, но в термоскине Харман этого не замечал. И вот он застыл в изножье прозрачного гроба, наполовину сняв термокостюм (обычная одежда грудой валялась на невидимом полу). Голые руки и грудь покрылись пупырышками.

«Это неправильно. Совершенно, абсолютно неправильно».

Современники Хармана ничего не знали о религии, если не считать благоговения перед постлюдьми на кольцах и веры в вечную жизнь с ними после своего финального факса да еще отдаленного понятия о религиозных обрядах, почерпнутого из туринской драмы, где фигурировали воскрешенные греческие боги.

И все же в эту минуту Харман чувствовал, что совершает грех.

«Жизнь Ады, жизнь всех, кого я знаю и люблю, возможно, зависит от пробуждения последней постчеловеческой женщины».

– От секса с мертвой или коматозной женщиной, которую я впервые вижу? – вслух прошептал он. – Бред какой-то. Безумие.

Харман оглянулся через плечо на лестницу (Просперо вроде бы сдержал слово; по крайней мере, его нигде не было видно) и разделся догола. Холод пробирал до костей. Харман глянул вниз и чуть не рассмеялся: какой же он замерзший и съежившийся.

«Что, если полоумный старик надо мной подшутил?» И кто знает, не прячется он где-нибудь поблизости под покровом невидимости или других магических штучек?

Хармана била дрожь: отчасти от озноба, но больше от непреодолимой гадливости. Одна только мысль, что он происходит от Ахмана Фердинанда Марка Алонсо хана Хо-Тепа вызывала тошноту.

Ему вспомнилась Ада – израненная, без сознания, заброшенная на вершину Тощей скалы вместе с жалкой кучкой беженцев, уцелевших после резни в Ардисе.

«Кто сказал, что это было на самом деле? Просперо ничего не стоит показать через туринскую пелену лживые образы».

Да, но действовать придется так, будто увиденное было правдой. Будто правдивы слова Просперо, что ему необходимо учиться, необходимо изменить себя и встать на борьбу против Сетебоса, войниксов и калибанов, а иначе все потеряно.

«Но что может сделать один человек, проживший свои Пять Двадцаток?» – спросил себя Харман.

И словно бы в ответ на это он вполз на край массивного гроба, стараясь не коснуться босых ног обнаженной женщины. Полупроницаемое защитное поле рождало ощущение, что он погрузился в теплую воду через что-то щекочущее. Лишь голова и плечи по-прежнему оставались на холоде.

В длинном и просторном саркофаге можно было лечь подле спящей, не касаясь ее. Материал, на котором она лежала, с виду походил на шелк, однако под коленями Хармана ощущался скорее как мягкое металлическое волокно. Теперь он чувствовал пульсацию той энергии, которая охраняла молодость и, возможно, сон двойника Сейви.

«А что, если я нырну под силовое поле и тоже засну на пятнадцать веков? Это решило бы все мои затруднения. А главное – избавило бы от вопроса, что делать дальше».

Он опустил лицо сквозь щекочущую полупроницаемую преграду, словно пловец, робеющий войти в реку, и теперь стоял на четвереньках над ногами спящей. Нагретый воздух, пронизанный гулом приборов саркофага, окатывал тело волнами странной энергии, однако не усыплял.

И что теперь?

В жизни Хармана почти наверняка бывали случаи, когда он чувствовал себя так же неловко, но сейчас он не мог их припомнить.

Мир Хармана, не знавший понятия о грехе, не знал и понятия «изнасилование». В этом ныне исчезнувшем мире людей старого образца не было ни законов, ни тех, кто следил бы за их исполнением, но не было и агрессии между представителями разных полов, ни близости без обоюдного согласия. «Законы», «полиция», «тюрьмы» – все эти слова Харман просиглировал за последние восемь месяцев. Однако негласные правила заставляли каждого беречься дурной славы: никто не желал стать изгоем в крохотной компании, предающейся веселым вечеринкам, танцам и факсам туда-сюда.

К тому же секса хватало всем желающим. И почти все его желали.

За свои почти полные Пять Двадцаток Харман часто хотел секса. Только в последние лет десять, научившись разбирать таинственные каракули в книгах, он положил конец привычному ритму жизни: факсируй куда-нибудь – переспи с кем-нибудь. Из книг Харман почерпнул странную мысль, будто на свете есть, может или могла бы существовать женщина, близость с которой будет для них обоих чем-то особенным, не таким, как бездумные связи и дружеский секс остальных людей старого образца.

Все-таки это была дикая мысль. Делиться ею не имело смысла, да Харман и не пытался. Возможно, именно молодость Ады (прошло около семи лет с ее Первой Двадцатки, когда они начали заниматься любовью иполюбили друг друга) помогла ей принять его романтические бредни об особенных отношениях. Странная пара сыграла даже своеобразную «свадьбу» в Ардис-холле. Из четырехсот гостей большинство посмеивалось над этой причудой, видя в ней лишь новый повод устроить вечеринку; только Петир, Даэман, Ханна и несколько самых близких друзей понимали более глубокий смыл происходящего.

«Не думай об этом, иначе никогда не сделаешь того, что, по словам Просперо, должен сделать».

Харман стоял на четвереньках над незнакомкой, проспавшей – если верить лживой логосферной аватаре, именующей себя Просперо, – почти полтора тысячелетия. И он еще удивляется, что не готов заняться сексом?

Ну почему она так похожа на Сейви? Старуха была, возможно, самым интересным человеком в жизни Хармана: смелая, загадочная, древняя, из иной эпохи, скрытная, как никто из людей старого образца. Однако она никогда не привлекала его как женщина. Он помнил ее тощее тело в облегающем термоскине.

Эта молодая Сейви тощей не была. Мышцы ее не атрофировались за столетия. Волосы были темные – не черные, как ему показалось сначала, не цвета воронова крыла, как у Ады, а очень темно-каштановые. Облака над северным склоном Джомолунгмы разошлись, и в отраженных лучах восходящего солнца некоторые пряди отливали медью. Харман видел поры на ее коже. Соски на грудях были скорее бурыми, чем розовыми. На уверенном подбородке темнела ямочка – в точности как у Сейви, недоставало только морщин у рта, на лбу и в уголках глаз.

«Кто она?» – в пятидесятый раз спросил себя Харман.

Не важно, кто она! – кричал разум. Если Просперо говорит правду, она – женщина, которой ты должен овладеть, чтобы она проснулась и научила тебя всему, без чего ты не вернешься домой.

Харман чуть опустился на женщину. Она лежала на спине, вытянув руки по бокам, ладонями вниз, и слегка раздвинув ноги. Ощущая себя насильником, Харман правым коленом подвинул левую ногу спящей немного в сторону, а левым – правую. Незнакомка не могла бы открыться ему с большей уязвимостью.

А Харман еще никогда не был настолько холоден.

Он уперся руками и отжался над распростертым телом. Вскинул голову, прорвал тихонько гудящее силовое поле и принялся большими глотками пить студеный воздух. Потом вновь нырнул в энергетическое поле саркофага и в третий раз почувствовал себя утопающим.

Теперь он лег на женщину всем телом. Та не шелохнулась. Ее длинные темные ресницы не дрожали, зрачки под веками не двигались, как у Ады, когда Харман, лежа ночью без сна, смотрел на ее лицо, залитое лунными светом.

Ада.

Харман зажмурился и вообразил ее – не раненую и потерявшую сознание на Тощей скале, какой показала ее туринская пелена Просперо, а такую, какой она была последние восемь месяцев в Ардис-холле. Вспомнил, как просыпался ночью полюбоваться ее сном. Вспомнил чистый запах мыла и женского тела по ночам в их спальне с эркером в древней ардисской усадьбе.

Кажется, что-то зашевелилось…

«Не обращай внимания. Пока не думай. Просто вспоминай».

Харман позволил себе вспомнить первую близость с Адой девять месяцев, три недели и два дня назад. Тогда они путешествовали вместе с Ханной, Даэманом и Сейви и только что разбудили Одиссея на Золотых Воротах в Мачу-Пикчу. Каждому выделили отдельную спальню – зеленоватый шар, прилепленный к оранжевой башне в семистах с лишним футах над развалинами внизу.

Когда они разошлись по комнатам – всем было страшно идти по стеклянному полу, такому же прозрачному, как здесь, в гробнице… нет, не думай об этом сейчас… Харман выскользнул из спальни и постучался к Аде. Она впустила его, и он заметил, как сверкают ее глаза.

Вообще-то, Харман пришел побеседовать, а не заниматься любовью. По крайней мере, он сам так думал. Однажды он уже ранил чувства Ады. Это случилось в Парижском Кратере, в доме матери Даэмана Марины, высоко на бамбуковой башне, на краю красноглазого кратера. Рискуя жизнью – во всяком случае, она рисковала факсировать в лазарет, – Ада перебралась к нему на балкон над тысячемильной черной дырой кратера. А Харман ответил: «Нет». Сказал: «Нужно подождать». И она ждала, хотя наверняка ни один мужчина прежде не отвергал прекрасную черноволосую Аду из Ардис-холла.

Однако в ту ночь, в прозрачном шаре на Золотых Воротах в Мачу-Пикчу, среди гор (позже Харман предположил, что это должны быть Анды), в тысяче футов над развалинами, он пришел поговорить… о чем? Ах да, хотел убедить ее остаться в Ардис-холле с Одиссеем и Ханной, пока они с Даэманом отправятся вместе с Сейви в легендарное место под названием Атлантида, где, возможно, сохранился космический корабль, способный доставить их на кольца. Харман был очень убедителен, хотя бессовестно лгал. Он сказал Аде, что будет лучше, если именно она представит Одиссея обитателям и гостям Ардис-холла, а они с Даэманом точно вернутся через несколько дней. На самом деле он боялся, что Сейви втянет их в опасную историю (так оно и вышло, старуха даже поплатилась жизнью), и не хотел, чтобы с Адой случилось что-нибудь дурное. Уже тогда он чувствовал: если Ада пострадает, для него это будет словно его собственная душа рассталась с телом.

На ней была шелковая ночная сорочка, короткая и почти прозрачная. Лунный свет озарял бледные руки и ресницы Ады, пока Харман с жаром убеждал ее остаться в Ардис-холле с чужаком по имени Одиссей.

Потом он ее поцеловал. О нет, всего лишь в щечку, словно отец или друг – маленького ребенка перед сном. Этоона первой поцеловала его по-настоящему, прижимая к себе в сиянии луны и звезд. Молодые груди коснулись Хармана сквозь легкий голубой шелк сорочки.

Он вспомнил, как отнес ее на узкую кровать у прозрачной стены. Ада помогла ему снять пижаму. Они раздевались торопливо, но с какой-то особой, неловкой грацией.

Неужто с горных пиков налетел ураган в тот самый миг, когда они занялись любовью на узкой кровати? Наверняка так и было. Харман помнил лунный свет на лице Ады и на ее сосках, когда он по очереди целовал ее груди.

Однако он помнил, как налетел шквал, как спальня опасно и чувственно закачалась в то самое время, как Ада, сжимая ногами его бедра, скользнула правой рукой вниз, нашла его, направила…

Никто не направлял Хармана сейчас, когда он тыкался в спящую женщину.Не получится, мелькнуло среди нахлынувших воспоминаний и возвратившегося желания. Она же сухая. Придется…

Остаток мысли куда-то улетучился, когда Харман осторожно попробовал… Она оказалась мягкой, открытой, даже мокрой, как будто только и ждала его все эти годы.

Ада тоже была мокрая, ее нежные губы такие же теплые, как теплое влагалище, жадные пальцы сжимали его голую спину, когда он мягко двигался в ней и вместе с ней. Они целовались, покуда Харман – проживший Четыре Двадцатки и девятнадцать лет, самый старый из всех, кого знала Ада, – чуть не лишился чувств от одних только поцелуев, словно подросток.

Комната раскачивалась под резкими порывами ветра, а они продолжали двигаться: сначала (казалось, целую вечность) очень нежно, потом с нарастающей страстью, затем Ада заставила его окончательно забыться, открываясь ему, требуя проникать еще глубже, целуя его, стискивая сильными руками, сжимая ногами, впиваясь ногтями в кожу.

Кончив, Харман содрогался в ней несколько долгих мгновений. Ада отзывалась серией внутренних сокращений, которые ощущались как толчки землетрясения из какого-то бесконечно глубокого центра, пока ему не стало казаться, будто это ее маленькая ручка, а не все тело сжимает его крепче, отпускает и снова сжимает.

Харман несколько раз содрогнулся внутри женщины, которая походила на Сейви, но не могла ею быть, и тут же вышел из нее. Сердце, все еще переполненное любовью к Аде и воспоминаниями о ней, тяжело стучало от ужаса и стыда.

Он откатился в сторону и лежал, несчастный, тяжело дыша, на подушках из металлического шелка. Теплый воздух овевал его и баюкал. Харман почувствовал, что может уснуть на полтора тысячелетия, подобно этой женщине, проспать все беды, грозящие миру, друзьям и единственной, идеальной, бессовестно преданной возлюбленной.

Едва ощутимое движение стряхнуло с него дрему.

Харман разлепил веки, и сердце у него чуть не остановилось, когда он увидел, что женщина открыла глаза. Она повернула голову и смотрела на него холодным умным взглядом, почти невозможным после долгого сна.

– Кто ты? – спросила молодая женщина голосом покойной Сейви.

55

В конце концов не красноречие Орфу, но тысячи разных факторов вынудили моравеков спустить в атмосферу космошлюпку со «Смуглой леди» на борту.

Совещание состоялось гораздо раньше, чем через два часа, которые назначил Астиг/Че. События происходили чересчур быстро. Через двадцать минут после разговора на внешней обшивке «Королевы Маб» Орфу и Манмут вновь оказались на мостике в обществе каллистянина Чо Ли, первичного интегратора Астига/Че, генерала Беха бен Ади, Мепа Аху, грозного Сумы IV, взволнованного Ретрограда Синопессена и еще полудюжины интеграторов-моравеков и военных-роквеков. Разговор проходил в устной форме, в условиях земного давления и гравитации.

– Эту передачу мы получили восемь минут назад, – сказал штурман Чо Ли.

Почти все ее слышали, но он все равно продублировал сообщение по фокусированному лучу.

Как и прежде, источник мазерной передачи находился на астероиде размером с Фобос, расположенном на полярном кольце, однако на сей раз женский голос ничего не требовал; послание просто содержало координаты точки рандеву и параметры характеристической скорости.

– Дама желает, чтобы мы доставили Одиссея прямо к ней, – заметил Орфу, – а не теряли время попусту, заскочив по дороге на ту сторону Земли.

– А это выполнимо? – спросил Манмут. – В смысле, затормозить прямо на ее полярной орбите?

– Можно снова прибегнуть к атомным бомбам и тормозить с высокой перегрузкой следующие девять часов, – ответил Астиг/Че. – Но мы этого не хотим по ряду причин.

– Прошу прощения, – сказал Манмут. – Я не инженер и не штурман, всего лишь подводник, но я вообще не понимаю, как мы сбросим скорость, учитывая слабое торможение ионными двигателями. Или у нас в запасе есть какое-то особое средство?

– Аэродинамическое торможение, – сказал маленький многочленный каллистянин Чо Ли.

Манмут рассмеялся, вообразив, как трехсотдевятиметровая «Королева Маб» со всеми ее внешними конструкциями аэродинамически тормозит в атмосфере Земли, но тут до него дошло, что это не шутка.

– Вы можете затормозить ее аэродинамически? – наконец проговорил он.

Ретроград Синопессен выбежал вперед на серебристых паучьих ножках:

– Разумеется. Мы изначально это планировали. Шестидесятиметровая тяговая плита с абляционным покрытием немного меняет форму и становится тепловым экраном. Плазменное поле вокруг нас во время маневра не должно достигнуть критических величин; при желании мы сможем даже общаться при помощи мазерных передатчиков. Исходно планировалось мягкое аэродинамическое торможение на высоте сто сорок пять километров над уровнем земного моря в несколько этапов для регуляции орбиты. Сложнее всего было бы миновать искусственные полярное и экваториальное кольца, несравнимые с очищенным от мусора кольцом F щели Кассини вокруг Сатурна, но эти вычисления довольно простые. Нам бы просто пришлось вертеться ужом. Однако теперь нам велено явиться к даме на астероидный город п-кольца, так что мы планируем спуститься до тридцати семи километров, сбавить ход гораздо быстрее, чем намечалось, и выйти на нужную эллиптическую орбиту с первого раза.

Орфу присвистнул.

Манмут попытался представить себе эту картину.

– Мы пролетим в ста с чем-то тысячах футов над поверхностью? Мы сможем рассмотреть лица людей внизу.

– Не совсем, – сказал Астиг/Че. – Однако все будет несколько эффектнее, чем планировалось. Мы определенно прочертим полосу на небе. Впрочем, людям старого образца сейчас хватает своих забот, вряд ли они заметят полосу в небе.

– В каком смысле? – спросил Орфу с Ио.

Астиг/Че передал самые свежие фотографии. Манмут описал товарищу подробности, которых тот не мог разобрать из сопроводительной информации.

Новые сцены побоищ. Разоренные селения, трупы, брошенные воронам. Инфракрасные снимки показывали горячие здания, холодные тела и движение таких же холодных безголовых существ-убийц. С ночной стороны планеты на месте жилищ и городов пылали пожары. По всей Земле на людей старого образца нападали металлические безголовые существа, которых эксперты моравеков опознать не смогли. На четырех континентах множились и продолжали расти сооружения из голубого льда. Дальше пошли снимки огромного существа, похожего на усеянный глазами человеческий мозг, но только размером с товарный склад, затем видео, снятое почти вертикально вниз: существо перемещалось на чем-то вроде гигантских ладоней, другие руки, стеблеобразные, тянулись из тела наподобие нервных узлов. Из отверстий для кормления высовывались мерзкие хоботки, которые что-то сосали прямо из почвы.

– Данные я получил, – произнес Орфу. – А вот с визуализацией что-то неладно. Существо не может быть настолько уродливым.

– Мы на него смотрим, – ответил генерал Бех бен Ади, – и тоже не верим. Оно и впрямьнастолько уродливо.

– Есть уже предположения, что это и откуда оно взялось? – спросил Манмут.

– Оно связано с ледяными сооружениями, впервые замеченными на месте бывшего Парижа, – ответил Чо Ли. – Но ты сейчас не об этом, верно? Происхождение существа нам попросту неизвестно.

– Моравеки столетиями наблюдали Землю в телескопы из окрестностей Юпитера и Сатурна. Они видели что-нибудь подобное? – спросил Орфу.

– Нет, – разом ответили Астиг/Че и Сума IV.

– Рукомозг путешествует с эскортом, – сказал Ретроград Синопессен, включая ряд новых голографических и двумерных проекций. – Вот эти существа появлялись на всех восемнадцати участках, где он был замечен.

– Люди? – спросил Орфу; данные были неоднозначны.

– Не совсем, – ответил Манмут и описал ему чешую, клыки, чересчур длинные руки и перепончатые ноги существ на снимках.

– По числовым данным, их сотни, – сказал Орфу.

– Тысячи, – поправил центурион-лидер Меп Аху. – Мы просмотрели фотографии, снятые одновременно в местах, удаленных друг от друга на тысячи километров, и насчитали не менее тридцати двух сотен полуамфибий.

– Калибан, – сказал Манмут.

– Что? – В красивом голосе Астига/Че звучало удивление.

– На Марсе, первичный интегратор, – сказал Манмут, – маленькие зеленые человечки говорили о Просперо и Калибане… из шекспировской «Бури». Каменные головы, если помните, изображали Просперо. Маленькие зеленые человечки предупредили нас опасаться Калибана. Существа очень похожи на версии Калибана из театральных постановок этой пьесы на протяжении веков.

Никто из моравеков не нашелся что ответить. Наконец заговорил Бех бен Ади:

– С тех пор как две недели назад мы засекли пик квантовой активности, на планете возникло одиннадцать новых бран. Насколько можно судить, ходячий мозг создал их – или, по крайней мере, использует – для перемещения себя самого и чешуйчатых амфибиоподобных существ, которых ты назвал калибанами. И есть закономерность в том, где они появляются.

Над штурманским столом материализовались очередные голографические снимки. Манмут хотел описать их для своего друга по фокусированному лучу, но Орфу уже переварил сопроводительную информацию.

– Поля боя и места великих исторических зверств, – сказал он.

– Именно так, – подтвердил генерал Бех бен Ади. – Обратите внимание, первая брана открылась в Париже. Как известно, около двадцати пяти веков назад, во время Обмена черными дырами между Империей Евросоюза и Глобальным Исламским суринатом, в Париже и окрестностях погибло более четырнадцати миллионов человек.

– Другие браны тоже попадают в эту категорию, – сказал Манмут. – Хиросима, Освенцим, Ватерлоо, Хо-Тепса, Сталинград, Кейптаун, Монреаль, Геттисберг, Окинава, Сомма, Нью-Веллингтон… Места кровавых исторических событий, свершившихся тысячелетия назад.

– Получается, мы имеем дело с интермембранным мозгом-туристом, путешествующим через пространство Калаби-Яу? – спросил Орфу.

– Или с чем-то похуже, – возразил Чо Ли. – Нейтринные и тахионные лучи, растущие в тех местах, которые посещает… э-э-э… существо, несут некую сложную закодированную информацию. Лучи не направлены в нашу вселенную, а проходят между измерениями. Мы просто не можем их перехватить, чтобы расшифровать…

– По-моему, этот мозг – упырь, – сказал Орфу с Ио.

– Упырь? – переспросил Астиг/Че.

Орфу объяснил значение слова и прибавил:

– Думаю, он питается темной энергией планеты.

– Ну, это маловероятно, – пропищал Ретроград Синопессен. – Никогда не слышал, чтобы на месте зверств оставалась какая-нибудь… энергия. Это метафизика… бред… это ненаучно.

Орфу пожал четырьмя плечами.

– А не кажется ли вам, – начал центурион-лидер Меп Аху, – что исполинский мозг спроектировали и биологическим путем воспроизвели люди старого образца либо постлюди в эру Деменции после рубикона? А также калибаноподобных существ и безголовых роботов-убийц? Может, все это плоды безумных генетических экспериментов вроде возвращенных на Землю анахронических растений и животных?

– Он слишком велик, – возразил высокий ганимедянин Сума IV. – Мы бы раньше заметили. Мозг с руками явился через бран-дыру из другой вселенной несколько дней назад. Неясно, откуда пришли существа-калибаны и горбатые твари, устроившие децимацию людей старого образца. Может, они и вправду продукты генетических манипуляций. Не будем забывать: постлюди создали сами себя на основе человеческого генофонда более пятнадцати стандартных веков назад.

– Я видел голографические снимки динозавров, саблезубых тигров и Ужасных птиц, бродящих по земле, – сказал центурион-лидер.

– Горбатые металлические существа убили десять процентов людей старого образца? – спросил Манмут, у которого был пунктик по поводу правильного употребления слова «децимация».

– Да, – ответил генерал Бех бен Ади. – Возможно, больше. И только за время нашего перелета с Марса.

– Так что будем делать? – осведомился Орфу с Ио. – Если ни у кого нет немедленного ответа, я готов внести предложение.

– Говори, – сказал первичный интегратор Астиг/Че.

– Предлагаю разморозить тысячу воинов-роквеков, раскочегарить шлюпку и дюжину атмосферных шершней, загрузить их солдатами по планширь и вступить в бой.

– В бой? – переспросил каллистянин Чо Ли, штурман судна.

– Первым делом прихлопнем ядерной бомбой рукастый мозг и размажем его в радиоактивный гной, – продолжал Орфу. – Затем высадимся на Землю и защитим человечество. Убьем калибанов и безголовых горбунов, которые убивают людей. Вступим в бой.

– Какое неожиданное предложение, – потрясенно вымолвил Чо Ли.

– У нас недостаточно сведений, чтобы выбрать план действий, – вмешался Астиг/Че. – Насколько мы знаем, мозг-существо может оказаться единственным миролюбивым разумным организмом на планете. Вдруг это путешествующий между измерениями археолог, историк или антрополог…

– Или упырь, – ввернул Манмут.

– Мы прилетели сюда наблюдать, – непререкаемым тоном объявил Сума IV, – а не развязывать войну.

– Можно получить и то и другое за одну цену, – возразил Орфу. – На борту «Королевы Маб» хватит огневой силы, чтобы переменить ситуацию внизу, что бы там ни творилось. И еще. Хотя ни Манмуту, ни мне официально этого не говорили, мы знаем, что за судном летят современные боевые корабли со стелс-покрытием. Отличная возможность прихлопнуть эту тварь и всех тварей скопом, пока они не успели опомниться.

– Какоенеожиданное предложение, – повторил Чо Ли. – Совершенно из ряда вон.

– Прямо сейчас, – проговорил Астиг/Че голосом Джеймса Мейсона, который Манмут помнил по старым двумерным фильмам, – наша цель – не воевать, а доставить Одиссея в астероидный город размером с Фобос на полярном кольце по требованию Голоса.

– А прежде того, – вставил Сума IV, – надо решить, спускать ли нам шлюпку, прикрываясь аэродинамическим торможением, или сначала побывать в орбитальном городе Голоса и доставить туда нашего пассажира-человека.

– У меня вопрос, – сказал Манмут.

– Да? – Первичный интегратор Астиг/Че тоже был европеанином, как и Манмут, и не сильно превосходил его ростом; оба уставились друг на друга зрительными панелями.

– А наш пассажир-человекхочет, чтобы его передали Голосу? – спросил Манмут.

В наступившей тишине стало слышно, как жужжат вентиляторы, тихо переговариваются моравеки за приборами, иногда срабатывают двигатели.

– Боже милостивый, – проговорил Чо Ли, – как это мы забыли спросить его мнение?

– Мы были заняты, – ответил генерал Бех бен Ади.

– Пойду спрошу, – вызвался Сума IV. – Хотя выйдет неловко, если Одиссей скажет «нет».

– Мы ему и одеяние приготовили, – вставил тонконогий Ретроград Синопессен.

– Одеяние? – пророкотал Орфу. – Разве сын Лаэрта мормон[47]?

Никто не ответил. Все моравеки в какой-то мере интересовались человеческой историей и обществом (это было запрограммировано в их саморазвивающиеся ДНК и микросхемы), но мало кто погрузился в мышление людей так глубоко, как великан-иониец; в особенности это касалось его необычного чувства юмора.

– На борту «Королевы Маб» Одиссей носит сделанную нами одежду, – пискнул Ретроград Синопессен. – Однако при встрече с Голосом на орбитальном астероиде его одежда будет содержать всевозможные записывающие и передающие устройства наноразмера. Мы сможем наблюдать за происходящим в режиме реального времени.

– Даже те из нас, кто полетит на Землю в космошлюпке? – спросил Орфу.

И снова все замолчали. Моравеки не часто приходят в замешательство, но при случае способны и на такое.

– Тебя не назначали в команду шлюпки, – отчеканил наконец Астиг/Че отрывистым, однако не лишенным приятности голосом.

– Знаю, – сказал Орфу, – однако думаю, мне удастся убедить васнепременно спустить шлюпку во время аэродинамического торможения, причем со мной на борту. Меня вполне устроит уютный уголок у Манмута в трюме. Там есть все нужные соединения, к тому же мне нравится вид из окна.

– В грузовом отсеке подлодки нет окон, – отозвался Сума IV. – Только видеолиния, но и она может прерваться в случае нападения.

– Это шутка, – ответил Орфу.

– И потом… – произнес Чо Ли, издав тихий звук, похожий на кашель крохотного зверька. – Ты… технически, оптически… слепой.

– Спасибо, я заметил, – сказал Орфу. – Но помимо политики отрицательной дискриминации при приеме на работу… ладно, проехали, некогда объяснять… я могу назвать три неоспоримые причины, почему меня следует включить в наземную миссию.

– Мы еще не определились, состоится ли миссия вообще, – произнес Астиг/Че. – Впрочем, изложи свои доводы. Затем в течение пятнадцати минут совет первичных интеграторов примет несколько важных решений.

– Прежде всего, разумеется, – начал Орфу, – я буду лучшим послом для переговоров с любыми разумными расами, какие мы можем встретить на Земле.

Генерал Бех бен Ади грубо усмехнулся:

– До или после того, как ты размажешь их в радиоактивный гной?

– Во-вторых, это менее очевидно, но ни один моравек на корабле, а возможно, и вовсе ни один моравек не знаком, как я, с романами Марселя Пруста, Джеймса Джойса, Уильяма Фолкнера, Джорджа Марии Вонга, не говоря уже о поэзии Эмили Дикинсон и Уолта Уитмена, а следовательно, никто из моравеков не знает про человеческую психологию больше меня. Если выпадет случай поговорить с людьми старого образца, мое присутствие будет жизненно необходимо.

Не знал, что ты изучаешь еще и Джойса, Фолкнера, Дикинсон и Уитмена, заметил по фокусированному лучу Манмут.

Да как-то к слову не пришлось, ответил Орфу. Но у меня было много времени читать в жестком вакууме и серном торе Ио за последние тысячу двести стандартных лет.

Тысячу двести стандартных лет! Манмут опешил. Век моравеков долог, но даже трехсотлетние считались долгожителями. Манмут и сам существовал меньше полутора веков. Ты никогда не говорил о своем возрасте!

Опять же к слову не пришлось, ответил Орфу.

– Я не совсем уловил логику твоих устных рассуждений, прежде чем вы с другом вступили в разговор по фокусированному лучу, – сказал первичный интегратор Астиг/Че, – однако прошу, продолжай. Если не ошибаюсь, ты говорил отрех неоспоримых причинах взять тебя в команду.

– Третья причина уделить мне кресло в шлюпке, фигуративно выражаясь, разумеется, – сказал Орфу, – что я все разгадал.

– Разгадал? Что? – спросил Сума IV.

Черный бакикарбоновый ганимедянин, конечно, не стал открыто смотреть на хронометр, однако в его голосе это чувствовалось.

– Все, – сказал Орфу с Ио. – Откуда на Марсе греческие боги. Зачем проложен туннель через пространство и время к другой Земле, где до сих пор идет гомеровская Троянская война. Откуда взялся немыслимо терраформированный Марс. Что Просперо и Калибан, два персонажа древней шекспировской пьесы, делают в ожидании нас на этой настоящей Земле и почему бран-дыры растут как грибы после дождя, разрушая квантовые основы Солнечной системы… Одним словом, все.

56

Женщину, похожую на молодую Сейви, действительно звали Мойрой, хотя в следующие часы Просперо иногда называл ее Мирандой, а один раз, к замешательству Хармана, даже Монетой[48]. Впрочем, смущение Хармана и без того не знало границ. Весь первый час он не мог смотреть даже в сторону Мойры, не то что ей в глаза. Когда Просперо поставил на стол завтрак и все сели за стол, Харман наконец поглядел в ее направлении, но взгляд так и не поднял. Потом он сообразил, что это выглядит так, будто он пялится на ее грудь, и снова отвернулся.

Мойра как будто не замечала его терзаний. Она пила свежий апельсиновый сок, поданный летающим сервитором, и болтала с магом.

– Просперо, старый ты сумасброд! Сам, что ли, придумал такой способ меня будить?

– Разумеется, нет, дорогая Миранда.

– Оставь эти глупости. Если я Миранда, то ты мандрагоровый корень, так и знай. Никогда я не приходилась, да и сейчас не прихожусь тебе дочерью.

– Ты была и есть моя дочь, дорогая Миранда, – промурлыкал старец. – Разве есть на Земле хотя один постчеловек, кому я не помог сделаться таковым? Разве ты зародилась не во чреве моих генетических лабораторий и не они стали твоей первой колыбелью? И после этого я не твой отец?

– А что, на Земле и впрямь остался кто-то из постлюдей? – спросила Мойра.

– Насколько мне известно, нет.

– Ну и катись в жопу.

Она повернулась к Харману, отпила горячего кофе, разрезала апельсин пугающе острым ножом и сказала:

– Меня зовут Мойра.

Они сидели за столом в маленькой комнате, которой Харман раньше не замечал. Это была неглубокая ниша в изогнутой, заставленной фолиантами стене колоссального купола, примерно в трехстах футах над беломраморным лабиринтом. Легко понять, почему Харман ее не разглядел: стены ниши были тоже заставлены книжными шкафами. На подъеме сюда Харман видел еще несколько таких ниш; в одних стояли похожие столы, в других – мягкие скамьи, загадочные инструменты и экраны. Металлические лестницы оказались эскалаторами, иначе все трое долго взбирались бы на такую высоту. Харман боялся глядеть вниз – у мраморных переходов не было перил, а кованые ступени лестниц-эскалаторов больше походили на кружево, – поэтому он смотрел на книги и жался боком к шкафам.

Женщина оделась, как Сейви в день их первой встречи: на ней был синий жакет из плащовки, вельветовые брюки, высокие кожаные ботинки и даже короткая шерстяная накидка того же покроя – невероятно сложного, со множеством складок, разве что темно-желтая, а не красная, как у Сейви. Главное отличие – не считая впечатляющей разницы в возрасте – состояло в том, что старшая Сейви целилась в пришельцев из пистолета (Харман тогда впервые увидел огнестрельное оружие), а эта ее версия – Мойра, Миранда, Монета – при их первой встрече абсолютно точно вооружена не была.

– Что же произошло, пока я спала, Просперо? – спросила она.

– Прошло четырнадцать веков. Ты желаешь услышать изложение в десяти фразах?

– Да, пожалуйста.

Она разделила сочный апельсин и протянула Харману дольку; тот прожевал, не ощутив вкуса.

– «Леса гниют, – продекламировал Просперо, – гниют и облетают[49],

И он немного склонил седовласую, лысеющую голову.

– «Тифон», – поморщилась Мойра. – Теннисон перед завтраком? У меня от него кишки сводит. Лучше ответь, Просперо, исцелился ли этот мир?

– Нет, Миранда.

– А мое племя? Неужели все они умерли или изменились, как ты говоришь?

Она ела виноград с пахучим сыром и пила холодную воду из кубка, который усердно наполняли порхающие сервиторы.

– Умерли, изменились, либо и то и то.

– Они вернутся, Просперо?

– Бог весть, дочь моя.

– Не надо мне тут про Бога, – сказала Мойра. – А что с девятью тысячами ста тринадцатью евреями, собратьями Сейви? Их извлекли из нейтринной петли?

– Нет, милая. Все евреи и пережившие рубикон в этой вселенной остаются лишь голубым лучом, бьющим в небо из Иерусалима.

– Стало быть, мы не сдержали слова? – спросила Мойра, отодвинув тарелку и стряхивая с ладоней крошки.

– Нет, дочка.

– Ну а ты, Насильник, – обратилась она к заморгавшему от неожиданности Харману, – есть у тебя в жизни какая-нибудь цель, кроме как пользоваться беззащитностью спящих незнакомок?

Харман раскрыл рот, но, так и не придумав ответа, захлопнул его. Настолько скверно он уже давно себя не чувствовал.

Мойра коснулась его руки:

– Не кори себя, мой Прометей. У тебя не было выбора. Воздух внутри саркофага напоен парами афродизиака столь мощного, что Просперо отослал это средство прочь с одной из первых изменившихся, самой Афродитой. К счастью для нас обоих, средство действует очень недолго.

Хармана захлестнуло облегчение. Следом пришла ярость.

– Ты говоришь, у меня не было выбора…

– Да, если в твоей крови содержится ДНК покойного Ахмана Фердинанда Марка Алонсо хана Хо-Тепа, – ответила Мойра. – А таковы все мужчины вашей расы. – Она повернулась к Просперо. – Кстати, где Фердинанд Марк Алонсо? Вернее, что с ним сталось?

Старец опустил голову:

– Через три года после твоего сошествия в саркофаг зацикленного факса, любезная Миранда, он скончался от одного из штаммов рубикона, которые проносились по планете с постоянством летнего зефира. Тело заключили в хрустальный саркофаг рядом с твоим, хотя факс-оборудование могло лишь сохранять труп от разложения, ибо лазаретные баки еще не научились бороться с рубиконом. Прежде чем баки самообучились, два десятка мандроидов Халифата взобрались на Эверест, обошли систему безопасности и принялись грабить Тадж. Первым делом они похитили тяжелый гроб с останками бедного Фердинанда Марка Алонсо – сбросили его со стены.

– Почему они не сбросили и меня? – спросила Мойра. – Или, если на то пошло, не дограбили Тадж? Я видела яшму, агаты, гелиотропы, изумруды, лазурит, сердолик и прочие камешки на стенах купола и лабиринта – они все на месте.

– Калибан факсировал в усыпальницу и ради тебя уничтожил двадцать мандроидов Халифата, – сказал Просперо. – Сервиторы потом месяц отмывали кровь.

Мойра вскинула голову:

– Калибан еще жив?

– О да. Можешь спросить нашего друга Хармана.

Мойра посмотрела на Хармана и сразу перевела пристальный взгляд на старца:

– Удивляюсь, что Калибан меня не изнасиловал.

Просперо печально улыбнулся:

– Он пытался, милая Миранда, и не раз, однако не сумел открыть саркофаг. Если бы мир был послушен воле и члену Калибана, он бы давно населил этот остров-землю рожденными от тебя калибанчиками.

Мойра поежилась. Наконец она, не обращая на старика внимания, снова повернулась к Харману.

– Мне нужно знать твою историю, судьбу и личность, – произнесла она. – Подай ладонь. – И, поставив правый локоть на стол, протянула ему руку ладонью вверх.

Харман смущенно сделал то же самое, однако по-прежнему не коснулся ее.

– Не так, – сказала Мойра. – Неужели люди старого образца забыли функцию обмена сведениями?

– Вообще-то, забыли, – подал голос Просперо. – Прежде чем оказаться на эйфельбане, где мало что работает, наш друг умел вызывать лишь поисковую функцию, общую, ближнюю и дальнюю сеть. Да и то воображая какие-то геометрические фигуры.

– Царица Небесная… – Мойра уронила руку на стол. – Ну хоть читать-то они умеют?

– Лишь Харман и горстка тех, кого он научил в последние месяцы, – ответил Просперо. – Да, забыл сказать: несколько месяцев назад наш друг освоил функцию сиглирования.

– Сиглирования? – Мойра рассмеялась. – Да ведь его никогда не использовали, чтобы понимать книги. Это функция каталогизации. Все равно что глянуть на кулинарный рецепт и считать, что пообедал. Пожалуй, его народ – самый скучный вид гомо сапиенс из носивших это название.

– Эй, – вмешался Харман, – не надо говорить так, будто меня здесь нет. Пусть я не знаком еще с вашей функцией обмена, но быстро научусь. А пока мы можем беседовать словами. Знаете, у меня тоже найдется пара вопросов.

Мойра устремила на него яркие серо-зеленые глаза.

– Да уж, – сказала она, помолчав. – Я проявила бестактность. Ты совершил долгий путь, чтобы меня разбудить, и сделал это против собственной воли, и я уверена, предпочел бы оказаться где угодно, лишь бы не здесь. За это я могу, по крайней мере, быть с тобой вежливой и ответить на твои вопросы.

– Тогда покажи, как пользоваться этой вашей функцией обмена, – ответил Харман. Он решил не срываться в разговоре с этой женщиной, так похожей на Сейви внешностью и говорящей ее голосом. – Или научи факсировать без помощи павильонов, – прибавил он. – Как Ариэль.

– Ах, Ариэль… – Мойра покосилась на мага. – Люди старого образца забыли даже свободный факс?

– Чего они только не забыли, – сказал Просперо. – Их заставили забыть. Твой народ, Мойра. Вала, Тирза, Рахав – все ваши Уризеновы дщери Беулы[50].

Мойра постучала по ладони плоской стороной ножа.

– Почему ты велел этому человеку меня разбудить? Неужто Сикоракса упрочила силу и выпустила на свободу твое чудовище – Калибана?

– Так и есть, – негромко ответил Просперо. – Но я нарушил твой сон по иной причине. Час пробил, ибо в этот мир явился Сетебос.

– Сикоракса, Калибан и Сетебос. – Мойра со свистом втянула воздух между зубами.

– Ведьма, полудьявол и порождение тьмы, – глухо произнес маг. – Втроем они заставят Луну и Землю служить себе покорно, приливы и отливы вызывать в угоду[51], все силы подчинят своим веленьям.

Мойра кивнула и на миг закусила нижнюю губу.

– И когда твоя кабина эйфельбана тронется в путь?

– Через час, – ответил Просперо. – Ты едешь, дорогая Миранда? Или предпочитаешь улечься обратно во временну́ю факс-гробницу, дабы твои атомы и воспоминания вечно восстанавливались в бессмысленной петле?

– Я поеду в твоей треклятой кабине, – ответила Мойра. – Заодно найду в свежих банках данных то, что мне нужно знать о дивном новом мире, в котором я опять родилась. Но сначала пусть юный Прометей задаст свои вопросы, а затем у меня есть предложение, как восстановить его функции.

Она глянула на вершину гигантского купола.

– Нет, Мойра, – сказал Просперо.

– Харман, – тихо произнесла Мойра, мягко накрыв ладонью его руку, – спрашивай.

Харман облизал губы.

– Ты правда из постлюдей?

– Правда. Так называл нас до финального факса народ Сейви.

– Почему ты на нее похожа?

– А… Вы были знакомы? Что ж, я узнáю о ее здоровье и судьбе, когда вызову функцию обновления. Я знала Сейви, но, что важнее, Ахман Фердинанд Марк Алонсо хан Хо-Теп полюбил ее, а Сейви не ответила ему взаимностью; они принадлежали, так сказать, к разным племенам. Поэтому я приняла ее вид, воспоминания, голос… и все другое… прежде чем явиться сюда, в Тадж.

– Как ты приняла ее вид?

Мойра снова повернулась к Просперо:

– Его народ вообще ничего не знает? – Харману она сказала: – Мы, постлюди, достигли уровня, при котором не имели собственных тел, молодой Прометей. По крайней мере, таких, в которых ты признал бы тела. Нас было всего лишь несколько тысяч, но мы вывели себя из человеческого генофонда благодаря генетическим умениям вот этой аватары киберпространственной логосферы.

– Всегда рад помочь, – вставил Просперо.

– Когда мы хотели принять человеческий облик – всегда женский, должна добавить, – мы просто занимали чужое тело.

– Нокак?

Мойра вздохнула:

– Кольца еще на небе?

– Конечно, – ответил Харман.

– Оба, экваториальное и полярное?

– Да.

– И чем вы считаете их, о Харман-Прометей? Там больше миллиона различных объектов… Что это, по-вашему?

Харман снова облизал губы. В гигантской усыпальнице воздух был очень сухой.

– Мы знаем, что там был лазарет, в котором нас омолаживали. Большинство из нас считали: прочие объекты – жилища постов. Твоего народа. И ваши машины. Города на орбитальных островах, как у Просперо. Год назад я был на острове Просперо, Мойра. Я помог его уничтожить.

– Правда? – Мойра перевела взгляд на старца. – Очень мило с твоей стороны, юный Прометей. Но ты заблуждаешься, полагая, что миллион искусственных орбитальных объектов, многие из которых гораздо меньше острова Просперо, служили исключительно для наших целей. Там, конечно, есть десяток обиталищ плюс гигантские генераторы кротовин, уловители черных дыр, ранние эксперименты нашей программы путешествий между измерениями, генераторы бран-дыр, общим числом несколько тысяч… Однако бо́льшая часть орбитальных объектов обслуживает тебя.

– Меня?

– Ты знаешь, что такое факс?

– Я факсировал всю жизнь.

– Разумеется, но знаешь ли ты,что это?

Харман вздохнул:

– Мы никогда всерьез об этом не задумывались, но в прошлом году, во время нашего последнего путешествия, Просперо и Сейви объяснили, что факс-павильоны превращают наше тело в закодированную энергию, а затем наше тело, разум и воспоминания воссоздаются в другом узле.

Мойра кивнула.

– Однако в узлах и павильонах нет необходимости, – произнесла она. – Это всего лишь уловка для того, чтобы вы, люди старого образца, не совались, куда вам не положено. Факсовая форма квантовой телепортации требовала огромных объемов компьютерной памяти, даже с учетом самых продвинутых технологий Калаби-Яу-ДНК и памяти на магнитных доменах. Ты хоть примерно представляешь себе, сколько занимают данные о молекулах одного человека, не говоря уже о целостном волновом фронте личности?

– Нет, – сказал Харман.

Мойра указала на верхнюю точку купола, но Харман догадался, что на самом деле она имеет в виду полярное и экваториальное кольца, медленно кружащие в небе.

– Миллион орбитальных банков памяти, – сказала она, – каждый из которых посвящен одному человеку старого образца. И среди множества других громоздких орбитальных машин, телепортационных устройств, использующих энергию черных дыр, спутников глобальной системы навигации, сканеров, преобразователей, компиляторов, приемников и передатчиков – где-то над тобой каждую ночь твоей жизни, Харман-Прометей, обращается твоя собственная звезда.

– Почему миллион? – спросил Харман.

– Предполагалось, что это минимальное жизнеспособное поголовье, – сказала Мойра. – Впрочем, подозреваю, что сейчас вас гораздо меньше, поскольку мы позволяли каждой женщине родить только одного ребенка. В мое время на Земле оставалось всего девять тысяч триста четырнадцать представителей вашего вида со встроенными и активированными наногенетическими функциями да несколько сотен тысяч вымирающих людей старого-старого образца, таких как мой возлюбленный Ахман Фердинанд Марк Алонсо хан Хо-Теп, последний в царской династии.

– Кто такие войниксы? – спросил Харман. – Откуда они взялись? Почему так долго молча служили нам, а потом, когда мы с Даэманом разрушили остров Просперо и лазарет, начали нападать на людей? Как их остановить?

– Столько вопросов сразу, – вздохнула Мойра. – Если хочешь получить ответы на все, тебе нужно знать контекст. А значит, придется прочесть эти книги.

Харман запрокинул голову и оглядел изогнутые стены с нескончаемыми полками. Он не мог сосчитать квадратные или кубические футы книг, но подумал – вслепую, с ужасом, – что тут не меньше миллиона томов.

– Какие? – спросил он.

– Все! – ответила Мойра и отпустила его руку, чтобы описать ладонью широкий круг. – Знаешь, тебе это под силу.

– Мойра, нет, – снова вмешался Просперо. – Ты убьешь его.

– Чепуха, – сказала женщина. – Он молод.

– Ему девяносто девять, – возразил Просперо. – Тело Сейви, когда ты клонировала его для собственных целей, было на семьдесят пять лет моложе, и оно уже хранило воспоминания. Они и теперь с тобой. Наш друг – неtabula rasa.

Мойра пожала плечами:

– Он здоров и полон сил. Сам посмотри.

– Ты убьешь его, – повторил Просперо. – А с ним и одно из лучших наших орудий против Сетебоса и Сикораксы.

Харман кипел от ярости и возбуждения.

– О чем вы тут говорите?! – воскликнул он и быстро отдернул руку, когда Мойра попыталась вновь накрыть ее ладонью. – Хотите, чтобы я просиглировал все здешние книги? Это займет месяцы… годы. А то и десятилетия.

– Не просиглировал, – поправила Мойра, – асъел их.

– А, съел, – повторил Харман, думая: «Была она безумна до того, как лечь во временной саркофаг, или столетия воспроизведения – клетка за клеткой, нейрон за нейроном – превратили ее в сумасшедшую?»

– Съесть, – подтвердила Мойра. – В том смысле, что подразумевался в Талмуде. Книги нужно не читать, а есть.

– Не понял.

– Ты знаешь, что такое Талмуд? – спросила Мойра.

– Нет.

Она опять указала на верхнюю точку гигантского полушария, этажах в семидесяти над головой.

– Там, наверху, мой юный друг, в крохотном куполе чистейшего стекла, спрятан чертог из жемчуга, хрусталя и золота, открытый в мир и маленькую ночь с чудесной маленькой луной.

– Вроде твоего саркофага? – спросил Харман. Сердце у него колотилось.

– Да нет, между ними нет ничего общего, – рассмеялась Мойра. – Этот гроб – лишь еще один узел в системе факсов, он веками воспроизводил меня, пока не настало время проснуться и взяться за дело. Я говорю о машине, с помощью которой ты прочтешь ипостигнешь эти книги, прежде чем кабина эйфельбана покинет станцию Таджа через… – она глянула на свою ладонь, – пятьдесят восемь минут.

– Остановись, Мойра, – сказал Просперо. – Он не пригодится нам в войне против Сетебоса, если умрет или превратится в слюнявого идиота.

– Замолчи! – рявкнула Мойра. – Взгляни, ведь он уже идиот. Впечатление, будто со дней Сейви всю их расу подвергли лоботомии. Он все равно что мертв. Но если мой замысел удастся и молодой человек выживет, он еще сумеет послужить и себе, и нам. – Она снова взяла Хармана за руку. – Чего ты желаешь больше всего на свете, о Харман-Прометей?

– Вернуться домой к жене, – ответил Харман.

Мойра вздохнула:

– Не могу гарантировать, что хрустальный чертог – глубокое познание всех этих книг, собранных за столетия моим бедняжкой Ахманом Фердинандом Марком Алонсо ханом Хо-Тепом, – позволит тебе свободно факсировать к твоей жене… Как ее зовут?

– Ада.

Произнеся два коротеньких слога, Харман чуть не зарыдал. Слезы душили его по двум причинам: во-первых, от жгучей тоски, во-вторых, из-за собственного предательства.

– К Аде, – закончила Мойра. – Но я гарантирую, что тыникогда не увидишь ее живой, если упустишь эту возможность.

Харман поднялся и шагнул на лишенный перил каменный выступ в трехстах футах над холодным мраморным полом и посмотрел вверх, но так и не разглядел вершины купола в почти семистах футах над головой, лишь неясную мглу, где металлические мостки сходились, будто черные и почти невидимые паутинки.

– Харман, друг Никого… – начал Просперо.

– Заткнись, – оборвал Харман логосферного мага. Мойре он сказал: – Идем.

57

– Я квант-телепортировался, куда ты сказал, – ворчит Гефест. – И где мы, провалиться мне в бездны Аида?

– На Итаке, – говорит Ахиллес. – Это скалистый остров, но отличное место для воспитания мужчин из мальчиков.

– А по виду и по запаху – душный вонючий нужник, – бормочет бог огня, хромая по пыльной, усеянной острыми камнями тропе, ведущей по крутому склону мимо пастбищ, где бродят стада коз и коров, туда, где под немилосердным солнцем блестит красная черепица нескольких строений.

– Я здесь бывал, – произносит Ахиллес. – Первый раз – в детстве.

Тяжелый щит пристегнут у него на спине, меч надежно покоится в ножнах. Белокурый герой ничуть не вспотел от жары и подъема, а вот ковыляющий следом Гефест пыхтит и обливается потом. Даже борода бессмертного искусника взмокла.

Узкая крутая тропа заканчивается на вершине холма. Впереди видны несколько больших зданий.

– Дворец Одиссея, – сообщает Ахиллес, пробегая последние пятьдесят ярдов.

– Дворец! – пыхтит бог огня. Он, хромая, доходит до высоких ворот и, упершись обеими руками в изувеченную ногу, сгибается пополам, будто собирается извергнуть содержимое желудка. – Похоже на долбаный свиной хлев.

Ярдах в пятидесяти справа от главного дома, на выступе над скалой, каменным пнем стоят остатки маленькой заброшенной крепости. Сам дом, или Одиссеев дворец, возведен из дерева и камня поновее, но главные двери – они открыты – составлены из пары древних каменных плит. Пол террасы аккуратно выложен дорогой терракотовой плиткой (здесь явно поработали лучшие ремесленники и каменщики), хотя и давно не видел метлы. Стены расписаны яркими красками. Белые колонны у входа перевиты нарисованными лозами с нарисованными гнездами и птицами, но здесь вырос и настоящий виноград, манящий живых птиц; в гуще листвы виднеется по меньшей мере одно гнездо. В тенистом преддверии за воротами, которые почему-то оставили открытыми, видны фрески.

Ахиллес делает шаг вперед, но Гефест хватает его за локоть:

– Осторожнее, сын Пелея. Там силовое поле.

– Не вижу.

– И не увидишь, пока не войдешь. Любого другого смертного оно бы убило, да и тебя, быстроногий мужеубийца, с твоим, как выразилась Никта, уникальным фактором вероятности, долбанет так, что мама не горюй. Мои приборы намерили свыше двухсот тысяч вольт и столько ампер, что мало не покажется. Ну-ка, отойди.

Бородатый карлик возится с коробочками и похожими на штопоры железками, висящими на кожаных нагрудных ремнях, проверяет маленькие датчики, пускает в ход короткий жезл с зажимом типа «крокодил», чтобы закрепить на краю невидимого поля нечто вроде металлического дохлого хорька, затем соединяет разноцветными проводами четыре ромбоидных устройства и нажимает медную кнопку.

– Ну вот, – говорит бог огня. – Поле снято.

– За это и люблю верховных жрецов, – замечает Ахиллес. – Пальцем о палец не ударят, а похвальбы-то…

– Увидел бы ты «пальцем о палец», если бы вошел в это поле, – ворчит Гефест. – Узнаю руку Геры, а машинки, кстати, мои.

– Ну тогда спасибо, – говорит Ахиллес и бодро проходит под каменной аркой в переднюю Одиссеева жилища.

Внезапно слышится рычание, и на них выпрыгивает темный зверь.

Ахиллес мгновенно выхватывает меч, но пес уже рухнул на пыльные плиты.

– Это Аргус, – говорит Ахиллес, поглаживая по голове тяжело дышащего пса. – Одиссей натаскивал его малым щенком больше десяти лет назад, но отплыл к берегам Трои, так и не успев поохотиться с Аргусом на кабана или лесного оленя. В отсутствие Одиссея о псе должен был заботиться Телемах, сын нашего хитроумного друга.

– Никто о нем не заботился несколько недель, – говорит Гефест. – Сейчас издохнет от голода, бедолага.

И это правда: Аргус не может даже поднять морду и только следит огромными умоляющими глазами за рукой Ахиллеса, который ласково треплет его по загривку. Ребра выпирают через шкуру, утратившую здоровый лоск, словно остов недостроенного корабля через старую парусину.

– Не смог выйти из защитного поля Геры, – бормочет Ахиллес. – А здесь, готов поспорить, и есть-то нечего. Хорошо, если воды хватало в лужах и дождевых желобах.

Он достает из мешочка на поясе несколько хлебцев, позаимствованных в доме Гефеста, и скармливает два псу. Тот с трудом жует. Оставив собаке еще три хлебца, Ахиллес встает.

– Здесь даже трупов нет, чтобы ими питаться, – замечает Гефест. – По всей вашей Земле, кроме Илиона, люди рассеялись… словно долбаный туман поутру.

Ахиллес обходит хромающего бога:

– Где наши люди? Что ты и другие бессмертные с ними сделали?

Искусник вскидывает ладони кверху:

– Это не мы, сын Пелея. Даже не великий Зевс. Эту Землю опустошила иная, неведомая нам сила. Мы, олимпийцы, нуждаемся в поклонении. Когда никто не раболепствует, не возводит алтарей и не приносит жертв, разве это жизнь? Все равно что нарциссисту – я хорошо знаю Нарцисса – маяться в мире без единой отражающей поверхности. Нет, мы тут ни при чем.

– Думаешь, я поверю, что, кроме вас, есть и другие боги? – спрашивает Ахиллес.

– На блохе живет блоху кусающая блошка[52]; на блошке той блошинка-крошка, в блошинку же вонзает зуб сердито блошиночка, и так ad infinitum[53] или что-то в этом роде, – отвечает бородатый карлик.

– Умолкни, – обрывает его Ахиллес и, на прощание погладив заметно повеселевшую собаку, поворачивается к богу спиной.

Через переднюю они проходят в главную комнату – тронный зал. Здесь много лет назад Одиссей с Пенелопой принимали в гостях Ахиллеса. Сын Одиссея Телемах, тогда еще робкий шестилетний мальчонка, едва дорос до того, чтобы несмело кивнуть собравшимся мирмидонцам и быстро уйти вслед за кормилицей. Нынче тронный чертог совершенно пуст.

Гефест сверяется с показаниями какого-то прибора в коробочке, говорит: «Сюда» – и ведет Ахиллеса по коридору с яркими фресками в длинное полутемное помещение. Это пиршественный зал, и главное место в нем занимает стол длиной тридцать футов.

На столе, раскинув неестественно вывернутые конечности, распластался Громовержец. Он голый и громко храпит. Вокруг царит беспорядок: везде раскиданы кубки, чаши, прочая утварь, пол усеяли стрелы из огромного колчана, упавшего со стены; с другой сорван ковер, помятые края которого торчат из-под спящего отца бессмертных и смертных.

– Все ясно: это Неодолимый Сон, – ворчит Гефест.

– Вижу, что неодолимый, – соглашается Ахиллес. – У меня даже уши заложило. Как только стропила не треснут от храпа?..

Он осторожно переступает через зазубренные наконечники рассыпанных по полу стрел. Хотя мало кто из греческих воинов в этом сознается, большинство смазывает наконечники стрел и копий сильнейшим ядом, а из пророчеств оракула и своей матери Фетиды Ахиллес знает одно: его убьет отравленная стрела, вонзившаяся в единственную уязвимую часть тела. Однако никто не уточнил, где и когда это произойдет. Обидно было бы наступить сейчас на старую Одиссееву стрелу и умереть в муках, не разбудив Зевса, чтобы тот воскресил Пентесилею.

– Нет, Неодолимый Сон – это гребаный наркотик, которым Гера его вырубила, – поясняет бог огня. – Я сам помогал создать его аэрозольную форму, хотя само вещество синтезировала Никта.

– Ты можешь его разбудить?

– Думаю, да, думаю, да…

Гефест снимает с кожаных ремней, опоясавших его широкую грудь, и достает из карманов жилета какие-то мешочки, коробочки, заглядывает внутрь, расставляет на столе подле исполинского Зевсова бедра пузырьки и приборчики. Ахиллес тем временем впервые смотрит вблизи на Тучегонителя, отца богов и людей.

В Зевсе пятнадцать футов роста, и даже сейчас, когда он лежит, раскинув ноги, на столе, отец богов выглядит величественно: безупречные пропорции, литые мускулы, даже умащенная борода завивается идеальными колечками, но если оставить в стороне такие мелочи, как размеры и совершенство форм, видно, что это здоровенный мужик, который хорошенько потрахался и уснул. Божественный пенис – длиной почти с Ахиллесов меч, – по-прежнему розовый и набухший, лежит на умащенном бедре верховного олимпийца. Молниевержец храпит и пускает слюну, как свинья.

– Вот что его поднимет. – Гефест берет в руку шприц с иголкой больше чем в фут длиной.

– Клянусь богами! – Ахиллес видит шприц первый раз в жизни. – Ты что, воткнешь это в отца Зевса?

– Прямо в его лживое, порочное сердце, – гадко хмыкает Гефест. – Здесь ровно тысяча кубиков божественного адреналина со смесью амфетаминов, составленной по моему особому рецепту. Единственное противоядие от Неодолимого Сна.

– Что он сделает, когда проснется? – спрашивает Ахиллес, прикрываясь круглым щитом.

Гефест пожимает плечами:

– Я не собираюсь этого проверять. Квитируюсь отсюда в ту же секунду, как вколю ему коктейль. Что будет, когда Зевс очухается со здоровенной иголкой в сердце, уж твоя беда, сын Пелея.

Ахиллес хватает бога-карлика за бороду и подтягивает к себе:

– Ну нет, если это будет беда, то наша общая, хромоногий искусник, даже не сомневайся.

– Чего ты от меня хочешь, смертный? Чтобы я остался и держал тебя за ручку? В конце концов, будить его – твоя дебильная затея.

– Разбудить Зевса и в твоих интересах, колченогий, – говорит Ахиллес, не выпуская его бороды.

Гефест щурит здоровый глаз:

– Почему?

– Поможешь мне, – шепчет Ахиллес в изуродованное ухо безобразного бога, – и через неделю, возможно, на золотом троне в Чертоге собраний будешь сидеть ты, а не Зевс.

– Как это? – Гефест тоже переходит на шепот, по-прежнему щуря глаз, но уже скорее от жадности, чем от недоверия.

Не повышая голоса и не выпуская косматой бороды, Ахиллес излагает кузнецу свой план.

Зевс просыпается с ревом.

Верный своему слову, Гефест ретировался, как только ввел адреналин в могучее сердце отца бессмертных, задержавшись лишь на миг, чтобы выдернуть иглу и отшвырнуть шприц. Тремя секундами позже Зевс уже сидит и орет так, что Ахиллес зажал уши ладонями. Затем отец богов вскакивает, опрокинув тяжелый тридцатифутовый стол, и сносит всю южную стену Одиссеева дворца.

–ГЕРА!!! – грохочет Зевс. – ЧТОБ ТЕБЕ ПРОВАЛИТЬСЯ!!!

Ахиллес заставляет себя не втягивать голову в плечи, но все-таки отступает на шаг, увидев, как Зевс разносит остаток стены, потом оторванной балкой разбивает в щепки висячий светильник размером с тележное колесо, ударом исполинского кулака ломает поваленный массивный стол и начинает яростно расхаживать из угла в угол.

Наконец отец богов вроде бы замечает Ахиллеса на пороге передней.

–ТЫ!

– Я, – соглашается Ахиллес, сын Пелея.

Его меч – в петле на поясе, щит вежливо пристегнут за плечом, а не надет на руку; пустые ладони открыты. Кинжал, полученный от Афины для убийства Афродиты, за поясом, но не на виду.

– Что ты делаешь на Олимпе? – ревет Зевс, не обращая внимания на свою наготу.

Он держится за лоб огромной левой рукой, и в его налитых кровью глазах Ахиллес угадывает пульсирующую головную боль. Очевидно, Неодолимый Сон оставляет похмелье.

– Мы не на Олимпе, владыка Зевс, – негромко произносит Ахиллес. – Это остров Итака, под золотым облаком невидимости, и здесь – пиршественный зал Одиссея, Лаэртова сына.

Громовержец, прищурясь, оглядывается. Потом еще мрачнее хмурит лоб. Наконец вновь опускает взор на Ахиллеса:

– Сколько я спал, смертный?

– Две недели, отец, – отвечает Ахиллес.

– Ты, аргивянин, быстроногий мужеубийца,ты не мог разрушить чары моей белорукой Геры, к какому бы зелью она ни прибегла. Кто из богов и зачем вернул меня к жизни?

– О Зевс-Тучегонитель, – Ахиллес опускает голову и очи почти смиренно, как часто делали другие в его присутствии, – я расскажу все, что тебе будет угодно знать. И да, в то время, когда почти все бессмертные олимпийцы тебя покинули, по меньшей мере один остался твоим верным слугой. Но прежде я попрошу тебя о благодеянии…

– Благодеянии?! – ревет Зевс. – Я тебя так облагодетельствую, что век будешь помнить, если еще раз откроешь рот без разрешения. Стой и помалкивай.

Он тычет пальцем в одну из трех уцелевших стен – ту, на которой висел колчан с отравленными стрелами и которая хранит очертания огромного лука. Поверхность расплывается и заменяется трехмерным изображением, как в голографическом пруду Великого чертога богов.

Ахиллес понимает: перед ним вид сверху на дворец Одиссея. Вот и пес Аргус. Собака доела хлебцы и ожила настолько, что уползла в тень.

– Гера наверняка оставила бы защитное поле под золотым облаком, – бормочет Зевс. – А его мог снять один Гефест. Ладно, я с ним позже потолкую.

Он опять поднимает руку. Виртуальный дисплей перемещается на вершину Олимпа: всюду пустые чертоги, брошенные колесницы.

– Сошли на Землю поиграть с любимыми игрушками, – бормочет Зевс.

У стен Илиона кипит сражение. Судя по всему, силы Гектора теснят аргивян с их осадной техникой обратно к Лесному холму и дальше. В воздухе висят тучи стрел и проносятся десятки летающих колесниц. Над полем простреливают красные лучи и зигзаги молний. Земля содрогается от взрывов. Боги бьются друг с другом, пока их любимцы сражаются внизу.

Зевс качает головой:

– Нет, ты видишь, Ахиллес? У них такая же зависимость, как у кокаинистов или картежников. Больше пяти веков, с тех пор как я одолел титанов, этих первых измененцев, когда низверг Крона, Рею и прочих чудовищ в газообразную бездну Тартара, мы развивали наши олимпийские силы, распределяли олимпийские роли… радиЧЕГО???

Ахиллес помалкивает – недвусмысленного приказа говорить еще не было.

–ПРОКЛЯТЫЕ ДЕТИШКИ С ИХ БИРЮЛЬКАМИ!!! – рычит Зевс, и Ахиллес опять вынужден заткнуть уши. – Хуже героинщиков или подростков Потерянной Эпохи, уткнувшихся в компьютерные игры. Десять лет они интриговали и тайно сражались вопреки моему строгому запрету, замедляли время, чтобы наделить своих любимцев нанотехнологической мощью. Теперь они не успокоятся, пока не доведут игру до конца, и готовы на все, лишь бы их команда победила! КАК БУДТО, ГРОМ И МОЛНИЯ, ОТ ЭТОГО ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ ИЗМЕНИТСЯ!!!

Ахиллес знает, что менее великий воин – то есть в его представлении любой – уже упал бы на колени от боли, однако и ему слегка не по себе от акустических ударов и раскатов могучего голоса.

– Игроманы, – говорит Зевс, и его рев становится терпимее. – Надо было пять лет назад принудительно записать их в общество анонимных илионщиков, тогда им не пришлось бы сейчас расплачиваться. Гера и ее союзники перешли все границы.

Между тем Ахиллес внимательно следит за битвой. Изображение на стене так объемно, так правдоподобно, что кажется, из дома прорублена дверь на залитые кровью илионские поля. Ахейцы во главе с бестолковым Агамемноном явно сдают позиции. Сребролукий Аполлон – похоже, самый опасный среди богов на этом поле сражения – теснит летающие колесницы Ареса, Афины и Геры обратно к морю, хотя, с другой стороны, это еще не окончательный разгром ни в небе, ни на земле. При виде схватки у Ахиллеса в жилах вскипает кровь, его тянет броситься в бой, повести своих мирмидонцев в контрнаступление и убивать, убивать, убивать, покуда его колесница не загремит по мраморному полу Приамова дворца, причем желательно, чтобы позади, оставляя кровавый след, волочилось тело Гектора.

–НУ??? – ревет Зевс. – Говори!

– О чем, о великий отец всех богов и людей?

– Какого… благодеяния… ты от меня хочешь, сын Фетиды? – спрашивает Зевс; за время просмотра битвы на стене он успел одеться.

– Владыка, в награду за то, что я отыскал и разбудил тебя, прошу возвратить жизнь Пентесилее в целебном баке и…

– Пентесилее? – рокочет Зевс. – Амазонской девке? Стервозной блондинке, что угробила родную сестру Ипполиту ради своего никчемного трона? Как же она умерла? И какое отношение она имеет к Ахиллесу или Ахиллес к ней?

Ахиллес стискивает зубы, однако не поднимает пылающего яростью взора.

– Я люблю ее, отец Зевс, и…

Зевс разражается хохотом:

–Любишь ее, ты сказал? Сын Фетиды, я смотрю на тебя – и лично, и через мои голографические стены и пруды – с тех пор, как ты был младенцем, с тех пор, как ты сопливым юнцом учился у многотерпеливого кентавра Хирона, и ни разу не видел, чтобы ты полюбил женщину. Даже девчонку, родившую тебе сына, ты бросал, словно бесполезную ношу, всякий раз, как тебя тянуло на войну или по бабам. Ты любишь Пентесилею, безмозглую белокурую телку с копьем?.. Расскажи это кому-нибудь другому, сын Фетиды.

– Ялюблю Пентесилею и хочу, чтобы ее оживили, – цедит сквозь зубы Ахиллес.

Все его думы занимает богоубийственный кинжал за поясом. Впрочем, Афина лгала ему прежде, и если она солгала насчет этого клинка… надо быть полным дураком, чтобы напасть на Зевса. Ахиллес понимает, что он в любом случае дурак, если пришел к отцу богов с такой просьбой. Однако он продолжает, глядя в пол, хотя и сжав кулаки:

– Идя на битву, амазонка получила от Афродиты особые духи́…

Зевс опять хохочет:

– Надеюсь, не девятый номер! Что ж, дружище, тебя поимели на всю катушку. И как умерла эта бабенка? Нет, погоди, я сам посмотрю…

Зевс вновь поднимает правую руку, картинка на стене-экране затуманивается, перескакивает во времени и пространстве. Подняв глаза, Ахиллес видит, как обреченные амазонки скачут на его людей по красной равнине у подножья Олимпа. Клония, Бремуса и другие всадницы падают под стрелами и клинками. А потом Ахиллес на экране, метнув неотвратимое отцовское копье, пронзает Пентесилею и коня за ней, пригвождая их к земле, словно извивающееся насекомое.

– Отличный удар, – грохочет Зевс. – А теперь ты хочешь воскресить ее в баке моего Целителя?

– Да, владыка, – отвечает Ахиллес.

– Не знаю, кто тебе сказал про чертоги Целителя, – говорит Зевс, расхаживая взад и вперед, – но знай, что даже Целителю не под силу вернуть к жизни умершего смертного.

– Владыка, – глухо, упрямо произносит Ахиллес, – чары Афины сберегли тело моей возлюбленной от всякого тления, так что еще возможно…

–МОЛЧАТЬ!!! – Рев Зевса отбрасывает Ахиллеса спиной вперед к экрану. – НИКТО В ИЗНАЧАЛЬНОМ ПАНТЕОНЕ БЕССМЕРТНЫХ НЕ УКАЗЫВАЕТ ЗЕВСУ, ЧТО ВОЗМОЖНО И НУЖНО ДЕЛАТЬ, А УЖ ТЕМ БОЛЕЕ СМЕРТНЫЙ ПЕРЕКАЧАННЫЙ КОПЕЙЩИК!!!

– Да, отец, – Ахиллес поднимает глаза на бородатого исполина, – но я надеялся…

– Молчать, – повторяет Зевс, но намного тише, так что Ахиллес убирает ладони от ушей. – Я ухожу – уничтожить Геру, низвергнуть ее с сообщниками в бездны Тартара, покарать других богов, чтобы запомнили навсегда, а потом наконец-то стереть с лица планеты захватчиков-аргивян. Кичливые, льстивые греки, вы у меня уже в печенках сидите. – Он медленно направляется к двери. – Ты на Земле Илиона, сын Фетиды. Дорогу домой отыщешь сам, за несколько месяцев доберешься. Возвращаться в Илион не советую, живых ахейцев ты там не найдешь.

– Нет, – говорит Ахиллес.

Зевс резко поворачивается к нему, улыбаясь в бороду:

– Что ты сказал?

– Я сказал – нет. Тыобязан исполнить мою просьбу.

Ахиллес надевает свой щит на руку, словно идет в бой, и вынимает меч.

Зевс смеется, запрокинув огромную голову:

– А если не исполню… что тогда, незаконный сын Фетиды?

– Или я скормлю печенку Зевса голодному Одиссееву псу во дворе, – твердо отвечает герой.

Зевс усмехается и качает головой:

– Знаешь ли, почему ты жив до сих пор, насекомое?

– Потому что я Ахиллес, сын Пелея, – молвит ахеец и делает шаг вперед, жалея, что у него нет при себе копья. – Величайший воин и благороднейший из героев, неуязвимый для врагов, друг убитого Патрокла, не склонявшийся ни перед кем из людей… или бессмертных.

Зевс снова мотает головой:

– Ты не сын Пелея.

Ахиллес замирает на полушаге:

– Что ты несешь, Повелитель мух? Повелитель конского навоза? Я сын Пелея, сына Эака, сын смертного, разделившего ложе с бессмертной богиней Фетидой, царь из древнего рода мирмидонских царей.

– Нет, – отвечает Зевс и теперь уже сам делает два шага вперед, нависая над Ахиллесом. – Ты сын Фетиды, но от моего семени, а не от Пелеева.

– Ты! – Ахиллес пытается рассмеяться, но из глотки у него вырывается сиплый лай. – Бессмертная мать рассказала мне…

– Твоя бессмертная мать врет и не краснеет, – смеется Зевс. – Почти тридцать лет назад я возжелал Фетиду – тогда не совсем богиню, зато смазливее большинства смертных. Правда, мойры, эти треклятые бухгалтерши с абаками на ДНК-памяти, сказали, что дитя, зачатое мною от Фетиды, может навлечь на меня гибель и даже разрушить власть Олимпа.

Сквозь дыры в шлеме глаза Ахиллеса пылают злобой и неверием.

– Но я хотел Фетиду, – продолжает Зевс. – И отымел ее. Но сперва я морфировал в Пелея – обычного земного молодчика, который ей нравился. Однако ты рожден от моего божественного семени, Ахиллес, сынФетиды. Думаешь, почему морская богиня услала тебя подальше от недоумка Пелея, отдав на воспитание старому кентавру Хирону?

– Врешь! – рычит Ахиллес.

Зевс чуть ли не печально качает головой.

– Еще мгновение – и ты умрешь, юный Ахиллес, – молвит отец бессмертных и смертных. – Однако знай, что я сказал истинную правду.

– Тебе меня не убить, Повелитель лобковых вшей.

Зевс потирает бороду:

– Сам – не смогу, спасибо Фетиде, позаботилась. Узнав, что обрюхатил ее не жалкий червяк Пелей, а сам Зевс, и ведая о предсказании мойр, она поняла, что я убью тебя, как мой отец Крон, пожиравший отпрысков, чтобы не выросли и не взбунтовались. Я бы так и сделал, юный Ахиллес, съел бы тебя младенцем, если бы Фетида не окунула тебя в вероятностное пламя чистого небесного огня. Ты квантовый уродец, единственный во вселенной, незаконный сын Фетиды и Зевса. Твоя смерть (и даже я не знаю подробностей, мойры всего не раскрыли) предначертана совершенно точно.

– Тогда сразись со мной, бог говна! – кричит Ахиллес и надвигается со щитом и мечом наготове.

Зевс поднимает руку. Ахиллес застывает на месте. Кажется, само время замерзло.

– Убить я тебя не смогу, мой маленький горячий ублюдок, – бормочет олимпиец как бы себе под нос. – Но что, если я отделю твою плоть от костей и растерзаю на составляющие клетки, на молекулы? Квантовой вселенной придется долго собирать тебя по крупицам – столетия, возможно, – и я не думаю, что процесс будет безболезненным.

Окаменевший на полушаге Ахиллес знает, что по-прежнему может говорить, однако не раскрывает рта.

– Или отослать тебя подальше, – Зевс указывает на потолок, – туда, где нет воздуха, пригодного для дыхания. Занятная головоломка вероятностной сингулярности небесного пламени.

– Воздух есть везде, кроме морских пучин! – рявкает Ахиллес и тут же вспоминает, как только вчера задыхался на высоких вершинах Олимпа.

– Космос опровергнет это утверждение. – Зевс издевательски ухмыляется. – Где-нибудь за орбитой Урана или в Поясе Койпера. Тартар тоже подойдет. Атмосфера там состоит в основном из метана и аммиака. Твои легкие обратятся в головешки. Но если протянешь в ужасных терзаниях несколько часов, успеешь пообщаться со своими прадедом и прабабкой. Знаешь, они даже любят смертных… на ужин.

– В жопу! – кричит Ахиллес.

– Быть по сему, – изрекает Зевс. – Доброго путешествия, сынок. Короткого, мучительного, но доброго.

Царь богов правой рукой описывает в воздухе плавную дугу, и плитки под ногами Ахиллеса начинают растворяться. В полу Одиссеевой пиршественной залы возникает круг пустоты, так что быстроногий мужеубийца стоит как будто на огнистых всполохах. Далеко-далеко снизу, из ужасной бездны под бурлящими серными облаками, где гнилыми драконьими зубами торчат черные горы, булькают озера расплавленного свинца, пузырится шипящая лава и движутся исполинские тени, доносится несмолкающий рев чудовищ, некогда звавшихся титанами.

Зевс снова поводит рукой, и Ахиллес летит в пропасть. Он исчезает без единого вскрика.

С минуту Зевс смотрит на пламя и черные клубы облаков, затем поводит ладонью слева направо: круг смыкается, пол затвердевает и вновь покрывается плиткой ручной работы. В доме вновь повисает могильная тишина, лишь где-то во дворе жалобно лает оголодавший пес по кличке Аргус.

Зевс со вздохом телепортируется прочь – пора призвать к ответу ничего не подозревающих богов.

58

Просперо не стал подниматься; Мойра сама повела Хармана по круглому мраморному балкону без ограждения, вверх по движущейся металлической лестнице, снова кругом, снова вверх и так далее, покуда пол Таджа не превратился в кружок, оставшийся, казалось, в милях под ногами. Сердце у Хармана стучало все громче.

В стене бесконечно вздымающегося купола были прорезаны маленькие круглые окошки, которых он не замечал ни снаружи, ни снизу. Они пропускали свет, а главное – давали предлог перевести дыхание и набраться храбрости; у каждого Харман задерживался посмотреть на горные пики, сверкающие под утренним солнцем. На севере и востоке изрезанные трещинами ледники скрылись под массой громоздящихся облаков. А в туманной дали за ними – за сотню, двести, а то и более миль, кто знает, – виднелся слегка изогнутый горизонт.

– Все порядке, – тихо сказала Мойра.

Харман обернулся.

– Я о том, как ты меня разбудил. Все в порядке. Прости, нам очень жаль. У тебя правда не было выбора. Механизмы для возбуждения установили задолго до того, как родился прапрапрадед отца твоего отца.

– Но какова была вероятность, что я окажусь потомком этого вашего Фердинанда Марка Алонсо хана Хо-Тепа? – спросил Харман. Он не прятал сожаления в голосе – да и не хотел прятать.

К его удивлению, Мойра рассмеялась. Непринужденно, внезапно, совсем как Сейви; недоставало разве что легкого привкуса горечи, всегда присущего веселью старухи.

– Сто процентов, – сказала Мойра.

Харман ошеломленно промолчал.

– Когда мы создавали новое поколение людей старого образца, Фердинанд Марк Алонсо позаботился, чтобы все мужчины этого рода получили часть его хромосом.

– Понятно теперь, почему мы такие тщедушные, безмозглые и ни на что не годные, – сказал Харман. – Чего ждать от плодов близкородственного скрещивания.

Три недели назад (теперь казалось, прошло много лет) он просиглировал книгу об основах генетики. Ада спала рядом с ним, а он смотрел, как по его пальцам, запястью, руке бегут золотые буквы…

Мойра снова рассмеялась:

– Готов одолеть остаток пути до хрустального чертога?

Прозрачный купол на вершине Тадж-Мойры оказался гораздо больше, чем могло показаться снизу, – шестьдесят-семьдесят футов в поперечнике. Здесь уже не было мраморных выступов; металлические эскалаторы и чугунные мостки заканчивались в центре купола, и все сверкало под солнцем из окон, опоясывающих заостренную верхушку Таджа.

Харман никогда не бывал так высоко (даже на Золотых Воротах, в семистах футах над подвесной дорогой) – и никогда так не боялся упасть. Глядя вниз, он мог бы закрыть ладонью весь мраморный пол Тадж-Мойры. Лабиринт и усыпальница в центре казались вышивкой-микросхемой на туринской пелене. Харман старательно не смотрел вниз, поднимаясь вслед за Мойрой по лесенке на паутину мостков и оттуда на кованую площадку.

– Это оно? – спросил он, кивая на десяти-двенадцатифутовое сооружение посередине платформы.

– Да.

Харман ожидал, что так называемый хрустальный чертог будет похож на прозрачный саркофаг Мойры, но перед ним было что-то совершенно иное. Харману вспомнилось слово «додекаэдр», однако он его не вычитал, а просиглировал и не был уверен, правильно ли запомнил. Хрустальный чертог имел примерно шарообразную форму и состоял из двенадцати граней, разделенных переплетом цвета старого олова на стеклянные треугольники. Десятки разноцветных трубок и проводов тянулись к его черному основанию по стенам купола, рядом на платформе стояли кресла из металлической сетки, странные приборы с темными дисплеями и клавиатурой и тончайшие вертикально стоящие пластины из прозрачного пластика высотой пять или шесть футов.

– Что это? – спросил Харман.

– Нексус Таджа.

Мойра включила несколько приборов с экранами, коснулась вертикальной пластины. Пластик исчез, его заменила голографическая панель управления. Руки женщины заплясали среди виртуальных изображений, стены купола запели низким, глубоким голосом, и в основание хрустального чертога полилась золотая жидкость – не желтая, а именно жидкое золото, по виду не плотнее воды.

Харман шагнул поближе к двенадцатиграннику:

– Он наполняется жидкостью.

– Да.

– Это бред. Я не смогу войти, я утону.

– Нет, не утонешь.

– Ты ждешь, что я буду там, когда туда нальется на десять футов золотой жидкости?

– Да.

Харман помотал головой и попятился, пока не замер в шести футах от края металлической платформы.

– Нет, нет и нет. Я не настолько свихнулся.

– Как пожелаешь, но другого способа обрести знание всех этих книг нет, – сказала Мойра. – Жидкость – это проводящая среда, способная передать содержание миллиона собранных в Тадже томов. Здесь знания, без которых тебе не обойтись, если ты собираешься стать нашим Прометеем в битве против Сетебоса и его племени. Если хочешь сделаться наставником своего народа. И если желаешь спасти свою любимую Аду.

– Да, но если вода… или что там это такое… его заполнит… там будет футов десять, если не глубже. А я плохо плаваю… – начал Харман.

Внезапно, хотя он не слышал шагов по металлическим ступеням, рядом на площадке возник Ариэль. Маленькое полупрозрачное существо держало в руках некий объемистый предмет, обернутый в подобие красной туринской пелены.

– О, милый Ариэль! – Голос Мойры звенел от восторга и обожания, каких Харман еще ни разу не слышал ни от нее, ни даже от Сейви за время их знакомства.

– Привет тебе, Миранда, – сказал дух и, развернув алую ткань, преподнес Мойре какой-то древний музыкальный инструмент со струнами.

Люди старого образца умели петь, но владели лишь несколькими инструментами и, разумеется, не умели их делать.

– Гитара! – Постчеловеческая женщина взяла странный инструмент из рук мерцающего зеленым существа и длинными пальцами провела по струнам.

Раздавшиеся звуки напомнили Харману певучий голос Ариэля.

Дух низко поклонился и учтиво изрек:

Мойра поклонилась духу, отложила еще гудящий инструмент и поцеловала Ариэля в зеленоватый мерцающий лоб.

– Благодарю, мой друг, порой слуга, но никогда не раб. Как поживал мой Ариэль с того дня, когда я крепко уснула?

И дух промолвил:

Мойра коснулась его щеки, перевела взгляд на Хармана, потом обратно – на призрачную аватару земной биосферы:

– Вы знакомы?

– Встречались, – ответил Харман.

– Что было с миром, Ариэль, с тех пор как я его покинула? – спросила Мойра, опять отвернувшись от человека.

И призрак отвечал:

И уже не столь официально, словно завершая некий торжественный ритуал, прибавил:

– А ты, моя госпожа, как чувствуешь себя, заново родившись в нашем мире?

Видимо, настала очередь Мойры изъясняться размеренным, церемонным тоном, какого Харман ни разу не слышал от Сейви.

К ужасу Хармана, постчеловеческая женщина и нечеловеческая биосферная сущность без стеснения разрыдались.

Ариэль с учтивым поклоном отступил на шаг и, плавно указав рукой на человека, молвил:

– Этот смертный, никому не причинивший вреда, доставлен в хрустальный чертог для казни?

– Нет, – ответила Мойра. – Для просвещения.

59

Детеныш Сетебоса вылупился в первую ночь после возвращения в Ардис-холл.

При виде разоренного семейного гнезда у Ады сжалось сердце. Когда ее увозили в соньере, она была без сознания, а из-за сотрясения и ран от предыдущих ужасных часов остались только смутные воспоминания. Теперь она видела руины своего дома, жизни и памяти при свете дня. Ей хотелось упасть на колени и плакать до полного бессилия, но, поскольку за ней брели сорок четыре человека, а в небе парил соньер с восемью наиболее пострадавшими, она продолжала идти среди опаленных руин, высоко подняв голову, не проронив ни слезинки, только смотрела по сторонам, отмечая то, что уцелело и может пригодиться для нового лагеря.

Ее дом, усадьба Ардис-холл, две тысячи лет семейной гордости, – все погибло, остались черные обугленные балки и каменные остовы каминных труб, однако кое-что все-таки сохранилось.

Еще здесь лежали гниющие тела ее товарищей – во всяком случае, части тел.

Ада посовещалась с Даэманом и несколькими другими; решили, что первым делом необходимо разжечь костер и возвести укрытие – для начала хотя бы самый простой навес, куда положить больных и раненых, – пока не кончился короткий зимний день, и там все смогут продержаться зимнюю ночь. Усадьбу они потеряли, зато казармы, сараи и прочие сооружения, построенные за последние девять месяцев перед Падением, частично сохранились. Некоторые – даже полностью, но люди не рискнули бы в них заночевать: слишком близко к лесу, слишком трудно защищать и чересчур далеко от колодца, расположенного перед самым Ардис-холлом.

Они собрали кучу хвороста и сухой древесины и, потратив, как показалось Аде, чересчур много спичек из тающего запаса, развели большой костер. Греоджи приземлил соньер, пострадавших (кто-то был без сознания, кто-то с трудом понимал, что происходит) устроили на импровизированных лежанках вокруг огня. Особо отряженные люди продолжали разбирать развалины на дрова: никто не хотел идти в сумрачный лес, к тому же Ада запретила подобные подвиги, по крайней мере до утра. Соньер опять поднялся в небо и принялся описывать круги шириной в милю – усталый Греоджи управлял, Боман держал винтовку, оба высматривали войниксов. В одной казарме (ее несколько месяцев назад возвели Одиссей с учениками) обнаружилась настоящая сокровищница: одеяла и рулоны брезента, вполне пригодные, хоть и пропахшие гарью. Еще в одном поваленном, наполовину сгоревшем сарае неподалеку от сожженного литейного купола Ханны Кауль нашел кирки, лопаты, ломы, тяпки, молотки, гвозди, мотки нейлоновой веревки, карабины и прочие бывшие инструменты сервиторов, которые теперь могли спасти людям жизнь. Другая команда занялась сооружением не то навеса, не то хижины из неповрежденных бревен, которые искали на развалинах казарм и частокола. Временное укрытие для всех – и, возможно, не на одну только ночь – строили вокруг глубокого колодца рядом со все еще дымящимися руинами Ардиса. Боман предлагал возвести постоянное жилище с башней, бойницами и частоколом, но Ада убедила его отложить мечты о крепости на будущее, а покуда решать насущные жизненные вопросы.

Войниксы по-прежнему никак о себе не напоминали. Правда, еще не стемнело, хотя ждать оставалось недолго; так что Ада и Даэман выставили по большому периметру десять лучших стрелков под началом Камана. Остальные несли дозор ближе к огню и убежищу. Всего насчитали двадцать четыре винтовки в рабочем состоянии, одну с подозрением на неисправность и менее ста двадцати флешеттных обойм.

Чуть больше трех часов ушло на то, чтобы сколотить и установить каркас убежища: шестифутовые стены из бревен от частокола и покатую крышу из досок от казарм, которую накрыли брезентом. Надо было на что-то укладывать больных, но времени настелить пол не хватало, поэтому из бывшего хлева у северной стены натаскали сена, а сверху положили брезент в несколько слоев. Скотину перебили войниксы, или она просто разбежалась. Сегодня никто не собирался искать в лесу коров, а у соньера были другие задачи.

К вечеру укрытие было готово. Ада, занимавшаяся новыми колодезными ведрами и цепями, а потом возглавившая отряд могильщиков, которые лопатами и ломами пробивали в мерзлой почве неглубокие ямы, вернулась, осмотрела постройку и прикинула, что там смогут спать сорок пять человек, если лечь вплотную (предполагалось, что остальные восемь будут нести дозор), а есть при необходимости все вместе, хотя и в тесноте. Лишь три стены были бревенчатые: четвертую, северную, обращенную к колодцу и двум кострам, завесили брезентом, который сейчас почти целиком откинули, чтобы впустить внутрь побольше тепла. Эдида и Ламан набрали в развалинах Ардис-холла железа и кирпичей, чтобы сделать дымоход, но это усовершенствование пришлось отложить до следующего дня. Стекла для окон так и не нашли, поэтому сделали в бревенчатых стенах несколько маленьких отверстий на разной высоте, а на ночь закрыли их сдвижными створками и завесили брезентом. Даэман согласился, что в случае нападения можно будет укрыться здесь и стрелять через бойницы, однако при первом же взгляде на брезентовые крышу и четвертую стену становилось ясно: долго тут против войниксов не продержаться.

Впрочем, яйцо Сетебоса вроде бы их отпугивало.

Уже почти стемнело, когда Даэман отвел Аду, Тома и Ламана в сторону от общего костра на пепелище литейного купола Ханны, раскрыл рюкзак и показал проклюнувшееся яйцо. Оно светилось ярче прежнего каким-то болезненным белесым светом; скорлупу изрезали тонкие трещинки, но отверстия пока не было.

– И скоро он вылупится? – спросила Ада.

– Я-то откуда знаю? – ответил Даэман. – Скажу одно: маленький Сетебос внутри еще жив и хочет вылезти наружу. Если приложишь ухо, можешь услышать, как он пищит и чавкает.

– Нет уж, спасибо, – сказала Ада.

– Что будет, когда он выберется? – спросил Ламан; он с самого начала настаивал на уничтожении яйца.

Даэман пожал плечами.

– Что именно ты собирался делать с этой штукой, когда стащил ее из гнезда Сетебоса в Парижском Кратере? – спросил врач Том, слышавший всю историю.

– Не знаю, – ответил Даэман. – Тогда это казалось мне удачной затеей. По крайней мере, способ хоть что-нибудь узнать о Сетебосе.

– А если мамуля придет за малышом? – спросил Ламан.

Даэман слышал этот вопрос не в первый раз, поэтому снова пожал плечами.

– Если что, мы можем убить его, когда вылупится, – тихо сказал он, глядя, как под деревьями за руинами старого частокола сгущается зимний сумрак.

– Сможем ли? – Ламан положил руку на потрескавшуюся скорлупу, но тут же отдернул, словно обжегшись.

Все, кто прикасался к яйцу, испытывали гадкое чувство, будто что-то тянет из них энергию.

Даэман хотел ответить, но Ада опередила его:

– Даэман, не принеси ты сюда это яйцо, большинства из нас уже не было бы в живых. До сих пор оно держало войниксов на расстоянии. Может, и детеныш, когда вылупится, будет их отпугивать.

– Если только не сожрет нас, пока мы спим, или не позовет на помощь мамку-папку, – буркнул Ламан, баюкая искалеченную правую руку.

Позже, когда стемнело, к Аде подошла Сирис и шепнула, что умер Шерман, один из тяжелораненых. Ада кивнула, подозвала еще двоих – Эдиду и не потерявшего упитанности Раллума; вместе они отнесли тело подальше от костра, к поваленным казармам, и прикрыли его камнями и бревнами, чтобы похоронить утром. Дул пронизывающий ветер.

Ада простояла четыре часа в карауле с дротиковой винтовкой, вдали от согревающего костра, в пятидесяти ярдах от ближайшего дозорного. Голова после сотрясения болела так, что Ада не заметила бы войникса или Сетебоса у себя на коленях. Из-за сломанного запястья винтовку приходилось держать на локте. Когда Аду сменил Кауль, она, шатаясь, добрела до забитого храпящими людьми укрытия и провалилась в сон, нарушаемый только кошмарами.

Даэман разбудил ее перед рассветом, нагнувшись и зашептав в ухо:

– Детеныш вылупился.

Ада уселась в темноте, ощущая со всех сторон прижатые дышащие тела, и в первый момент думала, что страшный сон продолжается. Ей хотелось, чтобы Харман тронул ее за плечо и она проснулась бы в свете солнца. Хотелось чувствовать его руку, но вокруг были только ледяной мрак, чужие тела и отблески костра на брезенте.

– Он вылупился, – повторил Даэман. – Не хотел тебя будить, но надо что-то решать.

– Да, – шепнула Ада.

Она спала в одежде, поэтому сейчас выскользнула из-под сырых одеял, осторожно пробралась между спящими и пошла за Даэманом мимо костра к другому, гораздо более слабому огоньку.

– Я спал там, не со всеми, – сказал Даэман уже не совсем шепотом.

Говорил он по-прежнему тихо, но каждый слог отдавался болью у Ады в голове. Высоко в небе вращались, как и всегда, э- и п-кольца, скрещиваясь на фоне звезд и тоненького лунного серпа. Ада заметила там какое-то движение, и примерно минуту сердце у нее колотилось, прежде чем она сообразила, что это соньер беззвучно кружит в ночи.

– Кто пилот? – глухо спросила Ада.

– Око.

– Не знала, что она умеет водить соньер.

– Греоджи вчера ее научил, – ответил Даэман.

Впереди, при свете маленького костра, вырисовывались очертания стоящего человека.

– Доброе утро, Ада-ур, – сказал Том.

Ада лишь улыбнулась, услышав почти забытое в последние месяцы официальное обращение.

– Доброе утро, Том, – прошептала она. – Где оно?

Даэман вытащил из костра головню и протянул во тьму, словно факел.

Ада попятилась.

Даэман и Том успели бревнами от частокола отгородить треугольное пространство вокруг… существа. Однако оно металось в этом пространстве, явно пытаясь выбраться за пределы хлипкой двухфутовой баррикады.

Ада взяла у Тома факел и села на корточки, чтобы в дрожащем свете рассмотреть маленького Сетебоса.

Несметные желтые глазки моргали и щурились на свет. Малыш Сетебос – если это был действительно он – имел около фута в длину, то есть уже превосходил размерами обычный человеческий мозг, но все же сильно напоминал его формой и омерзительно-розовыми складками. Ада видела серую борозду между полушариями, покрывающую ее тонкую слизистую мембрану и легкую пульсацию, словно существо дышит. Однако у этого мозга были еще пульсирующие рты – или какие-то еще отверстия – и множество розовых детских ручек. Их пальцы напомнили Аде кишащих червей.

Желтые глазки раскрылись и не мигая уставились на нее. Одно из отверстий разразилось визгливым клекотом.

– Он пытается говорить? – шепотом спросила Ада.

– Понятия не имею, – ответил Даэман. – Так ведь ему несколько минут от роду. Не удивлюсь, если через час он будет с нами разговаривать.

– Лучше не дожидаться, пока ему исполнится час, – негромко, но твердо сказал Том. – Давайте сейчас же прикончим гада. Разнесем в клочья из винтовок, труп сожжем и развеем пепел.

Ада изумленно посмотрела на врача-самоучку, самого беззлобного человека в Ардисе.

– Для начала, – сказал Даэман, глядя, как существо успешно карабкается на невысокую ограду, – посадим его на поводок.

Он надел толстые брезентовые рукавицы на шерстяной подкладке (их сшили в Ардисе ранней зимой для работы со скотом), нагнулся и вогнал острый крюк в толстую связку волокон (их еще называют мозолистым телом, вспомнилось Аде), соединявшую полушария маленького Сетебоса, затем дернул за шляпку, проверяя, надежно ли вошло острие, пристегнул карабин и продел в него двадцать футов нейлоновой веревки.

Малыш завизжал и взвыл от боли. Ада в испуге обернулась на главное укрытие, уверенная, что оттуда выбегут разбуженные, перепуганные люди, однако не заметила никакого движения, только караульный у костра сонно глянул в их сторону и вновь погрузился в созерцание пламени.

Детеныш Сетебоса извивался, катался по земле, с разбега ударился о бревенчатую перегородку и наконец полез по ней, точно краб. Даэман укоротил поводок до шести футов.

Из разинутых ртов среди розовых складок мозга полезли новые ручонки на гибких стеблях больше ярда длиной. Одни принялись тянуть веревку, другие руки тем временем ощупывали карабин и пытались вырвать крюк, однако тот сидел крепко. На секунду Даэмана потянуло вперед, но он тут же сдернул упирающийся мозг обратно в клетку, на заиндевелую траву.

– Сильный, гаденыш, – прошептал Даэман.

– Пусть погуляет, – сказала Ада. – Давай поглядим, куда он пойдет и что будет делать.

– Ты серьезно?

– Да. Далеко отпускать не надо, но мне интересно, что ему нужно.

Том ногой откатил бревно, и существо побежало на волю. Розоватые пальцы двигались в унисон, словно лапки омерзительной сороконожки.

Даэман позволил существу тянуть себя, не ослабляя короткого поводка. Ада и Том шли рядом с Даэманом, готовые отпрянуть, если детеныш устремится к ним. Его быстрота и целеустремленность пугала. Том держал наготове свою винтовку. Вторая висела на плече у Даэмана.

Существо направилось не к огню и не к укрытию, а протащило людей двадцать ярдов по залитой мраком западной лужайке. Потом оно спустилось в оборонительную траншею, которую помогала рыть Ада, и присело на растопыренных ручках.

На концах существа появились два новых отверстия, оттуда вылезли два пульсирующих хоботка и, покачавшись в воздухе, резко припали к земле. Послышался звук, похожий не то на чавканье свиньи, не то на чмоканье младенца, сосущего грудь.

– Что за черт? – Том упер металлический приклад в плечо и прицелился.

Первый же выстрел всадил бы в пульсирующее розоватое чудище несколько тысяч хрустальных дротиков, летящих быстрее звука.

Аду бросило в дрожь; к стучащей в висках боли прибавилась тошнота.

– Я помню это место, – дрожащим голосом прошептала она. – Здесь погибли Реман и Эмма… Сгорели заживо, когда мы сражались с войниксами.

Детеныш продолжал похрюкивать и причмокивать.

– Так он… – Даэман запнулся.

– Ест, – закончила Ада.

Том поставил палец на спусковой крючок:

– Можно я убью его, Ада-ур? Пожалуйста.

– Обязательно, – ответила Ада. – Только не сейчас. Я уверена, если он умрет, войниксы сразу почувствуют и вернутся. А мы не готовы отразить атаку. Идем назад, в лагерь.

Они вместе пошли к лагерному костру. Даэман тащил за собой на поводке упирающегося маленького Сетебоса.

60

Харман тонул.

За мгновение до того, как влага хлынула в легкие, он успел подумать: «Эта гадина Мойра меня обманула!» – и тут же поперхнулся, закашлялся и захлебнулся бурлящей золотой жидкостью.

До этого он наблюдал снаружи, как жидкость наполняет хрустальный додекаэдр. До верхней крышки оставалось еще около фута. Сейви-Мойра-Миранда назвала золотой бульон «проводящей средой», через которую он просиглирует (хотя она этого слова не употребляла) все колоссальное книжное собрание Таджа. Харман разделся до термоскина.

– И это тоже придется снять, – сказала Мойра.

Ариэль удалился в сумрак, оставив молодую женщину в ярком сиянии, льющемся в окна купола. На столике рядом лежала гитара.

– Зачем? – спросил Харман.

– Жидкость должна иметь свободный доступ к телу, – сказала Мойра. – Через молекулярный слой термокостюма передача не состоится.

– Какая передача?

Харман облизал губы. Сердце у него колотилось.

Мойра указала на бесконечные шкафы с книгами, опоясавшие стоэтажный купол под ногами собеседников.

– А как мне узнать, что в этих старых книжках найдутся сведения, которые помогут вернуться к Аде? – спросил Харман.

– Никак.

– Вы с Просперо можете отослать меня домой прямо сейчас, если захотите, – сказал Харман, отворачиваясь от наполняющегося хрустального резервуара.

– Это не так легко, – возразила Мойра.

– Да уж, хрена с два! – взорвался Харман.

Молодая женщина продолжала говорить как ни в чем не бывало:

– Во-первых, ты знаешь из турины и со слов Просперо, что факс-узлы на планете отключены.

– И кто их отключил? – Харман вновь повернулся к хрустальному чертогу.

Золотая жидкость бурлила за фут от крышки, однако прибывать перестала. Мойра откинула верхнюю панель из прозрачных стеклышек, и Харман разглядел короткие металлические скобы для спуска в открывшееся отверстие.

– Сетебос или его сообщники, – сказала Мойра.

– Какие сообщники? Кто они? Просто скажи мне, что я должен знать.

Мойра покачала головой:

– Мой юный Прометей, ты слушал разговоры почти год. Это ничего не дает, если не знать контекста, в который поместить информацию. Тебе пришло время получить этот контекст.

– Почему ты все время зовешь меня Прометеем? – рявкнул он. – Похоже, у всех тут по десять имен. Я не знаю такого имени – Прометей. Отчего ты зовешь меня так?

Мойра улыбнулась:

– Обещаю, уж это ты после хрустального чертога поймешь.

Харман сделал глубокий вдох, понимая, что еще одна такая самодовольная улыбочка – и он ударит женщину по лицу.

– Просперо говорил, это может меня убить, – сказал он, глядя на резервуар, а не на постчеловеческую женщину в человеческом обличье Сейви.

Мойра кивнула:

– Да. Но я думаю, что не убьет.

– Какие у меня шансы? – Вопрос прозвучал как-то жалобно и плаксиво.

– Трудно сказать. Думаю, очень хорошие, иначе я бы не подвергла тебя подобной… неприятности.

– А ты сама это делала?

– Погружалась ли я в хрустальный чертог? – проговорила Мойра. – Нет, у меня лично не было причин.

– Тогда у кого они были? – допытывался Харман. – Сколько выжило? Сколько погибло?

– Погружению подвергали каждого главного библиотекаря, – ответила Мойра. – Многие поколения хранителей Таджа. И всех прямых потомков первого хана Хо-Тепа.

– Включая твоего любимого Фердинанда Марка Алонсо?

– Да.

– Сколько хранителей Таджа пережили погружение?

Харман пока оставался в термоскине, но здесь, так близко к вершине купола, открытое лицо и ладони обжигало холодом, и он изо всех сил старался не дрожать.

Ему было страшно за себя, страшно, что, если Мойра еще раз пожмет плечами, он просто развернется и уйдет навсегда. А он этого не хотел. По крайней мере, пока. Обещанные знания притягивали. Нелепый хрустальный чертог с золотой жидкостью мог его убить… но мог и ускорить его возвращение к Аде.

Мойра не пожала плечами. Она посмотрела ему в глаза (знакомый взгляд Сейви!) и просто сказала:

– Я точно не знаю, сколько умерло. Иногда слабые умы не справлялись с потоком информации. Сомневаюсь, что твой ум настолько беспомощен, Прометей.

– Не называй меня так!

Коченеющие пальцы сами собою сжались в кулаки.

– Хорошо.

– Сколько это продлится?

– Передача? Около часа.

– Так долго? Кабина эйфельбана уходит через час.

– Мы успеем, – сказала Мойра.

Харман представил, как будет хвататься за гладкие стены или барахтаться, пытаясь удержаться на плаву. Целый час, да еще на таком холоде…

– Проводящая среда очень теплая, – сказала Мойра, словно прочла его мысли; вернее, гусиную кожу и дрожь в коленях.

После этих слов Харман решился. Он неловкими движениями стянул молекулярный термокостюм, смущаясь своей наготы в присутствии женщины, с которой два часа назад занимался довольно странным сексом. К тому же здесь былоочень холодно.

Он быстро поднялся по скобам на хрустальной стене додекаэдра, чувствуя ступнями и ладонями ледяной металл.

Облегчением было опуститься в теплую золотую жидкость. Она совсем не имела запаха. И вкуса тоже, понял Харман, слизнув брызги с губ.

А потом невесомый Ариэль возник из тени, взлетел и захлопнул крышку над его головой.

А потом Мойра коснулась какого-то рычага виртуальной панели управления, возле которой стояла все это время.

А потом снова запыхтел какой-то мотор, скрытый в основании хрустального чертога, и в замкнутый резервуар снова хлынула золотая жидкость.

Харман отчаянно закричал, требуя немедленно его выпустить, а когда постчеловеческая женщина и биосферный нечеловек даже ухом не повели, принялся колотить по верхней панели, одновременно пиная ногами прозрачные стены. Жидкость продолжала подниматься. Харман отыскал под крышкой последний дюйм пустоты и жадно сделал глубокий вдох, не переставая барабанить по хрусталю. А потом воздуха вообще не осталось, ни единого пузырька, не считая тех, что вырывались у него изо рта и носа.

Харман задерживал дыхание сколько мог. В последние мгновения жизни ему страшно хотелось думать про Аду, про их любовь, раскаиваться в собственной измене, однако теперь, зажимая рот руками, чувствуя, как пылают легкие, он ощущал лишь смесь ужаса, ярости и сожаления.

А потом он уже не смог удерживать дыхание, хотя по-прежнему колотил по неподдающемуся хрусталю, – и выдохнул, закашлялся, подавился, выругался, еще сильней поперхнулся, глотнул густой жидкости… Тьма захлестнула рассудок, паника продолжала накачивать тело бесполезным адреналином.

А потом легкие наполнились жидкостью, но Харман этого не узнал. Отяжелев без воздуха, уже не дергаясь, не двигаясь, не дыша, он медленно упал на дно хрустального чертога.

61

Когда от Голоса с астероида на полярной орбите Земли пришла новая мазерная передача, на мостике «Королевы Маб» воцарилось оживление и разговоры по фокусированному лучу. Однако Голос лишь повторил прежде названные координаты места встречи, и, когда после подтверждения новых сообщений не последовало, главные моравеки вновь собрались у навигационного стола.

– На чем мы остановились? – спросил Орфу.

– Ты собирался изложить нам Теорию Всего, – напомнил первичный интегратор Астиг/Че.

– И ты сказал, что знаешь, кому принадлежит Голос, – вставил Чо Ли. – Кто это или что?

– Я не знаю, кому принадлежит Голос, – пророкотал Орфу, не прибегая к фокусированному лучу и стандартным каналам корабельной связи. – Однако у меня есть догадки.

– Говори, – сказал генерал Бех бен Ади тоном не просьбы, а приказа.

– Я предпочел бы изложить всю свою… Теорию Всего, – ответил Орфу. – В контексте будет понятней.

– Излагай, – сказал первичный интегратор Астиг/Че.

Орфу глубоко вдохнул кислород, хотя и располагал многонедельным, если не многомесячным запасом. Манмут хотел спросить по фокусированному лучу: «Ты уверен, что надо развивать эту тему?», но поскольку понятия не имел, что Орфу собирается сказать, то промолчал. Однако он волновался за друга.

– Прежде всего, – начал Орфу с Ио, – официальной информации пока не было, но я уверен, что вы идентифицировали почти все спутники, числом около миллиона, составляющие экваториальное и полярное кольца планеты, к которым мы так стремительно приближаемся, и готов держать пари: по большей части это не астероиды и не обиталища.

– Верно, – сказал Астиг/Че.

– Некоторые, как мы знаем, – это первые сооруженные постлюдьми устройства для создания и хранения черных дыр, – продолжал Орфу. – Громадные установки вроде ускорителя частиц, который, как вы нам показали, врезался девять месяцев назад в орбитальный астероидный город. Но много ли там подобных устройств? Несколько тысяч?

– Чуть менее двух тысяч, – подтвердил Астиг/Че.

– Готов поспорить, оставшуюся часть миллиона… объектов… размещенных постлюдьми на орбите, составляют хранилища данных. Не знаю точно, какого рода. Вероятно, банки ДНК, хотя они требовали бы непрерывного жизнеобеспечения, так что, скорее всего, это запоминающие устройства на цилиндрических магнитных доменах в сочетании с некими квантовыми компьютерами и памятью настолько сложной, что мы, моравеки, еще до такого не додумались.

Орфу умолк. Манмуту казалось, что пауза затягивается на часы. Первичные интеграторы и другие главные моравеки не переглядывались, но Манмут подозревал – они совещаются по личным каналам.

Наконец Астиг/Че нарушил молчание, которое в реальном времени длилось лишь несколько секунд.

– Да, в основном это запоминающие устройства, – сказал первичный интегратор. – Мы еще не разобрались в их природе, однако, судя по всему, перед нами блоки хранения квантового волнового фронта на цилиндрических магнитных доменах.

– И каждый блок по большей части независим, – сказал Орфу. – Можно сказать, у каждого свой собственный жесткий диск.

– Да, – подтвердил Астиг/Че.

– А бо́льшая часть остальных спутников на кольцах, тысяч примерно десять, – это стандартные энергопередатчики плюс некие передатчики модулированных тахионных волн.

– Шесть тысяч четыреста восемь энергопередатчиков, – сообщил штурман Чо Ли. – Ровно три тысячи передатчиков тахионных волн.

– Откуда тебе все это известно, Орфу с Ио? – спросил могучий ганимедянин Сума IV. – Ты хакнул наши файлы или каналы связи?

Орфу поднял два членистых передних манипулятора ладонями кверху:

– Нет-нет, я не столь подкован в программировании, чтобы хакнуть даже дневник своей сестры… конечно, если б у меня была сестра и она вела дневник.

– Тогда как же… – начал Ретроград Синопессен.

– Логическим путем, – сказал Орфу. – Меня всегда интересовали человеческая культура и литература. Столетиями я отслеживал результаты наблюдений за Землей, постчеловеческими кольцами и любую информацию о немногочисленных оставшихся на Земле людях, какую Консорциум Пяти Лун публиковал для общего доступа.

– Консорциум никогда не публиковал сообщений о запоминающих устройствах на орбите, – заметил Сума IV.

– Да, – согласился Орфу. – Но это самое логичное предположение. По всем данным, четырнадцать веков назад, когда постлюди покинули Землю, их численность составляла считаные тысячи, так ведь?

– Да, – сказал Астиг/Че.

– Тогдашние моравеки-ученые даже не были уверены, что у постлюдей есть тела… в нашем понимании, – продолжал Орфу. – Им не нужен был миллион городов на орбите.

– Отсюда не следует вывод, что кольца по большей части состоят из банков памяти, – возразил генерал Бех бен Ади.

Манмут поймал себя на мысли: «Интересно, как на этом корабле карают за шпионаж?»

– Следует, – возразил Орфу, – если взглянуть на то, чем занимались люди старого образца около полутора тысячелетий… И чем не занимались.

– В каком смысле: «Чем не занимались»? – спросил Манмут.

Он не собирался встревать в разговор, однако любопытство взяло верх.

– Во-первых, они не размножались обычным человеческим порядком, – ответил Орфу. – Несколько столетий их было меньше десяти тысяч. Затем четырнадцать веков назад из Иерусалима забил нейтринный луч, направляемый – как я понял из астрономических онлайн-публикаций – модулированными тахионами. Луч, нацеленный в никуда. И внезапно людей не осталось. Ни единого.

– Но только на короткое время, – сказал Астиг/Че.

– И все-таки… – Орфу как будто забыл, что собирался говорить дальше, затем продолжил: – Прошло чуть меньше ста лет, и на Земле появился миллион людей старого образца. Очевидно, что это не были потомки десяти тысяч исчезнувших. Не наблюдалось никакого постепенного роста популяции, все произошло мгновенно: трам-пам – спасибо, мадам. Миллион человек невесть откуда.

– И какой ты сделал вывод? – спросил Астиг/Че. В голосе величавого маленького европеанина сквозило приятное изумление, как у профессора, обнаружившего нечаянные успехи у своего студента.

– Я сделал вывод, что эти люди старого образца не рождались, – ответил Орфу с Ио. – Их создали.

– Непорочное зачатие? – съязвил Чо Ли.

– Своего рода, – не смутился Орфу и ровным, раскатистым голосом продолжал: – Полагаю, орбитальные ЗУ хранят и хранили данные примерно о миллионе людей: воспоминания, личность и сведения о теле – может быть, по спутнику на человека, – и постлюди восстановили поголовье. И становится понятно, отчего популяция достигала миллиона каждые несколько веков, падала до нескольких тысяч и вновь как по волшебству вырастала до миллиона.

– Отчего? – спросил центурион-лидер Меп Аху искренне заинтересованным, как показалось Манмуту, тоном.

– Минимальное поголовье, – сказал Орфу. – Судя по всему, людям старого образца разрешали иметь лишь половину числа детей, необходимых для воспроизводства численности, – по одному ребенку на женщину. И только после того, как кто-нибудь умрет. Я читал предположение, что люди старого образца живут ровно сто земных лет и потом исчезают. Этого достаточно, чтобы стадо пережило перемены климата и тому подобное, но и не начинало безудержно плодиться и не разбредалось из резерваций. Однако население стремительно тает. Поэтому примерно раз в тысячелетие поголовье увеличивают до максимальной величины в один миллион человек. Поскольку у женщин только по одному ребенку, популяция падает – до следующего искусственного возрождения.

– Где ты прочел, что люди старого образца живут ровно сто лет? – потрясенно выговорил Чо Ли.

– В издании «Научный ганимедянин». Я восемь с лишним веков подписан на его передачи.

Первичный интегратор Астиг/Че поднял свою очень гуманоидную руку:

– Прошу прощения, Орфу с Ио, меня восхищают твои блестящие выводы о назначении орбитальных устройств и кропотливые исследования всего, что связано с оставшимися ста тысячами людей старого образца (впрочем, за последние месяцы их число значительно снизилось из-за нападений неизвестных существ), но ты обещал рассказать, отчего на Марсе греческие боги, кому принадлежит Голос, кто и как чудесным образом терраформировал Марс и что стало причиной нынешней квантовой нестабильности на Земле и на Марсе.

– К этому я и веду, – пророкотал Орфу. – Хотите, чтобы я сжал Теорию Всего в высокоскоростную передачу по фокусированному лучу? Все займет не больше секунды.

– Нет, в этом нет нужды, – сказал первичный интегратор Астиг/Че. – Только не мог бы ты объяснять немного быстрее? У нас меньше трех часов до того, как мы, прикрываясь аэродинамическим маневром, запустим – или не запустим – шлюпку.

Орфу отозвался инфразвуковыми раскатами, в которых его друг давно привык узнавать смех.

– Люди старого образца собраны примерно в трех сотнях поселений на пяти континентах планеты, не так ли? – произнес иониец.

– Так, – подтвердил Чо Ли.

– И население узлов меняется, – продолжил Орфу. – Между тем наши телескопы ни разу не засекли каких-либо видов транспорта – ни действующих автомагистралей, ни летающих аппаратов, ни кораблей (хотя бы допотопных парусников вроде того, на котором мы с Манмутом преодолели марсианские долины Маринера), ни даже воздушных шаров. Мы предполагали, что люди старого образца перемещаются при помощи квантовой телепортации, хотя моравеки с их развитой технологией до сих пор не освоили этот способ путешествий.

– Вполне разумное предположение, – вставил Сума IV.

– Разумное, – согласился Орфу с Ио, – но неправильное. Из наблюдений за так называемыми олимпийскими богами на Марсе и на Земле из иного измерения, где по сей день идет битва за Трою, нам известно, как со стороны выглядит квантовая телепортация. Люди старого образца не оставляли подобных следов, переносясь из пункта А в пункт Б.

– Но если ты прав, – начал центурион-лидер Меп Аху, – как иначе они мгновенно перемещались по планете более четырнадцати веков?

– Старомодная идея телепортации, – сказал Орфу. – Все сведения о теле, разуме и личности превращаются в код, материя преобразуется в энергию, направляется в виде луча на новое место и собирается заново. Примерно как в телесериалах Потерянной Эпохи – «Стар трюк», например.

– «Трек», – поправил его Бех бен Ади.

– Ага! – сказал Орфу с Ио. – Еще один фанат.

Генерал раздраженно клацнул убийственными клешнями.

– Наши ученые давно установили, что хранить подобные объемы информации невозможно, немыслимо, – возразил Чо Ли. – Нужно больше терабайтов памяти, чем число атомов во Вселенной.

– Значит, постлюди умудрились создать именно такой банк, – ответил Орфу, – ибо люди старого образца веками телепортировали свои задницы, куда им вздумается. Однако не на квантовом уровне, как боги Олимпа или наш друг Хокенберри, а более варварским способом: их попросту делили на молекулы, а затем собирали где-нибудь еще.

– С чего бы им так заботиться о людях старого образца? – спросил Манмут. – Затевать проект невероятной сложности ради нескольких сотен тысяч людей, с которыми обращаются будто… будто с животными в зоопарке? За полтора тысячелетия мы не заметили ни следов новых инженерных сооружений, ни градостроительства, ни любого другого созидания.

– Возможно, телепортация сама по себе стала причиной культурного вырождения, – сказал Орфу. – А может, нет. Но я убежден, мы наблюдаем именно ее. Что-то в духе «Поднимай меня, Скути».

– «Скотти», – поправил Ретроград Синопессен.

– Благодарю, – ответил Орфу и тут же передал Манмуту по фокусированному лучу:Нашего полку прибыло.

– Возможно, ты прав, и люди старого образца действительно пользовались не настоящей квантовой телепортацией, а грубой формой расщепления и воспроизведения материи, – сказал Астиг/Че, – но это не объясняет Марса…

– Зато одержимость постлюдей идеей проникнуть в другие измерения объясняет, и даже очень!

В пылу разговора иониец не заметил, что перебил самого главного из первичных интеграторов во всем Консорциуме Пяти Лун.

– Откуда ты знаешь, что посты были одержимы идеей проникнуть в другие измерения? – спросил генерал Бех бен Ади.

– Ты шутишь? – сказал Орфу.

Манмут невольно подумал, что суровому генералу роквеков Пояса астероидов не часто в его карьере задавали такой вопрос.

– Только взгляните,чем постлюди захламили орбиту, – продолжал Орфу, замечая, как опешил от его дерзости военный-роквек. – Накопители кротовин, ускорители черных дыр – налицо явные старания прорваться сквозь пространство и время, найти короткие пути через эту вселенную… или в другую.

– Черные дыры и кротовины не работают, – без выражения произнес Чо Ли. – По крайней мере, в качестве транспортного средства.

– Да, теперь мы это знаем. Постлюди выяснили то же самое веков пятнадцать назад. И вот тогда, уже запустив на орбиту спутники с немыслимым объемом памяти, настроив по всей Земле примитивных телепортационных порталов для людей старого образца, которых, готов держать пари, они использовали в качестве подопытных кроликов, – только тогда ученые-постлюди начали возиться с бран-дырами и квантовой телепортацией.

– Наши инженеры и ученые уже много веков… возятся, как ты выразился… с квантовой телепортацией через мембранные дыры вселенной Калаби-Яу, – вмешался Ретроград Синопессен, чуть ли не пританцовывая от волнения на длинных паучьих ножках серебристого цвета. – Безуспешно, – добавил он.

– Потому что у нас не было того единственного, что позволило постлюдям совершить прорыв.

Тут Орфу сделал паузу. Все ждали продолжения. Манмут прекрасно понимал, как упивается его друг этой сладкой минутой.

– Миллиона человеческих тел, умов, личностей, записанных в цифровом виде на орбитальных спутниках, – торжествующе закончил Орфу таким тоном, будто решил наконец сложную математическую головоломку, над которой бился долгое время.

– Не понял, – сказал центурион-лидер Меп Аху.

Радар Орфу обвел их всех – легчайшее касание в электромагнитном спектре. Манмут догадывался, что друг ждет какой-то реакции, возможно возгласов одобрения. Однако все молчали.

– Я тоже не понял, – признался Манмут.

– Что есть человеческий мозг? – риторически вопросил Орфу. – Я имею в виду, все мы, моравеки, обладаем его частицей. Какой он? Как он работает? Подобно двоичным или ДНК-компьютерам, которые тоже служат нам для думанья?

– Нет, – ответил Чо Ли. – Известно, что человеческий мозг не похож на компьютер и не является химическим запоминающим устройством, как считали ученые Потерянной Эпохи. Человеческий мозг… разум есть целостный волновой фронт стоячей волны квантового состояния.

– В точку! – воскликнул Орфу. – Постлюди воспользовались этим пониманием человеческого, чтобы усовершенствовать свои бран-дыры, путешествия во времени и квантовую телепортацию.

– Я до сих пор не вижу, каким образом, – сказал первичный интегратор Астиг/Че.

– Подумай, как работает квантовая телепортация, – сказал Орфу. – Чо, изложи нам, у тебя лучше получится.

Каллистянин загрохотал, затем смодулировал громыхания в членораздельные слова:

– Первые эксперименты по квантовой телепортации – их проводили люди старого образца в глубокой древности, еще в двадцатом столетии, – заключались в следующем: генерировали запутанную пару фотонов и телепортировали один из них – точнее, телепортировали его полноеквантовое состояние – и в то же время передавали белловское измерение состояния второго фотона по классическим досветовым каналам.

– Разве это не нарушает принцип Гейзенберга и эйнштейновское ограничение на перемещения со скоростью, превышающей скорость света? – спросил Меп Аху.

Очевидно, он, как и Манмут, не слушал доклады о механизмах, позволяющих богам квитироваться с марсианского Олимпа в Илион.

– Нет, – отвечал Чо Ли. – Мгновенно перемещаясь по этой вселенной, телепортируемые фотоны не переносили никакой информации, даже о собственном квантовом состоянии.

– В таком случае телепортируемые фотоны бесполезны, – заключил центурион-лидер. – По крайней мере, в целях коммуникации.

– Не совсем, – ответил Чо Ли. – Получатель телепортированного фотона может с вероятностью двадцать пять процентов угадать его квантовое состояние – у фотона всего четыре квантовых состояния – и, угадав, использовать квантовые данные. Они называются кубитами, и мы успешно применяем их для мгновенной коммуникации.

Манмут затряс головой:

– Какая связь между фотонами, не несущими информации, и греческими богами, квантово телепортирующимися в Трою?

– «Воображение можно уподобить сну Адама, – процитировал Орфу, – он пробудился и увидел, что все это – правда»[56]. Джон Китс.

– Нельзя ли изъясняться чуть позагадочней? – насмешливо спросил Сума IV.

– Могу попробовать, – ответил Орфу.

– Что общего между поэтом Джоном Китсом, квантовой телепортацией и причинами нынешнего квантового кризиса? – спросил Манмут.

– Я предполагаю, – начал посерьезневший Орфу, – что полтора тысячелетия назад постлюди добились прорыва в опытах с бран-дырами и квантовой телепортацией именно благодаря пониманию целостной квантовой природы человеческого сознания. Я провел предварительные исследования на квантовом компьютере судна. Представьте человеческое сознание как феномен фронта стоячей волны, чем оно и является в действительности, помножьте на терабайты кубитов квантовой информации о волновом базисе фронта физической реальности, примените к этим волновым функциям разума-сознания-реальности релятивистское преобразование кулонова поля – и вы быстро поймете, как постлюди открыли бран-дыры в иные вселенные, а затем и сами туда телепортировались.

– Как? – спросил Астиг/Че.

– Для начала они открыли бран-дыры в те альтернативные вселенные, где имелись точки пространства и времени, в которых запутанные пары волновых фронтов человеческого сознанияуже существовали, – сказал Орфу.

– Э? – проговорил Манмут.

– Что есть реальность, как не фронт стоячей квантовой волны, схлопывающейся посредством вероятностных состояний? – сказал Орфу. – И как иначе работает человеческий мозг, если не в качестве интерферометра, воспринимающего и схлопывающего эти самые волновые фронты?

Манмут продолжал трясти головой. Он позабыл о других моравеках на мостике, о том, что менее чем через три часа его вместе с подлодкой могут спустить на Землю в космошлюпке, об опасности – забыл обо всем, кроме головной боли от того, что говорил Орфу.

– Постлюди открывали бран-дыры в альтернативные миры, созданные – или, по крайней мере, воспринятые – сфокусированными линзами уже существовавших голографических волновых фронтов. Человеческим воображением. Человеческим гением.

– Ох, Христа ради! – возмутился генерал Бех бен Ади.

– Возможно, – сказал Орфу. – Если предположить существование бесконечного или почти бесконечного набора альтернативных вселенных, то многие из них будут неизбежно созданы одной лишь силой человеческого воображения. Представьте их как гениальные сингулярности – редакторы-измерители белловского состояния чистой квантовой пены реальности.

– Метафизика! – возмущенно проговорил Чо Ли.

– Чушь собачья, – изрек Сума IV.

– Нет, именно это и произошло, – возразил Орфу. – У нас есть терраформированный Марс с измененной силой тяжести, и нам предлагают поверить, что такое терраформирование можно осуществить за несколько лет. Вот это чушь собачья. У нас весь Марс уставлен изваяниями Просперо, а вулкан Олимп заселен древнегреческими богами, которые шастают через пространство и время на альтернативную Землю, где Гектор с Ахиллесом сражаются за будущее Илиона. Вот это чушь собачья. Если только…

– Если только мы не поверим, что постлюди открыли порталы в миры и вселенные, ранее созданные силой человеческого гения, – закончил первичный интегратор Астиг/Че. – Что сразу объясняет и статуи Просперо, и калибановидных тварей на Земле, и присутствие Ахиллеса, Гектора, Агамемнона и прочих людей на Земле Илиона.

– А что насчет греческих богов? – усмехнулся Бех бен Ади. – Кого мы повстречаем дальше? Иегову? Будду?

– Возможно, – ответил Орфу с Ио. – Но я бы скорее предположил, что наши знакомые олимпийцы – это трансформированные постлюди. Те самые, что исчезли четырнадцатью веками ранее.

– Зачем бы они решили превратиться в богов? – спросил Ретроград Синопессен. – Особенно в богов, чья сила происходит от нанотехнологий и квантовых фокусов?

– А почему бы нет? – спросил Орфу. – Выбор пола, секс между собой и с любым смертным, с каким пожелают, возможность плодить бессмертных и бренных отпрысков, чего постлюди, судя по всему, уже не могли делать самостоятельно, не говоря уже о десятилетней шахматной партии под названием «Троянская война».

Манмут потер голову:

– Получается, терраформирование и перемена гравитации на Марсе…

– Да, – подтвердил Орфу. – Работы здесь – почти на четырнадцать веков, а не на три года. И это при божественных квантовых технологиях.

– Так этонастоящий Просперо там, внизу или где-то еще? – спросил Манмут. – Просперо из шекспировской «Бури»?

– Или нечто очень к нему близкое, – сказал Орфу.

– А чудовищный мозг, явившийся из бран-дыры на Землю несколько дней назад? – спросил Сума IV. В голосе ганимедянина слышалась злость. – Он что, тоже персонаж из твоей драгоценной человеческой литературы?

– Возможно, – ответил Орфу. – Роберт Браунинг написал однажды поэму «Калибан о Сетебосе», где Калибан из шекспировской «Бури» рассуждает о своем боге по имени Сетебос, описывая того очень скупо: «многорук, как каракатица». Это бог-самодур, который кормится страхом и насилием.

– Это очень большая натяжка, – сказал Астиг/Че.

– Да, – согласился Орфу. – Однако тварь, которую мы недавно сфотографировали, выглядит как исполинский человеческий мозг, семенящий на исполинских человеческих руках. Невероятный плод эволюции в любом из миров, вы согласны? Однако Роберт Браунинг обладал очень богатым воображением.

– Так мы встретим на Земле Гамлета? – фыркнул Сума IV.

– О! – вырвалось у Манмута. – О! О, вот было бы славно…

– Прошу не отвлекаться, – вмешался первичный интегратор Астиг/Че. – Орфу, откуда ты все это взял?

Орфу вздохнул. Вместо вербального ответа голографический проектор из устройства связи на помятом и поцарапанном панцире огромного ионийца создал изображение, которое повисло над навигационным столом.

В виртуальном книжном шкафу стояло шесть толстых томов. Одна из книг – Манмут успел заметить заглавие: «В поисках утраченного времени. Том третий. У Германтов» – раскрылась на четыреста сорок пятой странице. Картинка увеличилась, так что стало можно прочесть печатный шрифт.

Внезапно Манмут сообразил: ведь Орфу оптически слеп и невидит того, что показывает. Значит, он помнит все шесть томов Пруста наизусть. От этой мысли ему захотелось взвыть.

Манмут вместе с другими прочел парящий в воздухе текст:

«Люди со вкусом говорят нам сегодня, что Ренуар – великий живописец восемнадцатого века. Но они забывают о Времени и о том, что даже в конце девятнадцатого века далеко не все отваживались признать Ренуара великим художником. Чтобы получить такое высокое звание, и оригинальный художник, и оригинальный писатель действуют по способу окулистов. Лечение их живописью, их прозой не всегда приятно для пациентов. По окончании курса врач говорит нам: „Теперь смотрите“. Внезапно мир (сотворенный не однажды, а каждый раз пересоздаваемый новым оригинальным художником) предстает перед нами совершенно иным и вместе с тем предельно ясным. Идущие по улицам женщины не похожи на прежних, потому что они ренуаровские женщины, те самые ренуаровские женщины, которых мы когда-то не принимали за женщин. Экипажи тоже ренуаровские, и вода, и небо; нам хочется побродить по лесу, хотя он похож на тот, что, когда мы увидели его впервые, казался нам чем угодно, только не лесом, а, скажем, ковром, и хотя в тот раз на богатой палитре художника мы не обнаружили именно тех красок, какие являет нашему взору лес. Вот она, новая, только что сотворенная и обреченная на гибель вселенная. Она просуществует до следующего геологического переворота, который произведут новый оригинальный художник или новый оригинальный писатель».

Все моравеки у навигационного стола стояли в молчании. Тишину нарушали только гудение вентиляторов, звуки машин и негромкие переговоры моравеков, на самом деле управляющих «Королевой Маб» в эту критическую минуту приближения к экваториальному и полярному кольцам Земли.

Наконец генерал Бех бен Ади нарушил молчание:

– Какая солипсистская чушь. Какой метафизический вздор. Какой бред сивой кобылы.

Орфу не отвечал.

– Может, это и бред сивой кобылы, – сказал первичный интегратор Астиг/Че, – но это самый правдоподобный бред сивой кобылы, какой я слышал за девять месяцев сюрреализма. Орфу с Ио заслужил путешествие в трюме «Смуглой леди», когда космошлюпка отправится в атмосферу Земли через… два часа и пятнадцать минут. Что ж, идемте готовиться.

Орфу и Манмут направлялись к лифту – Манмут шел как в тумане, Орфу беззвучно плыл на мощных отталкивателях, – когда первичный интегратор Астиг/Че окликнул:

– Орфу!

Орфу развернулся и вежливо направил на Астига/Че мертвые камеры и остатки глазных стебельков.

– Ты собирался сказать, кому принадлежит Голос, с которым мы сегодня встречаемся.

– Ну, вообще-то… – Орфу впервые замялся. – Это просто догадка.

– Поделись, – велел Астиг/Че.

– Что ж, принимая на веру мою скромную теорию, – проговорил Орфу, – кто мог женским голосом потребовать свидания с нашим пассажиром – Одиссеем, сыном Лаэрта?

– Санта-Клаус? – предположил генерал Бех бен Ади.

– Не совсем, – сказал Орфу. – Калипсо.

По всей видимости, никто из моравеков раньше не слышал этого имени.

– Во вселенной, откуда явились наши новые друзья, – продолжал Орфу, – чародейку еще называют Цирцеей.

62

Харман утонул, но не умер. Впрочем, несколько минут спустя он об этом пожалел.

Золотая жидкость, наполнившая двенадцатигранный хрустальный чертог, оказалась перенасыщена кислородом, который быстро начал всасываться через тончайшие капилляры легких и насытил кровеносную систему. Этого хватило, чтобы заставить сердце биться (точнее сказать, биться снова, поскольку оно пропустило несколько ударов и молчало почти полминуты, пока человек барахтался и шел на дно) и поддержать жизнь мозга… пусть даже вконец отупевшего, охваченного ужасом, отторгнутого, если верить ощущениям, от остального тела. Он не мог вдохнуть, инстинкты требовали воздуха, хотя тело получало кислород.

Наконец Харман с трудом разлепил веки, однако ничего хорошего не увидел; перед глазами стремительно кружилась воронка из миллиарда золотых слов и десяти миллиардов пульсирующих изображений, которые ждали своей очереди возродиться в его голове. Харману смутно удалось различить стеклянную панель заполненного доверху хрустального додекаэдра и чью-то размытую фигуру за ней. Это могла быть Мойра, или Просперо, или даже Ариэль… да какая, собственно, разница?

Харман по-прежнему жаждал дышать привычным ему образом. Не отключись сознание ровно наполовину (видимо, жидкость подействовала как транквилизатор, подготавливая разум к передаче), один только рвотный рефлекс убил бы его или свел с ума.

Впрочем, хрустальный чертог припас иные способы довести его до безумия.

В Хармана начала вливаться информация. Из миллиона старинных книг, как сказали Просперо и Мойра. Слова и мысли почти миллиона давно умерших умов… нет, больше, ведь каждая книга в своих доводах, яростных опровержениях, горячем согласии и пересмотрах содержала множество других умов.

Информация вливалась в Хармана, но это не походило ни на какой его прежний опыт. За долгие десятилетия он выучился читать и стал первым за неисчислимые века человеком старого образца, способным понимать закорючки, точки и штрихи в истлевающих по всей планете старинных книгах. Однако при чтении слова проникали в разум по порядку, со скоростью разговора – Харман всегда слышал в голове голос, не совсем свой, произносящий их вслух. Сиглирование оказалось более быстрым, но менее эффективным способом усвоить книгу: данные текли по руке в мозг, словно забрасываемый в топку уголь, что было несравнимо с удовольствием от медленного чтения. Просиглировав очередной том, Харман обнаруживал у себя новые сведения, однако бо́льшая часть смысла терялась из-за отсутствия нюансов и контекста. При сиглировании он никогда не слышал голоса в голове. Возможно, думал он, функцию создали для усвоения сухих таблиц и заранее подготовленных выжимок. Этот способ не годился для чтения романов или шекспировских пьес. Правда, Харману попало в руки одно-единственное шекспировское творение – упоительная и трогательная трагедия «Ромео и Джульетта». Прежде он и слова такого не слышал – «пьеса». Его современники знали разве что туринскую драму об осаде Трои, да и то лишь в последние десять лет.

Но если чтение было медленным линейным потоком, а сиглирование – щекочущим ощущением, после которого оставался некий осадок информации, то здесь…

Информация поступала не через уши, глаза или при помощи каких-либо других чувств, выработанных эволюционно для передачи данных по нервам. Строго говоря, она попадала в него даже не через осязание, хотя миллиарды-миллиарды булавочных уколов информации в золотой жидкости проходили через поры кожи, через каждую его клетку.

ДНК – теперь Харман это знал – предпочитает форму стандартной двойной спирали. Эволюция выбрала двойную спираль для хранения самых ценных своих сведений по многим причинам, но главным образом потому, что это самый удобный и эффективный путь энергообмена, поскольку энергия определяет соединения, вид, форму и функции таких огромных молекул, как белки, ДНК и РНК. Химические системы всегда стремятся к состоянию наименьшей свободной энергии, а свободная энергия минимальна, если нити комплементарных нуклеотидов переплетаются, как двойная винтовая лестница.

Однако постлюди, преобразовавшие и «железо», и «программное обеспечение» генома Хармановой ветви людей старого образца, добрались и до значительной доли избыточной ДНК в их телах. Они заменили правозакрученную В-ДНК левозакрученными двойными спиралями Z-ДНК обычного размера, диаметром около двух нанометров. На этих Z-ДНК они возвели каркасы из более сложных молекул, таких как ДНК с двойным кроссовером, и стянули шнуры DX-ДНК в герметичные коробочки. В миллиардах и миллиардах таких коробочек в костях, мышечных волокнах, ткани кишечника, яичках, пальцах и волосяных фолликулах Хармана находились биологические макромолекулы, служащие еще более сложными кластерами наноэлектронной органической памяти.

Все тело Хармана – все его клетки – поглощали библиотеку Тадж-Мойры.

Ему было больно. Ужасно больно. Захлебнувшийся золотой жидкостью, всплывший брюхом кверху, словно дохлый карп, он испытывал то, что бывает, когда отсидишь ногу, – тысячи уколов острыми раскаленными иглами. Но не в одной ноге или руке. Клетки в каждой части его тела, клетки на каждой поверхности снаружи и внутри, молекулы в каждом ядре и каждой клеточной оболочке колола информация, которая текла ДНК-каналами Янь-Шень-Юрке по всему коллективному организму, носящему имя Харман.

Боль превосходила всякое воображение. Харман разевал рот, чтобы закричать; однако воздуха не было ни в легких, ни снаружи, и голосовые связки просто вибрировали в золотой жидкости.

Металлические наночастицы, углеродные нанотрубки и более сложные наноэлектронные устройства, бывшие в его в теле и мозгу с рождения, чувствовали ток, поляризовались, вращались, перестраивались в трех измерениях и начинали передавать и накапливать информацию, каждый ДНК-мостик из триллионов, ждущих в его клетках, вращался, перестраивался, рекомбинировался и надежно записывал данные на основном ДНК-хребте.

Харман видел Мойру у самого стекла; ее темные глаза Сейви и лицо, искаженное хрусталем, выражали что-то – тревогу? Сожаление? Чистое любопытство?

Книги – осознавал Харман сквозь Ниагарский водопад боли – всего лишь элементы практически бесконечной информационной матрицы, существующей в четырех измерениях и эволюционирующей к идее концепции приблизительной тени Истины вертикально во времени и горизонтально посредством знания.

Еще ребенком в яслях Харман рисовал на редком пергаменте еще более редкими маркерами под названием «карандаши» множество точек, а потом часами соединял их между собой. Всякий раз оказывалось, что можно провести еще одну линию, соединить еще две точки, и раньше, чем он успевал закончить, кремовый пергамент покрывался густым слоем графита. В более поздние годы Харман задумывался: не пытался ли таким образом его детский ум осмыслить и выразить собственное восприятие факс-порталов, в которых он бывал с тех пор, как научился ходить, и даже раньше, когда еще сидел на руках у матери. Триста известных узлов давали девять миллионов комбинаций.

Однако это соединение «точек» знания с макромолекулярными устройствами хранения было в тысячу раз сложнее и бесконечно мучительнее.

Теперь Харман знал, что Уильям Блейк зарабатывал на жизнь ремеслом гравера и не достиг на этом поприще ни славы, ни успеха. [Все – контекст.] Блейк умер жарким и душным воскресным вечером 12 августа 1827 года, и в день его кончины мало кто подозревал, что молчаливый, нередко вспыльчивый гравер был еще и поэтом, уважаемым среди более прославленных современников, включая Сэмюэля Кольриджа. [Для данных контекст – как вода для дельфина.] [Дельфины – разновидность водных животных, вымершая в начале двадцать второго века н. э.] Уильям Блейк на полном серьезе считал себя пророком вроде Иезекииля или Исаии, хотя презирал мистицизм, оккультизм и популярное тогда богоискательство. [Иезекииль Мао Кент – морской биолог, в чьем присутствии скончался от рака Альморениан д’Азур, последний дельфин; это случилось в Бенгальском океанариуме жарким душным вечером 11 августа 2134 года н. э. Комитет видов НООН решил не восполнять потерю за счет сохраненных образцов ДНК, но позволил этим морским млекопитающим спокойно вымереть вслед за другими видами семейства дельфиновых и прочими крупными морскими китообразными.]

Сами сведения, понял голый Харман, глядя из середины кристалла, терпимы; постоянная боль расширяющего нервные связи контекста – вот что его убьет.

Харман достиг предела вместимости такой боли и сложности. Он пошевелил руками и ногами в густой золотой влаге и понял, что подвижности у него меньше, чем у эмбриона, что пальцы превратились в плавники, мышцы атрофировались, а подлинной средой и плацентарной жидкостью вселенной стала боль.

Я не tabula rasa! – хотел крикнуть он подонку Просперо и распоследней гадине по имени Мойра, зная, что непременно умрет.

Небо и Ад рождены в одно время, подумал Харман и тут же понял, что это мысль Уильяма Блейка, рожденная как протест против сведенборговской кальвинистской веры в предопределение:

Хватит. Не надо! Пожалуйста, Господи…

Харман кричал, хотя в легких не было воздуха, чтобы зародиться крику, и в горле, чтобы выпустить крик наружу, и в резервуаре, чтобы передать этот крик. [Устройство, одно из шести триллионов, состоит из четырех двойных спиралей, соединенных посередине двумя непарными молекулярными цепочками ДНК. Область кроссовера может принимать два положения: вселенная часто предпочитает бинарные формы. При вращении двух спиралей на пол-оборота с одной стороны центрального моста возникает так называемое паранемическое кроссоверное состояние.] Проделайте это три миллиарда раз в секунду – и вы получите самую совершенную пытку, какую не сумели бы вообразить самые фанатичные изобретатели самых изощренных дыб, крючьев и клещей инквизиции.

Харман попытался закричать снова.

С начала передачи прошло пятнадцать секунд.

Оставалось еще пятьдесят девять минут и сорок пять секунд.

63

Меня зовут Томас Хокенберри. Я доктор классической филологии, специалист по гомеровской «Илиаде».

Примерно тридцать лет я был преподавателем, из них последние пятнадцать – в Блумингтонском университете, штат Индиана. Потом умер. Очнулся – или был воссоздан – на Олимпе, как называли это место существа, выдающие себя за богов, хотя позже я узнал, что это огромный щитовой вулкан Олимп на Марсе. Эти существа, эти боги, либоих высшие существа – личности, о которых я слышал, но практически ничего не знаю; одна зовется Просперо, как в шекспировской «Буре», – воссоздали меня для роли схолиаста, наблюдателя за ходом Троянской войны. Десять лет я докладывал одной из муз, записывал ежедневные отчеты на запоминающий кристалл, хотя даже боги здесь безграмотны. Этот рассказ я диктую на маленький транзисторный магнитофон, который украл на моравекском судне «Королева Маб».

В прошлом году, всего девять месяцев назад, все рухнуло к чертям собачьим, и Троянская война, как она описана Гомером, пошла под откос. Дальше были неразбериха, союз между Ахиллесом и Гектором (и таким образом между греками и троянцами), война против богов, новая сумятица, предательства, закрытие последней бран-дыры между древним Илионом и нынешним Марсом и бегство моравеков с Земли Илиона. Без Ахиллеса – он остался по другую сторону Браны на далеком теперь Марсе будущего – Троянская война возобновилась, Зевс исчез, и в его отсутствие боги спустились повоевать на стороне своих любимцев. Какое-то время казалось, что войска Агамемнона и Менелая вот-вот возьмут город. Диомед его почти что захватил. Тут Гектор нарушил свое уединение – занятно, до чего эта часть нынешней истории похожа на то, как Ахиллес затворился в шатре в настоящей «Илиаде», – и быстро сразил почти неуязвимого Диомеда.

На следующий день, как мне рассказали, Гектор одолел Аякса – Большого Аякса, Великого Аякса, предводителя саламитов. Аякс, по словам Елены, молил о пощаде, но Гектор без жалости его зарубил. Менелай – бывший муж Елены, обиженная сторона, начавшая эту проклятую войну, – был в тот же день убит стрелой в голову.

Затем, как мне сотни раз доводилось видеть за десять лет наблюдений, инициативу перехватила противная сторона. Афина и Гера повели ахейцев в контрнаступление, Посейдон с ревом крушил городские здания, и Гектор со своими людьми вновь отступил за стены Трои. Мне рассказывали, что при этом он вынес на плечах своего тяжелораненого брата, отважного Деифоба.

Однако два дня назад, когда Троя вновь должна была вот-вот пасть – на сей раз под общим натиском взбешенных ахейцев и самых могущественных, самых беспощадных олимпийцев – Афины, Геры, Посейдона и всей их братии, – вернулся Зевс.

Елена рассказала мне, что Зевс поразил Геру молнией, сбросил Посейдона в адскую бездну Тартара, а прочим бессмертным велел немедленно возвращаться на Олимп, и некогда страшные боги – многие десятки богов на золотых колесницах и в золотой броне – послушно телепортировались на Олимп, как нашкодившие детишки в ожидании отцовской трепки.

Теперь плохо пришлось грекам. Зевс, чья голова, по словам Елены, вздымалась выше кучевых облаков, убил тысячи аргивян, загнал остальных назад к черным судам, а сами корабли сжег молниями. Затем он вызвал исполинскую волну, которая смыла обугленные обломки. После этого Зевс пропал и более не появлялся.

Две недели спустя, когда обе стороны сожгли на кострах тысячи павших героев и соблюли девятидневный погребальный ритуал, Гектор возглавил успешное контрнаступление и отбросил греков еще дальше. Из примерно ста тысяч аргивян уцелела примерно треть; многие, в том числе царь Агамемнон, страдают от ран и отчаяния. Морской путь к отступлению отрезан – флот уничтожен, а лесорубам не добраться до склонов Иды, чтобы сладить новые корабли, но данайцы сделали все, что могли: выкопали глубокие рвы, утыкали их кольями, соединили оборонительные линии траншеями, возвели песочные бермы, поставили лучников и копейщиков щит к щиту по убывающему полукругу смерти. Это последний бой ахейцев.

Нынче третье утро моего пребывания здесь. Я в греческом лагере, внутри обнесенной рвами и стенами дуги чуть меньше мили в поперечнике вокруг тридцати тысяч несчастных ахейцев, прижатых к морю и догорающим остовам кораблей.

У Гектора все преимущества. Людей у него в четыре раза больше, их боевой дух высок, они гораздо лучше питаются: греки уже голодают, а ветер доносит до них запах жареного мяса из троянского лагеря. Елена и Приам были уверены, что греков перебьют за два дня, однако отчаяние делает человека храбрым, и греки дерутся, как загнанные в угол крысы. Их преимущества – короткая линия обороны и надежные укрепления. Впрочем, это ненадолго. Еда на исходе, запасы воды своевременно не пополняются, поскольку троянцы запрудили реку в миле от побережья, и в антисанитарных условиях перенаселенного лагеря начался тиф.

Агамемнон не сражается. Сын Атрея, царь Микен и вождь этого некогда великого экспедиционного корпуса прячется в шатре. Елена сказала мне, что Агамемнона ранили во время отступления, но, как я слышал от полководцев и охраны, у него всего лишь сломана левая рука, ничего серьезного. Видимо, сильнее всего пострадал его боевой дух. Великий царь – заклятый враг Ахиллеса – не сумел отбить тело погибшего брата. Диомеда, Большого Аякса и прочих павших героев предали сожжению со всеми подобающими почестями, а тело Менелая видели последний раз, когда Гектор тащил его за своей колесницей под ликующие крики со стен Илиона. Это унижение сломило Агамемнона. Вместо того чтобы в ярости броситься на врага, он впал в уныние.

С другой стороны, греки не нуждаются в его указаниях, чтобы драться за свою жизнь. Командный состав понес существенный урон – Большой Аякс, Диомед и Менелай убиты, Одиссей и Ахиллес исчезли по ту сторону сомкнувшейся Браны, – так что последние два дня оборону возглавляет словоохотливый Нестор. Некогда уважаемый всеми воин вернул себе прежний почет – хотя бы в тающих рядах соотечественников. На своей запряженной четверкой колеснице он появлялся там, где греки готовы были отступить, побуждал восстанавливать порушенный частокол, укреплять внутренние окопы песочными бермами, по ночам отправлял мужчин и юношей воровать у троянцев воду, а главное – постоянно всех ободрял. Сыновья Нестора, Фразимед и Антилох, не слишком отличившиеся в первые десять лет войны и за короткий период сражений с богами, последние два дня сражаются как львы. Только вчера Фразимед был ранен дважды – один раз копьем и один раз стрелой в плечо, – но отразил со своими пилийцами вражеское наступление, грозившее разрезать полукруг еще на две части.

На востоке поднимается солнце третьего утра – вероятно, последнего, поскольку троянцы всю ночь совершали какие-то перемещения, подтягивали еще войска и колесницы, собирали приспособления для преодоления траншей, и прямо сейчас их относительно свежие силы подступают к оборонительному периметру.

Я принес магнитофон в стан Агамемнона, потому что Нестор собрал уцелевших полководцев на важный совет – по крайней мере, тех, кого смог отозвать с боевых позиций. Усталые, грязные герои как будто не замечают моего присутствия – или, скорее,мирятся с ним, поскольку за время восьмимесячной войны с богами часто видели меня в обществе Ахиллеса. А магнитофончик у меня в руке и вовсе никого не интересует.

Не знаю, для кого я наблюдаю и записываю это все. Не являться же с отчетом на Олимп, к одной из муз, которая хочет меня убить. Думаю, я – последний, кого там встретят с распростертыми объятиями. Поэтому я буду делать эти наблюдения и записи как ученый, которым когда-то был, а не как раб-схолиаст, в которого меня обратили. И пусть я больше не ученый, я могу послужить военным корреспондентом в эти последние часы героической эпохи.

Нестор. Какие вести? Устоят ли сегодня ваши люди?

Идоменей(командующий критским контингентом. Последний раз, когда я его видел, он поразил ударом копья амазонку Бремусу. Мгновения спустя Брана захлопнулась. Идоменей покинул Ахиллеса одним из последних). У меня вести худые, о благородный Нестор. На место каждого троянца, убитого нами в прошлые два дня, сегодня встали трое. У них готовы орудия, чтобы засыпать наши рвы, и копья для наступления. Лучники продолжают прибывать. Нынче решится наша судьба.

Малый Аякс(впервые вижу вождя локров столь хмурым и злым. Эанты – Аяксы – при всем своем различии были близки, как братья. Складки на его лице покрыты грязью и кровью, отчего оно напоминает маску театра кабуки). Нестор, сын Нелея, герой наших черных дней! Мои славные локры сдерживали врага почти всю ночь, ибо воины Деифоба атаковали на северном фланге. Мы сражались, покуда прибой не заалел от крови. Наш отрезок рва заполняется троянскими и нашими мертвецами, так что скоро враг сможет пройти по телам. Каждый третий из моих воинов погиб. Гектор прислал новые войска на замену своим убитым.

Нестор. Подалирий, как оставшийся сын Атрея?

Подалирий(сын Асклепия, один из последних уцелевших врачей в данайском стане. Кроме того, он вместе со своим братом по имени Махаон командует племенем фессалийцев из Трикки). Благородный Нестор, рука Агамемнона перевязана, он не пьет лекарственных трав от боли и по-прежнему крепок и силой, и разумом.

Нестор. Почему же он не вышел из шатра? Его войско – самое большое в нашей армии, но его люди укрылись в середине лагеря, подобно трепетным девам! Сердца их сокрушены без могучего вождя.

Подалирий. А сердце вождя сокрушила гибель брата Менелая.

Тевкр(превосходный лучник, побочный брат и близкий друг убитого Большого Аякса). Выходит, Ахиллес был прав десять месяцев назад, когда сказал Агамемнону, что у того сердце оленя. (Плюет на песок.)

Эвмел(сын Адмета и Алкесты, предводитель фессалийцев. Отсутствующие Ахиллес с Одиссеем нередко величали его «владыкой мужей»). И где он, твой обличитель Ахиллес? Не он ли малодушно рассудил остаться лучше у подножий Олимпа, нежели встретить гибель бок о бок с товарищами? Вот уж у кого воистину и сердце, и быстрые ноги оленя.

Менесфей(огромный и могучий предводитель мирмидонцев, бывший приближенный Ахиллеса). Я убью всякого, кто скажет так про Пелида. Он не бросил бы нас по своей воле. Мы слышали, как богиня Афина сказала, что Ахиллеса зачаровало заклятие Афродиты.

Эвмел. Амазонская девка его зачаровала.

(Менесфей шагает к нему и тянет из ножен меч.)

Нестор(становясь между ними). Довольно! Или троянцы недостаточно быстро нас истребляют, чтобы нам нужно было самим затевать распри? Эвмел, назад! Менесфей, меч в ножны!

Подалирий(говорит уже как последний ахейский целитель, а не как личный врач Агамемнона). Нас истребляет болезнь. Еще двести умерших. Особенно много жертв среди эпейцев, защищающих южный берег реки.

Поликсен(сын Агасфена, один из вождей эпейцев). Это верно, владыка Нестор. Мы потеряли по меньшей мере двести человек, и еще тысяча не может сражаться из-за болезни.

Дрес(эпеец, только что возведенный в ранг командира). Нынче утром половина моих людей не отозвались на перекличке, владыка Нестор.

Подалирий. И болезнь распространяется.

Амфий(еще один новый командир эпейцев). Сребролукий Феб-Аполлон убивает нас, как десять месяцев назад, когда погребальные костры пылали в нашем стане каждую ночь. Это и привело к раздору между Ахиллесом и Агамемноном и стало источником всех наших бед.

Подалирий. В жопу Феба-Аполлона с его серебряным луком! Боги, включая Зевса, наслали на нас эти беды, а сами исчезли, и вернутся ли – ведомо им одним. Мне, впрочем, все равно. Смерти и болезнь – не от стрел Аполлона. Думаю, причина в грязной воде. Мы пьем свою мочу и сидим на собственном кале. Отец мой Асклепий создал теорию о зарождении болезней в загрязненной воде и…

Нестор. Глубокомудрый Подалирий, мы охотно выслушаем теорию твоего отца в другой раз. Сейчас я хочу знать, сможем ли мы отражать противника до наступления ночи и что посоветуют военачальники, если, конечно, у них найдется совет.

Эхепол(сын Анхиза). Надо сдаваться.

Фразимед(сын Нестора, столь героически сражавшийся накануне. Раны его перевязаны, однако он явно страдает от них сильнее, чем вчера, в пылу схватки). Сдаваться! Кто из нас, аргивян, так напуган, что предложил сдаться? Сдайся мне, Анхизид, я избавлю тебя от мучений быстрее троянцев.

Эхепол. Гектор честен. Приам был честен и, возможно, таким остался. Я был с Одиссеем в Трое, когда итакиец убеждал Приама вернуть Елену без войны. Приам и Гектор показали себя людьми разумными и порядочными. Гектор примет нашу капитуляцию.

Фразимед. Дурак! Это было одиннадцать лет назад, и с тех пор сотни тысяч душ сошли в мрачный Аид. Ты видел вчера милосердие Гектора, когда Большой Аякс молил о пощаде, заливаясь слезами и соплями. Гектор разрубил ему хребет и вырезал сердце. Его люди вряд ли будут к тебе так милосердны.

Нестор. Я знаю, идут разговоры о том, чтобы сдаться. Но Фразимед прав: слишком много крови пролито на троянской земле, чтобы теперь надеяться на жалость недругов. Разве мы пощадили бы жителей Илиона, если бы взяли город три недели назад – или десять лет назад? Как вы все знаете, мы убили бы всех мужчин, способных держать меч или лук, зарезали бы старых за то, что породили на свет наших врагов, изнасиловали бы женщин, а оставшихся женщин и детей угнали бы в рабство, сожгли бы город и храмы. Однако боги… или Судьбы… или кто там решает исход войны… отвернулись от нас. Мы не можем ждать от троянцев, переживших десять лет осады, большей милости, чем оказали бы им сами. Нет, если услышите такие разговоры и ропот, объясняйте, что сдаться – безумие. Лучше умереть стоя, чем на коленях.

Идоменей. По мне, так еще лучше вовсе не умирать. Есть предложения, как нам спастись?

Аластор(вождь Тевкра). Корабли сожжены. Еда кончается, но жажда убьет нас прежде голода. Каждый час люди умирают от болезни.

Менесфей. Мои мирмидонцы хотят пробиться через троянские ряды и уходить на юг, к Иде, в леса.

Нестор(кивая). Доблестный Менесфей, не только они думают о прорыве и бегстве. Но мирмидонцам не сделать этого в одиночку, как и любому нашему племени. Троянские линии протянулись на мили, а дальше стоят их союзники. Они ждут нашего прорыва. Возможно, гадают, отчего мы медлим. Ты знаешь железные законы схватки на мечах и копьях, Менесфей, как знают все ахейцы и мирмидонцы: на одного убитого в битве щитом к щиту приходится сто истребленных при бегстве. У нас не осталось ни одной исправной колесницы, у Гектора их сотни. Нас загонят и перережут, как овец, раньше, чем мы пересечем сухое русло Скамандра.

Дрес. Так мы останемся? И погибнем сегодня или завтра на берегу, рядом с обгорелыми остовами наших великих черных кораблей?

Антилох(другой сын Нестора). Капитуляция исключена для каждого, кто не трус, а эту позицию мы не удержим. Мое слово: прорываться всем вместе. Нас тридцать тысяч, более двадцати тысяч еще в силах бежать и сражаться. Да, четверо из пяти полягут, как зарезанные овцы, прежде чем мы достигнем лесов у подножия Иды, но и тогда четыре-пять тысяч уцелеют. И пусть половину из них загонят троянцы, как царская охота травит по лесам оленей, половина оставшихся может еще найти дорогу из этой проклятой земли и приплыть по винноцветному морю домой. Меня такие шансы устраивают.

Фразимед. И меня.

Тевкр. Любой шанс лучше, чем точно сдохнуть на этом гребаном берегу, где нечего жрать, кроме говна.

Нестор. Ты голосуешь за то, чтобы прорываться, сын Теламона?

Тевкр. Да, Нестор, едрить меня в качель!

Нестор. Благородный Эпей, что думаешь ты? Совет еще не слышал твоих речей.

Эпей(переминается и сконфуженно смотрит под ноги. Среди аргивян это первый кулачный борец, его лицо и бритая голова несут следы многих боев: измочаленные уши, приплюснутый нос, сплошные шрамы на щеках, переносице и даже на затылке. Забавно, как моя давняя выходка повлияла и на его судьбу. Так и не стяжав себе славы на поле сечи, Эпей должен был победить в кулачном бою на погребальных играх в честь Патрокла, устроенных исчезнувшим ныне Ахиллесом, и стать главным строителем деревянного коня, придуманного хитроумным Одиссеем. Это если бы около года назад я не спутал все карты. А теперь получилось, что Эпей в совете военачальников только потому, что все выше его рангом, от Менелая и дальше, убиты). Владыка Нестор, когда противник уверен в победе, когда надвигается на тебя с убеждением, что тебе конец, самое время ему врезать. В данном случае – врезать как следует, вырубить его и драпать со всех ног. Я был на играх, когда один борец так и поступил.

(Слышен общий смех.)

Эпей. Но действовать нужно ночью.

Нестор. Согласен. Троянцы зорки, а их колесницы быстры, так что при свете дня у нас надежды нет.

Мерион(сын Мола, товарищ Идоменея, второй полководец критян). При свете луны у нас тоже надежды мало, а она сейчас в третьей четверти.

Лаерк(мирмидонец, сын Гемана). Но зимой солнце садится рано, а луна на этой неделе встает поздно. У нас будет почти три часа от наступления темноты до восхода луны.

Нестор. Вопрос в том, продержимся ли мы до темноты и останутся ли у наших людей силы сражаться, – нам нужно будет собрать все силы, чтобы пробить троянские ряды и пробежать больше двадцати миль до лесов Иды.

Идоменей. Им хватит сил сражаться днем, если у них будет надежда уцелеть ночью. Предлагаю ударить в середину троянских линий, туда, где сам Гектор: для сегодняшнего боя он сосредоточил основные войска на флангах. Я за то, чтобы прорываться сегодня.

Нестор. Что скажут остальные? Я должен выслушать каждого. Прорвутся либо все, либо никто.

Подалирий. Нам придется бросить больных и раненых, а их к ночи будут тысячи. Троянцы добьют их, если не придумают чего похуже от злости, что мы ушли.

Нестор. Да. Таковы превратности войны. Я должен услышать ваши голоса, благородные предводители данайцев.

Фразимед. Да. Прорываемся нынче ночью. И да помилуют боги тех, кто останется и попадет в плен.

Тевкр. В жопу богов. Я говорю «да». Если нам судьба умереть на этом сраном берегу, бросим Судьбам вызов. Выступаем сегодня, как только стемнеет.

Поликсен. Да.

Аластор. Да. Сегодня.

Малый Аякс. Да.

Эвмел. Да. Все или ничего.

Менесфей. Будь тут мой повелитель Ахиллес, он бы устремился на Гектора. Может, нам повезет убить сукина сына, когда будем прорываться.

Нестор. Еще один голос за прорыв. А ты, Эхепол?

Эхепол. Думаю, мы все погибнем, если останемся здесь и будем обороняться еще день. Думаю, мы все погибнем, если попытаемся уйти. Я за то, чтобы остаться с ранеными и сдаться на милость Гектора в надежде, что в нем сохранились остатки благородства и чести. Однако я скажу своим людям. Пусть каждый решает за себя.

Нестор. Нет, Эхепол. Большинство пойдет за вождем. Ты можешь остаться здесь и сдаться, но я отстраняю тебя от командования и ставлю на твое место Амфия. Можешь идти прямиком в шатер, где ждут раненые, однако ни с кем не говори. Твоя дружина невелика и стоит слева от войска Амфия, так что мы можем их объединить, не перестраивая рядов. Я обещаю Амфию повышение, если он с нами.

Амфий. Я с вами.

Дрес. Голосую за своих эпейцев: мы будем драться и умрем сегодня либо будем драться и спасемся. Я хочу снова увидеть дом и родных.

Эвмел. Люди Агамемнона сказали, а моравеки подтвердили, что наши города и дома опустели, царства обезлюдели, наши родные похищены Зевсом.

Дрес. В жопу Агамемнона, в жопу моравеков и в жопу Зевса. Я собираюсь домой, узнать, ждут ли меня родные. Верю, что ждут.

Полипет(другой сын Агасфена, сопредводитель лапифов из Агриссы). Мои люди будут сегодня держать оборону и первые ночью пойдут в бой, клянусь всеми богами.

Тевкр. Не мог бы ты поклясться чем-нибудь более постоянным? Своими потрохами, например?

(Общий смех.)

Нестор. Итак, все согласились, и я тоже согласен. Сегодня приложим все силы, чтобы устоять под натиском аргивян. Для этой цели, Подалирий, проследи, чтобы утром подали всю еду, кроме той, что ночью каждый сможет унести на себе. И удвой утреннюю выдачу воды. Обыщите личные запасы Агамемнона и покойного Менелая, заберите все съедобное. Ободрите своих людей перед утренним боем, пусть знают, что надо продержаться день, не рискуя понапрасну жизнью, кроме как для спасения товарищей, а с темнотой мы пойдем в наступление. Некоторые из нас доберутся до леса и, если Судьбам будет угодно, вернутся на родину, к семьям. А если нет, наши имена золотом впишут в историю славы, которая вовеки не увянет. Внуки внуков наших детей будут посещать наши курганы в этой проклятой земле и говорить: «Да, были тогда мужи…» Итак, велите всем плотно позавтракать, ибо бо́льшая часть из нас будет ужинать в чертогах Аида[59]. Ночью, когда стемнеет, но до того, как взойдет луна, я поручу нашему любимому борцу Эпею проехать вдоль аргивских рядов, крича «Апете!», как перед началом колесничных состязаний и бега во время игр. И мы устремимся к свободе!

(На этом бы совету и завершиться – воодушевляющий конец, надо сказать, ибо Нестор – прирожденный вождь и знает, как зажечь собрание (не сравнить с моим завкафедрой в Индианском университете), – но, как всегда, кто-нибудь нарушает идеальный ритм идеального сценария. В данном случае это Тевкр.)

Тевкр. Эпей, благородный борец, ты не досказал нам свою историю. Что было дальше с олимпийским борцом, который оглушил противника и сбежал?

Эпей(все знают, он более честен, нежели умен). Ах с этим. Олимпийские жрецы нашли его в лесу и убили как собаку.

Ахейские полководцы разошлись к своим войскам, Нестор ушел вместе с сыновьями. Целитель Подалирий собрал отряд и пошел грабить шатер Агамемнона на предмет вина и еды, а я остался на берегу в одиночестве – насколько это возможно среди тридцати тысяч немытых мужчин, пропахших потом и страхом.

Я трогаю квит-медальон под туникой. Нестор не предложил мне проголосовать. За все время обсуждений никто из героев даже и не взглянул в мою сторону. Они знают, что я не сражаюсь, и не осуждают меня. Так же эти древние греки относятся к тем, кто любит рядиться в женское платье и белить лицо – в глазах большинства это не позор, но таких людей попросту не замечают. Я для них урод, изгой, не совсем мужчина.

Я знаю, что не стану вместе с ними ждать горькой развязки. Вряд ли я буду здесь во время сегодняшнего боя, поскольку через полчаса воздух потемнеет от стрел. У меня больше нет морфобраслета и непробиваемых лат, я даже не снял металлические или кожаные доспехи с какого-нибудь трупа, которых вокруг полно. Если я останусь, то вряд ли доживу до вечера. Последние два дня я трусливо прятался в самом тылу, за палатками, где умирают раненые. И даже если я не погибну днем, мои шансы пережить ночное нападение на троянцев равны нулю.

Да и зачем? У меня на шее устройство для квантовой телепортации! Я могу через две секунды быть в покоях Елены, а через пять минут нежиться в теплой ванне.

Отчего я медлю?

Но я еще не готов квитироваться прочь. Я больше не схолиаст, да и ученому делать здесь уже нечего, но я чувствую себя военным корреспондентом, который, возможно, не сможет написать о своих наблюдениях. Я не хочу пропустить этот последний славный день уходящей славной эпохи.

Пожалуй, подожду немного.

Трубят рога. Никто не успел вкусить обещанного сытного завтрака. Троянцы наступают по всему фронту.

64

Одно дело знать, что все в мире – в истории, науке, поэзии, живописи, музыке, – каждый человек, вещь, идея связаны между собой. Испытать эту связь, пусть даже не в полной мере, – совсем другое.

Девять суток Харман почти не приходил в себя. Рассудок его прояснялся лишь на короткое время, и тогда Харман кричал от боли, которую не могли вместить его череп и мозг. Он блевал и снова терял сознание.

На девятый день он очнулся. Боль накатила снова – раньше он и не знал, что бывает такая головная боль, – однако худшая часть девятисуточного кошмара наяву осталась позади. Тошнота прошла, желудок был совершенно пуст. Позже Харман обнаружит, что похудел больше чем на двадцать пять фунтов. Сейчас он понимал только, что лежит голый в спальне на втором этаже кабины эйфельбана.

«Кабины, оформленной преимущественно в стиле модерн», – подумал он, вставая и надевая шелковый халат, оставленный на подлокотнике пухлого ампирного кресла. В уме шевельнулся ленивый вопрос: разводит ли еще кто-нибудь тутовых шелкопрядов? Занимались ли этим сервиторы в долгие столетия человеческого бездействия? Или их искусственно создали в промышленных резервуарах, так же как постлюди создали – вернее, воссоздавали – поголовье наноизмененного человечества? Головная боль мешала думать.

Харман задержался на антресоли, закрыл глаза и сосредоточился. Ничего не вышло. Тогда он попытался еще раз. Ничего.

Слегка пошатываясь от головокружения, он по кованой лестнице спустился на первый этаж и рухнул на единственный стул возле застеленного белой скатертью стола у окна.

Харман не произнес ни слова, пока Мойра ставила перед ним хрустальный бокал с апельсиновым соком, кофе в белом сосуде, яйцо пашот и ломтик лососины. Мойра налила ему кофе в чашку. Харман чуть наклонился, чтобы пар коснулся лица.

– Часто здесь бываете? – спросила Мойра.

Вошел Просперо и остановился в болезненно-ярком утреннем свете из стеклянных дверей.

– А, Харман… Или нам теперь называть тебя Ньюмен, Новый Человек? Рад тебя видеть проснувшимся и ходячим.

– Заткнись, – процедил Харман и, не притронувшись к еде, медленно отхлебнул кофе.

Теперь он знал, что Просперо – голограмма, но физическая; логосферная аватара каждую микросекунду формирует себя из материи, посылаемой с орбиты масс-факс-аккумулятором. Еще он знал, что нападать на мага бесполезно, поскольку материя превратится в неосязаемую проекцию быстрее, нежели сработает человеческий рефлекс.

– Вы знали, что мои шансы выжить в хрустальном чертоге примерно один из ста, – сказал Харман, не глядя на Просперо: свет был слишком резкий.

– Думаю, повыше, – ответил маг и великодушно задернул тяжелые шторы.

Мойра придвинула стул и села рядом с Харманом. Она сменила блузку на красную, но в остальном на ней был все тот же наряд путешественницы, что в Тадже.

Харман смотрел на нее в упор:

– Ты знала молодую Сейви. Ты была на вечеринке перед финальным факсом на крыше затопленного Эмпайр-стейт-билдинга в Нью-Йоркском архипелаге и сказала друзьям Сейви, что не видела ее, хотя на самом деле навестила Сейви в Антарктике двумя днями раньше.

– Откуда ты это знаешь? – спросила Мойра.

– Петра, подруга Сейви, написала небольшое эссе о том, как они – главным образом она и ее любовник Пинхас – пытались найти Сейви. Эссе напечатали и переплели перед самым финальным факсом. Каким-то образом книга попала в библиотеку твоего приятеля Фердинанда Марка Алонсо.

– Но откуда Петра могла знать, что я побывала у Сейви перед нью-йоркской вечеринкой?

– Полагаю, они с Пинхасом нашли какие-то записи в ее жилище на горе Эребус, – ответил Харман.

Кофе не помог избавиться от пульсирующей мигрени, но, по крайней мере, Хармана не стошнило.

– Так ты теперь знаешь все про все? – спросила Мойра.

Харман рассмеялся, но тут же об этом пожалел. Он поставил чашку и взялся за правый висок.

– Нет, – сказал он наконец. – Я узнал ровно столько, чтобы понять, как мало знаю. К тому же в мире осталась сорок одна библиотека, в хрустальные чертоги которых я еще не погружался.

– Вот это тебя точно убьет, – изрек Просперо.

Сейчас Харман был бы не против, если бы его убили. От головной боли вокруг всего, на что он смотрел, возникал пульсирующий ореол. Харман отпил из чашки, надеясь, что тошнота не вернется. Кабина, поскрипывая, ехала вперед, хотя он знал теперь, что ее скорость больше двухсот миль в час. Ее покачивание туда-сюда не способствовало борьбе с тошнотой.

– Хотите, расскажу вам об Александре Гюставе Эйфеле? Он родился в Дижоне пятнадцатого декабря тысяча восемьсот тридцать второго года нашей эры. В тысяча восемьсот пятьдесят пятом окончил Центральную школу искусств и ремесел в Париже. Прежде чем предложить идею башни для Всемирной выставки тысяча восемьсот восемьдесят девятого года, он уже спроектировал купол обсерватории в Ницце и каркас для статуи Свободы в Нью-Йорке. Потом он…

– Прекрати! – рявкнула Мойра. – Никто не любит выпендрежников.

– Где мы? – Харман с усилием поднялся на ноги и раздвинул шторы.

Кабина проплывала в семистах футах над красивой лесистой долиной. Внизу змеилась река. Вдали, у линии горного хребта, темнели едва заметные развалины старинной крепости.

– Только что миновали Кагор, – сказал Просперо. – На следующей станции повернем на юг, в сторону Лурда.

Харман потер глаза, но все-таки распахнул стеклянную дверь и шагнул наружу. Силовое поле не позволило ураганному ветру сдуть его с балкона.

– В чем дело? – спросил он в открытую дверь. – Вы не хотите заскочить на север, к своему другу, в собор из голубого льда?

Мойра изумленно подняла брови:

– Откуда ты можешь это знать? В Тадже нет книги…

– Да, – согласился Харман. – Но мой друг Даэман видел начало всего этого – явление Сетебоса. Из книг я узнал, что именно сделает Многорукий в Парижском Кратере. Так он по-прежнему здесь? На Земле, я имею в виду?

– Да, – ответил Просперо. – И он нам не друг.

Харман пожал плечами:

– Изначально его притащили сюда именно вы. И других тоже.

– Мы не хотели, – сказала Мойра.

Харман не выдержал и рассмеялся, несмотря на боль:

– Они находят дверь между измерениями, ведущую во тьму, оставляют ее открытой, а когда оттуда появляется нечто по-настоящему гнусное, говорят: «Мы не хотели!»

– Ты многому научился, – заметил Просперо, – но по-прежнему далеко не все понимаешь…

– Да-да, конечно, – перебил его Харман. – Я бы слушал тебя гораздо внимательнее, Просперо, если б не знал, что ты один из прошедших в ту же дверь. Постлюди тысячу лет пытались войти в контакт с Иными – меняли в процессе квантовые установки всей Солнечной системы, а получили многорукий мозг и кибервируса-пенсионера из шекспировской пьесы.

Старый маг улыбнулся. Мойра раздраженно тряхнула головой, налила себе кофе и выпила, не проронив ни слова.

– Даже если бы мы хотели к Сетебосу, – сказал Просперо, – это невыполнимо. В Парижском Кратере нет башни. И не было со времен вируса рубикона.

– Да. – Харман вернулся в комнату, взял со стола чашку и стоя допил кофе. – Почему я не могу свободно факсировать?

– Что? – переспросила Мойра.

– Почему я не могу свободно факсировать? Я знаю, как вызвать функцию без воображаемых фигур в качестве учебного подспорья, но, когда я проснулся, у меня ничего не получилось. Я хочу перенестись в Ардис.

– Сетебос отключил факс-систему планеты, – ответил Просперо. – Это относится и к павильонам, и к свободному перемещению.

Харман кивнул, задумчиво потер подбородок и щеки. Ладонь оцарапала полуторанедельная поросль, почти настоящая борода.

– Стало быть, вы двое и, вероятно, Ариэль по-прежнему можете квант-телепортироваться, а я застрял в этой идиотской кабине до самой Атлантической Бреши? Вы правда ждете, что я доберусь пешком по дну океана до Северной Америки? Ада умрет от старости, прежде чем я попаду в Ардис.

– Нанотехнологии, наделившие вашу расу функциями, – грустно проговорил Просперо, – не предусматривают возможность квантовой телепортации.

– Но ты-то можешь квитировать меня домой, – сказал Харман, возвышаясь над сидящим на тахте стариком. – Коснись меня и квитируйся. Это так просто.

– Нет, не так просто, – ответил Просперо. – И ты уже достаточно грамотен, чтобы понимать: ни Мойра, ни я не поддадимся твоим угрозам или запугиванию.

Харман сверился с орбитальными часами сразу, как очнулся, и знал теперь, что пробыл без сознания почти девять суток. Ему хотелось крушить кулаком чашки, кофейник и стол.

– Мы на одиннадцатом маршруте эйфельбана, – сказал он. – Значит, от Эвереста мы ехали по Ха-Силь-Шаньской ветке мимо Пузыря Тарим-Пенди. Там я нашел бы соньеры, оружие, вездеходы, левитационную сбрую, непробиваемые латы – все, что нужно Аде и ее людям.

– Мы… сделали крюк, – ответил Просперо. – Тебе было бы небезопасно выходить из башни, чтобы исследовать Пузырь Тарим-Пенди.

– Небезопасно! – фыркнул Харман. – Мы должны жить в безопасном мире, а, маг и Мойра?

– До хрустального чертога ты был взрослее, – презрительно бросила Мойра.

Харман не стал спорить. Он поставил чашку, уперся руками в стол, пристально посмотрел Мойре в глаза и сказал:

– Я знаю, что Глобальный Халифат отправил войниксов в будущее убивать евреев. Но почему вы, постлюди, сохранили девять тысяч сто четырнадцать евреев и направили их в космос в виде луча? Почему не взяли с собой на кольца или в безопасное место? Я имею в виду, вы уже нашли Марс другого измерения и терраформировали его. Зачем вы превратили этих людей в нейтрино?

– Девять тысяч стотринадцать, – поправила Мойра. – Сейви осталась.

Харман ждал ответа на свой вопрос.

Мойра поставила кофе. Когда она злилась, у нее, как и у Сейви, гнев полыхал в глазах.

– Мы сказали людям Сейви, что заключим их в нейтринную петлю на несколько тысяч лет, пока не приберемся на планете, – тихо произнесла она. – Люди решили, что речь идет о РНК-конструктах, оставшихся от эры Деменции, – динозаврах, Ужасных птицах и первобытных саговниковых лесах, – но мы имели в виду и прочие мелочи, вроде войниксов, Сетебоса, ведьмы в орбитальном городе…

– Но вы не убрали войниксов, – перебил Харман. – Они были активированы и возвели свой Третий Храм на Мечети Купола…

– Мы не смогли их истребить, – ответила Мойра, – зато поменяли им программу. Войниксы служили вам четырнадцать веков.

– Пока не стали нас убивать. – Харман перевел взгляд на Просперо. – И все началось после того, как ты подучил меня и Даэмана разрушить орбитальный город, где вы с Калибаном были… заточены. Ради чего, Просперо? Чтобы вернуть себе еще одну голограмму?

– Скорее, эквивалент лобной доли мозга, – проговорил старец. – И потом, войниксы начали бы резню, даже если бы вы не уничтожили контролирующие элементы в моем городе на э-кольце.

– Почему?

– Сетебос, – сказал Просперо. – Истек полуторатысячелетний срок его заточения на иных Землях и терраформированном Марсе. Когда Многорукий открыл первую бран-дыру и почуял здешний воздух, войниксы вернулись к исходной программе.

– Заложенной три тысячи лет назад, – сказал Харман. – Люди старого образца, к которым я принадлежу, не происходят от евреев, как народ Сейви.

Маг пожал плечами:

– Войниксы этого не знают. Во времена Сейви все люди были евреями, следовательно… Войниксы не слишком умны. Они заключили, что люди и есть евреи. Если А равняется В, а В равняется С, выходит, что А равняется С. Если Крит – остров и Англия – остров, то…

– Крит и есть Англия, – закончил Харман. – Однако вирус рубикона создали не в лабораториях Израиля. Это просто очередной кровавый навет.

– Ты совершенно прав, – отозвался Просперо. – На самом деле рубикон стал единственным существенным вкладом исламского мира в науку остального мира за две тысячи лет мрака.

– Одиннадцать миллиардов смертей. – Голос Хармана дрогнул. – Девяносто семь процентов населения были стерты с лица Земли.

Просперо снова пожал плечами:

– Война затянулась.

Харман опять рассмеялся:

– И вирус убил почти всех, кроме той группы, для уничтожения которой его создали.

– Израильские ученые накопили к тому времени богатый опыт нанотехнологического манипулирования генами, – сказал Просперо. – Они знали, что, если не вакцинировать ДНК своей популяции быстро, можно не успеть.

– Они могли бы поделиться вакциной с другими, – сказал Харман.

– Они пытались. Времени уже не было. Однако ДНК вашего рода… сохранили.

– Но Глобальный Халифат не изобретал путешествий во времени, – не слишком убежденно, полувопросительно произнес Харман.

– Да, – подтвердил маг. – Первый работающий временной пузырь создал французский ученый…

– Анри Реес Делакур, – пробормотал, вспоминая, Харман.

– …чтобы вернуться в тысяча четыреста семьдесят восьмой год нашей эры и больше узнать про странный и любопытный манускрипт, приобретенный императором Священной Римской империи Рудольфом Вторым в тысяча пятьсот восемьдесят шестом году[60], – без запинки продолжал Просперо. – Путешествие представлялось несложным. Однако теперь мы знаем, что манускрипт с его зашифрованным тайным языком, удивительными рисунками внеземных растений, звездных систем и голых людей – мистификация. Доктору Делакуру и его родному городу пришлось расплатиться за эту поездку, когда черная дыра, которую его команда использовала в качестве источника энергии, вырвалась за пределы защитного силового поля.

– И все-таки французы вместе с Новым Европейским Союзом передали чертежи машины времени Халифату, – сказал Харман. – Зачем?

Просперо воздел старческие руки, будто желая благословить собеседника:

– Палестинские ученые были их друзьями.

– Интересно, мог ли торговец редкими книгами Вильфрид Войнич, живший в начале двадцатого века, представить себе, что в его честь назовут расу самореплицирующихся чудовищ?

– Мало кто из нас подозревает, каким будет его истинное наследие, – изрек Просперо, по-прежнему держа руки как для благословения.

Мойра вздохнула:

– Вы закончили ваше маленькое путешествие по аллее памяти?

Харман посмотрел на нее.

– А ты, мой Прометей, прикрыл бы свое хозяйство. Если это одноглазая игра в гляделки, то ты победил. Я моргнула первая.

Харман покосился вниз и спешно запахнул халат, полы которого разошлись во время разговора.

– В следующий час мы будем ехать через Пиренеи, – продолжала Мойра. – Теперь, когда у Хармана в голове есть что-то помимо термометра удовольствия[61], нам найдется что обсудить и решить по дороге. Предлагаю: пусть наш Прометей идет наверх, примет душ и оденется. Дедуля может пока вздремнуть. А я, так и быть, помою посуду.

65

Ахиллес размышляет, не слишком ли погорячился, вынудив Зевса низвергнуть себя в глубочайшую и темнейшую бездну преисподнего мира. А ведь поначалу затея казалась удачной…

Во-первых, здесь почти невозможно дышать. Квантовая сингулярность его предначертанной гибели от руки Париса теоретически защищает Ахиллеса от смерти, но не мешает ему с хрипением рухнуть на черный раскаленный камень, в то время как напоенная метаном атмосфера травит и разъедает легкие. С тем же успехом можно вдыхать кислоту.

Во-вторых, этот самый Тартар – прескверное место. Чудовищное давление – как на уровне двухсот футов ниже поверхности земного моря – мучительно сжимает каждый дюйм тела. Жар нестерпимый. Простого смертного и даже героя вроде Диомеда или Одиссея такая температура убила бы, но и полубог Ахиллес страдает. Кожа его покрылась ожогами, на открытых участках вздуваются все новые волдыри.

И наконец он ослеп и почти оглох. В красноватой мгле ничего невозможно разглядеть. Давление так велико, облачный покров такой плотный, что даже свечение вулканов поглощается дрожащим воздухом, дымом из вулканических жерл и завесой постоянного кислотного ливня. Плотная перегретая атмосфера давит на ушные перепонки, так что все звуки кажутся приглушенными раскатами барабанов и тяжелой поступью – под стать свинцовым ударам в голове.

Просунув руку под кожаные доспехи, Ахиллес трогает механический маячок, полученный от Гефеста. Маячок слегка пульсирует. По крайней мере, не сломался от страшного давления, от которого страдают глаза и уши Ахиллеса.

Где-то во мраке движутся громадные тени, но даже самые яркие вулканические вспышки не дают разглядеть, кто или что бродит рядом в ужасной ночи. Ясно одно: существа эти чересчур велики и странно сложены, чтобы оказаться людьми. Кто бы они ни были, пока что им нет до него никакого дела.

Быстроногий Ахиллес, сын Пелея, предводитель мирмидонцев и благороднейший герой Троянской войны, полубог в своем страшном гневе, лежит, раскинув руки и ноги, ослепший и оглохший, на раскаленном камне и тратит все силы на то, чтобы просто дышать.

«Возможно, – думает он, – надо было придумать другой план, как одолеть Зевса и вернуть к жизни мою обожаемую Пентесилею».

От одной мысли о Пентесилее он готов расплакаться как маленький – но не как маленький Ахиллес, потому что ребенком Ахиллес не плакал. Ни разу. Кентавр Хирон учил его не поддаваться чувствам – не считая злости, ярости, ревности, голода, жажды и похоти, разумеется, ибо все они важны в жизни воина, – но рыдать от любви? Услышав такое, благородный Хирон разразился бы резким хохотом и огрел бы юного Ахиллеса тяжелой учительской палкой. «Любовь – всего лишь другое название похоти», – сказал бы Хирон, а потом еще раз хватил бы семилетнего Ахиллеса палкой по макушке.

Больше всего Ахиллесу в этом невыносимом аду хотелось плакать от сознания, что на самом деле ему глубоко плевать на амазонку, – боги свидетели, она напала на него с отравленным копьем! – и в обычных обстоятельствах он жалел бы только о времени, потраченном на убийство грудастой девахи и ее коня. Но вот он страдает в аду и посягает на самого отца Зевса, чтобы воскресить эту женщину, – и все из-за какой-то химии, которой Афродита полила вонючую амазонку.

Во мгле вырисовываются три исполинские фигуры. Они так близко, что воспаленные, слезящиеся очи Ахиллеса различают в них женщин – если это название подходит к великаншам тридцати футов ростом с грудями больше Ахиллесова торса. Голые тела расписаны яркими красками, узор различим даже сквозь красный фильтр вулканического тумана. Лица вытянутые и на редкость безобразные, волосы то ли извиваются в перегретом воздухе подобно спутанным гадюкам, то ли на головах и впрямь змеиные клубки. Их голоса слышны лишь потому, что каждый грохочущий слог нестерпимо громче общего шума.

– Сестрица Иона, – рокочет первая великанша, склоняясь над ним во мгле, – не скажешь ли, что это за создание распростерлось на камне, подобно морской звезде?

– Сестрица Асия, – отвечает вторая, – я бы рассудила, что сей есть смертный муж, когда бы смертный мог сюда явиться и жив остаться. И когда бы знала, какого пола это существо: ты видишь, лежит оно на брюхе. А волосы у него красивые.

– Сестрицы океаниды, – говорит последняя, – давайте узнаем, какого пола эта морская звезда.

Огромная рука грубо хватает Ахиллеса и перекатывает на спину. Пальцы толщиной с его ногу срывают доспехи, пояс и стаскивают набедренную повязку.

– Оно самец? – спрашивает первую та, которую сестра назвала Асией.

– Если такая мелочь, как у него, дает право так именоваться, – отвечает третья.

– Так или иначе, оно повержено и раздавлено, – произносит великанша по имени Иона.

Внезапно исполинские тени во мраке, которые Ахиллес поначалу принял за утесы, шевелятся, качаются и подхватывают нечеловеческими голосами:

– Повержено и раздавлено!

И незримые голоса дальше в багровой ночи вторят:

– Повержено и раздавлено!

Ахиллес наконец соображает, кто перед ним. Хирон учил его не только почитанию живых и присутствующих богов, но и мифологии. Иона и Асия – дочери Океана; третью зовут Пантея. Они второе поколение титанов, родившихся после изначального совокупления Урана и Геи, и вместе с Геей правили землей и небом, покуда отпрыск третьего поколения, Зевс, не одолел их всех и не свергнул в Тартар. Одному лишь Океану разрешили поселиться в более уютном месте – в слое особого измерения, под квантовой оболочкой на Земле Илиона. Боги могли навещать Океана, а вот его потомство изгнали в зловонный Тартар: Асию, Иону, Пантею и всех других титанов вместе с братом Океана Кроном и сестрой Океана Реей – отцом и матерью Зевса. Все другие мужские отпрыски совокупления Урана и Геи – Кей, Крий, Гиперион и Япет – и другие дочери – Тейя, Фемида, Мнемосина, златоризная Феба и милая Тефиса – также были сброшены в Тартар, когда тысячи лет назад Зевс одержал победу на Олимпе.

Все это Ахиллес помнит из наставлений, усвоенных при копытах мудрого Хирона.

«И хрена мне от этого пользы?» – мрачно думает он.

– Оно разговаривает? – удивленно басит Пантея.

– Пищит, – уточняет Иона.

Океаниды наклоняются послушать, как Ахиллес пробует объясниться. Каждая попытка стоит ему ужасных мучений, поскольку вынуждает глубже вдыхать ядовитый воздух. Сторонний наблюдатель без труда определил бы по издаваемым звукам (и оказался бы прав), что в густой, как бульон, атмосфере Тартара, помимо углекислого газа, метана и аммиака, содержится немалая доля гелия.

– Оно пищит, словно расплющенная мышь! – смеется Асия.

– Словно расплющенная мышь, что силится говорить на цивилизованном языке, – грохочет Иона.

– С кошмарным акцентом, – соглашается Пантея.

– Нам нужно отнести его к Демогоргону, – произносит Асия и склоняется ниже.

Две огромные руки грубо хватают Ахиллеса, исполинские пальцы выдавливают из его легких бо́льшую часть аммиака, метана, углекислого газа и гелия. Аргивский герой беспомощно разевает рот, как рыба на берегу.

– Демогоргон захочет увидеть это непонятное существо, – соглашается Иона. – Неси его, сестрица, неси к Демогоргону.

– Неси к Демогоргону! – вторят гигантские насекомообразные твари во мраке за великаншами.

– Неси к Демогоргону! – подхватывают еще более огромные и неузнаваемые тени вдали.

66

Эйфельбан закончился на сороковой параллели, у побережья бывшего государства Португалия, чуть южнее Фигейра-да-Фош. Харман знал, что в двухстах милях юго-восточнее шаблоны модулированных силовых полей, называемые Геркулесовыми Руками, разграничивают Атлантический океан и осушенный Средиземный бассейн. И еще он точно знал, зачем постлюди осушили Бассейн и для чего использовали примерно две тысячи лет. Он знал, что в двухстах милях к северо-востоку от места, где обрывался эйфельбан, располагается шестидесятимильный круг сплавленной в стекло земли, где тридцать два века назад произошло решающее сражение между Глобальным Халифатом и Новым Европейским Союзом: более трех миллионов протовойниксов смяли и уничтожили двести тысяч обреченных рыцарей механизированной человеческой пехоты. Харман знал, что…

В общем, он уже понял, что знает чересчур много. А понимает чересчур мало.

Итак, все трое – Мойра, материальная голограмма Просперо и Харман, у которого по-прежнему жутко раскалывалась голова, – стояли на площадке последней башни эйфельбана. Харман покинул подвесную кабину – возможно, навсегда.

За ними зеленели холмы бывшей Португалии. Впереди расстилался Атлантический океан, Брешь продолжалась на запад от линии эйфельбана. День выдался идеальный: не слишком жарко, не слишком холодно, ласковый ветерок, в небе ни облачка. Солнце отражалось от зелени на вершине обрывов, от белого песка и от безбрежной синевы по обе стороны Атлантической Бреши. Харман знал, что даже с вершины башни видит лишь примерно на шестьдесят миль к западу, и все-таки вид казался ему бескрайним, словно тянулся на тысячи миль. Брешь начиналась как стометровая авеню между невысокими зеленовато-синими бермами, но постепенно превращалась в черную линию и упиралась в дальний горизонт.

– Вы правда ждете, что я дойду пешком до Северной Америки? – спросил Харман.

– Мы правда ждем, что ты попытаешься, – ответил Просперо.

– Зачем?

Ни постчеловеческая женщина, ни тот, кто никогда не был человеком, ему не ответили. Мойра (она несла рюкзак и кое-какое походное снаряжение для Хармана) повела их по лестнице к нижней лифтовой площадке. Двери лифта отворились, все трое вошли в клетку; та загудела и поехала вниз мимо железных решеток.

– Я пройдусь с тобой первые день-два, – сказала Мойра.

– Да? – удивился Харман. – Зачем?

– Вместе веселее.

Харман не нашелся с ответом. Выходя на ровный газон у подножия башни, он сказал:

– Всего в нескольких сотнях миль к юго-востоку отсюда постлюди оставили склады, о которых не ведала Сейви. Она знала про Атлантиду и трехкресельный способ достичь колец, но – и это довольно жестокая шутка постлюдей – не подозревала о соньерах и грузовых космических судах в других стазисных пузырях. Если, конечно, пузыри еще целы…

– Они целы, – сказал Просперо.

Харман обратился к Мойре:

– Ну тогда пройди со мной до Бассейна, тут несколько дней пути, вместо того чтобы посылать меня на трехмесячную прогулку по дну океана… которой я могу и не пережить. Полетим в Ардис на соньере или отправимся на корабле к кольцам, включим ток и запустим систему факсов.

Мойра мотнула головой:

– Поверь, мой юный Прометей, тебе нельзя в Средиземный бассейн.

– Сейчас там на воле почти миллион калибанов, – сказал Просперо. – Прежде они были заточены в Бассейне, но Сетебос их выпустил. Они перебили войниксов, охранявших Иерусалим, наводнили Северную Африку и Ближний Восток и захватили бы значительную часть Европы, если бы Ариэль их не сдерживал.

– Ариэль? – воскликнул Харман.

Мысль, что этот крохотный… дух в одиночку сдерживает миллион разбушевавшихся калибанов – или хотя бы одного, – казалась верхом нелепости.

– Ему подвластны такие силы, что и не снились вашим мудрецам, о Харман, друг Никого, – изрек Просперо.

– Хмм… – ничуть не убежденным тоном протянул Харман.

Они подошли к самому краю поросшего травой обрыва, откуда серпантином спускалась узкая тропа. С такого близкого расстояния Атлантическая Брешь смотрелась более реально и пугающе. Волны с обеих сторон били в вырезанный из моря сегмент.

– Просперо, – сказал Харман, – ты создал калибанов для борьбы с войниксами. Почему ты позволил им распоясаться?

– Я их больше не контролирую, – ответил старый маг.

– С тех пор, как явился Сетебос?

Маг улыбнулся:

– Нет, калибаны и сам Калибан перестали повиноваться мне за много столетий до Сетебоса.

– Зачем было вообще создавать этих уродов?

– Для охраны, – ответил старик. И сам усмехнулся.

– Мы, постлюди, – начала Мойра, – просили Просперо и его… спутницу… вывести новую, достаточно свирепую расу для охраны Средиземного бассейна, чтобы реплицирующиеся войниксы не наводнили его и не помешали нашим работам. В Бассейне мы…

– Выращивали хлопок, чай, съедобные и прочие культуры, необходимые для жизни на орбитальных островах, – закончил Харман. – Я знаю. – Тут он помедлил, переваривая слова постженщины. –Спутницу? Это ты про Ариэля… Ариэль?

– Нет, – сказала Мойра. – Понимаешь, пятнадцать веков назад та, которую мы зовем Сикораксой, была еще не…

– Достаточно, – перебил ее Просперо; голограмма выглядела смущенной.

Однако Харман не унимался.

– Но то, что ты нам рассказывал в прошлом году, правда? – спросил он. – Сикоракса – мать Калибана, а Сетебос – отец… Или ты снова солгал?

– Нет-нет, – ответил Просперо. – Калибана действительно родила ведьма от чудовища.

– Интересно, как мозг размером с дом, не наделенный ничем, кроме рук толщиной с меня, совокупляется с ведьмой обычного человеческого роста, – заметил Харман.

– Очень осторожно, – ответила Мойра.

«Могла бы придумать шутку посвежее», – мысленно поморщился Харман.

Женщина, похожая на молодую Сейви, указала на Брешь:

– Ну что, в путь?

– Последний вопрос к Просперо, – сказал Харман и обернулся, но маг уже исчез. – Черт, ненавижу, когда он так делает.

– У него срочное дело где-то еще.

– Да уж, не сомневаюсь. Но я хотел еще раз уточнить, какой смысл посылать меня через Атлантическую Брешь. Это же полная чушь. Я не выживу. Сама посуди: еды не будет…

– Я завернула тебе в дорогу двенадцать питательных батончиков, – заметила Мойра.

Харман лишь усмехнулся:

– Ладно, еды не будет через двенадцать дней. Питья никакого…

Мойра достала из рюкзака нечто мягкое, изогнутое, почти плоское, немного похожее на винный мех из туринской драмы, только совершенно пустой и с узенькой трубочкой на конце. Принимая подарок, Харман почувствовал исходящую от его поверхности приятную прохладу.

– Это гидратор, – пояснила Мойра. – Если в атмосфере есть хоть мизерная доля влаги, он соберет ее и очистит для питья. А термоскин собирает твой пот и выдыхаемую влагу, очищает их и обеспечивает тебя водой на день. От жажды ты не умрешь.

– Я не взял с собой термоскин, – сказал Харман.

– А я положила в рюкзак. На охоте пригодится.

– На охоте?

– Правильнее сказать, на рыбалке. Можешь в любое время протиснуться сквозь защитное поле и погоняться за рыбами. Ты уже плавал в этом костюме под водой на орбитальном острове Просперо и знаешь: молекулярный слой защищает от чрезмерного давления, а маска дает возможность дышать.

– А где я возьму наживку?

Мойра сверкнула зубами точь-в-точь как Сейви:

– Акулы, косатки и многие другие глубоководные твари отлично клюнут на твое собственное тело, Прометей.

Харману было не до смеха.

– С чем я выйду на акулу, косатку или другую глубоководную тварь, на которую захочу поохотиться? Может, сражу ее наповал моим остроумием?

Мойра вынула из рюкзака пистолет.

Он был черный, тупоносый, тяжелее и менее изящный, чем знакомое Харману дротиковое оружие, но дуло, рукоять и спусковой крючок выглядели в целом привычно.

– Он стреляет пулями, а не хрустальными дротиками, – сказала Мойра, – и при помощи пороха, а не газа, как ты привык… Хотя принцип действия тот же. В рюкзаке три коробки боеприпасов. Шестьсот самокавитирующих патронов. Это значит, что под водой пули создают перед собой вакуум… вода их не замедляет. Есть предохранитель – сейчас он включен. Чтобы снять с него, держи большой палец на красной точке. Отдача намного сильнее, чем у ружья, но ты привыкнешь.

Харман несколько раз поднял устройство, прицелился в бескрайнее море, затем убедился, что предохранитель по-прежнему включен, и убрал пистолет в рюкзак. Опробовать можно будет и после, в самой Бреши.

– Подкинуть бы в Ардис десяток-другой таких, – тихо произнес он.

– Отнеси для начала это, – сказала Мойра.

Харман сжал кулаки:

– Отсюда больше двух тысяч миль пути! Не знаю, сколько я смогу проходить в день, даже если научусь охотиться на вашу чертову рыбу и если ваша хреновина под названием «гидратор» будет работать. Двадцать миль в день? Тридцать? Получается двести дней только до восточного побережья Северной Америки. Это при условии, что дно будет плоским… А я сейчас смотрю на карты ближней и дальней сети: впереди горные хребты! Плюс ущелья – глубже Большого каньона! Глыбы, скалистые расщелины, складки коры на тех участках, где дрейф континентов тащил по океаническому дну целые массивы суши; пропасти там, где тектоническая активность расколола океанское ложе, и оттуда изливается лава. Океанское дно постоянно меняется: оно неровное и каменистее, чем раньше! Год я буду идти до Америки, а дальше надо преодолеть еще тысячу миль до Ардиса. Через леса и горы, кишащие динозаврами, саблезубыми тиграми и войниксами. Ты и эта мутантная киберпространственная личность можете квант-телепортироваться куда пожелаете – вместе со мной. Или ты можешь вызвать соньер из какого-нибудь тайника, где вы, постлюди, прятали свои игрушки. Несколько часов перелета – и я был бы в Ардисе, помогал Аде… Вместо этого вы отправляете меня на верную смерть. И даже если я выживу, путь до Ардиса займет много месяцев. Почти наверняка за это время Ада и все, кого я знаю, умрут: их убьет или выродок Сетебоса, или войниксы, или зима, или голод. За что вы так со мной?

Мойра спокойно выдержала его взгляд.

– Просперо когда-нибудь говорил тебе о предикаторах логосферы? – мягко спросила она.

– В смысле – предикторах? – тупо переспросил Харман, чувствуя, как выброс адреналина постепенно переходит в отчаяние. Через минуту у него затрясутся руки. – Нет.

–Предикаторы настолько же уникальны и настолько же опасны, как и сам Просперо. Иногда он полагается на их суждения. Иногда нет. На сей раз он решил доверить им твою жизнь и, не исключено, будущее всей вашей расы.

Мойра достала из рюкзака свой гидратор и повесила его за спиной, изогнув гибкую трубочку к правой щеке. А потом зашагала вниз по крутой тропинке.

Харман еще минуту медлил на краю обрыва. Надевая рюкзак, он обернулся, прикрылся ладонью, как козырьком, от рассветных лучей и посмотрел на высокую башню эйфельбана, чернеющую на фоне синего неба. Тросы от нее тянулись на восток. Следующей станции с этой точки было не разглядеть.

Он поглядел на запад. Белые птицы, крупные и поменьше («чайки и крачки», всплыло в протеиновых банках памяти ДНК), с криками кружили над спокойным морем. Атлантическая Брешь выглядела все такой же пугающе невозможной, фигурка Мойры, спустившейся до половины обрыва, позволяла оценить масштаб этого каньона в восемьдесят футов шириной.

Харман вздохнул, затянул покрепче лямки, чувствуя, как пот уже начинает пропитывать рубашку под рюкзаком, и вслед за Мойрой двинулся по тропе к морю.

67

Все происходило одновременно.

«Королева Маб» – всеми тысячей ста восемнадцатью футами – начала выполнять аэродинамическое торможение, выгнутая тяговая плита прикрывала ее зад, корабль и его поддон охватило пламя и вспышки плазмы.

И в самый разгар ионного шторма вокруг тормозящего корабля Сума IV спустил космошлюпку.

Как и в случае с кораблем, доставившим Орфу и Манмута, никто не удосужился дать ей имя. В разговорах по мазерным и фокусированным лучам она оставалась просто «шлюпкой». Однако «Смуглая леди» была надежно закреплена в ее трюме. Манмут в гермоотсеке описывал видео с внешних камер самой шлюпки и «Королевы Маб», когда заключенный в стелс-покрытие овоид космошлюпки отделился от окутанного пламенем корабля, пронесся через атмосферу, пятикратно обгоняя звук, и наконец выпустил короткие крылья, сбросив скорость до трех Махов.

Генерал Бех бен Ади планировал отправиться на Землю вместе с разведывательной экспедицией, однако встреча с астероидом Голоса была более насущной угрозой, и первичные интеграторы проголосовали, что генерал остается на «Королеве». Меп Аху разместился на откидном сиденье в грузопассажирском модуле за главным блистерным отсеком управления в верхней части корабля, а за центурион-лидером, сжимая между черными шипастыми коленями тяжелое энергетическое оружие, сидела его команда – двадцать пять размороженных и прошедших инструктаж боевых роквеков.

Сума IV показал себя первоклассным пилотом. Манмут восхищенно смотрел, как тот уверенно ведет шлюпку через верхние слои атмосферы, включая двигатели так ненадолго, что судно как будто летело само по себе, и невольно улыбнулся, вспомнив собственную катастрофическую посадку на Марс. Правда, тогда он сажал неисправное, обгоревшее судно, и все-таки, оказавшись в обществе настоящего пилота, Манмут по достоинству оценил его искусство.

Радарные параметры и прочие данные впечатляют, по фокусированному лучу передал Орфу из трюма. А как насчет визуальной картинки?

Белое и голубое, ответил Манмут. Все белое и голубое. Это красивее любых фотографий. Земля под нами – один сплошной океан.

Вся?

Манмут редко слышал в голосе друга подобное изумление.

Да, вся. Водный мир. Волны переливаются миллионами солнечных бликов, над ними белые облака – перьевые, в виде ряби, а вот из-за горизонта над нами выплывает масса кучевых… Нет, погоди. Это же циклон диаметром в добрую тысячу километров. Он мощный, белоснежный, удивительный и красиво закручен. Я даже вижу его центр.

Летим штатно, сказал Орфу. От Антарктиды через Южную Атлантику и на северо-восток.

«Королева» покинула атмосферу, корабль уже по ту сторону Земли, сообщил Манмут. Наши спутники связи работают исправно. Скорость «Маб» упала до пятидесяти километров в секунду и продолжает снижаться. Судно взлетает обратно к полярному кольцу, тормозя ионными двигателями. Траектория хорошая. Идет к точке рандеву, которую указал Голос. По «Королеве» никто пока не стреляет.

Что еще лучше, передал Орфу. Никто еще не выстрелил по нам.

Сума IV позволил атмосфере замедлить ход шлюпки до скорости ниже звуковой. Внизу показалась Африка. Согласно плану полета, они должны были пролететь над осушенным Средиземным морем, записать видео и собрать данные о загадочных сооружениях на его территории, однако теперь приборы показывали над пересохшим дном защитное поле высотой сорок тысяч метров, подавляющее излучение. Залетев туда, шлюпка могла отказать. Хуже того, по словам Сумы IV, могли отказать и моравеки на ее борту. Ганимедянин резко вырулил на восток, через Сахару, и обогнул безводное Средиземноморье по большой дуге.

С «Королевы Маб» продолжали поступать сигналы, передаваемые на другую сторону планеты двумя десятками спутников-ретрансляторов размером со снежинку.

Большое космическое судно достигло координат, которые назвал Голос. Это был крохотный свободный участок у края орбитального кольца примерно в двух тысячах километров над астероидным городом, откуда поступали сообщения. Очевидно, Голос не хотел, чтобы корабль на атомной тяге приближался к его – или ее – орбитальному дому на расстояние ударной волны.

Шлюпка принимала два с лишним десятка широкополосных каналов информации, включавших сигналы с камер и внешних датчиков «Королевы Маб», линию связи с мостиком, наземные данные с запущенных на орбиту спутников и с многочисленных сенсоров Одиссея. Моравеки не только напичкали платье грека нанокамерами, а также молекулярными передатчиками, но и под легким наркозом (во время обычного сна) начали рисовать ему на лбу и руках устройства для визуализации размером не больше клетки. Велико же было их изумление, когда они обнаружили, что кожа Одиссея на этих участках уже содержит нанокамеры. Ушные каналы у него тоже были модифицированы – снабжены приемниками-наноцитами задолго до того, как он попал на «Королеву Маб». Моравеки перенастроили их все, чтобы визуальные и звуковые сигналы попадали на записывающие устройства корабля. Во все тело Одиссея вживили дополнительные сенсоры, чтобы, даже если он умрет, данные продолжали поступать на судно.

В этот момент Одиссей стоял на мостике в обществе первичного интегратора Астига/Че, Ретрограда Синопессена, штурмана Чо Ли, генерала Бех бен Ади и прочих членов моравекского командного состава.

Манмут и Орфу оживились, когда внезапно включилась прямая радиосвязь с «Королевой Маб» в реальном времени.

– Поступило мазерное послание, – сообщил Чо Ли.

– ПРИШЛИТЕ МНЕ ОДНОГО ОДИССЕЯ, – томно распорядился женский голос из астероидного города. – НА ЧЕЛНОКЕ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ НИКАКОГО ОРУЖИЯ. ЕСЛИ МОИ ДЕТЕКТОРЫ ОБНАРУЖАТ НА БОРТУ ХОТЬ КАКОЕ-НИБУДЬ ОРУЖИЕ ЛИБО ЛЮБОЕ МЕХАНИЧЕСКОЕ ИЛИ ОРГАНИЧЕСКОЕ СУЩЕСТВО, КРОМЕ ОДИССЕЯ, ВАШ КОРАБЛЬ БУДЕТ НЕМЕДЛЕННО УНИЧТОЖЕН.

– Сюжет становится напряженнее, – заметил Орфу по общей линии связи шлюпки.

Моравеки на шлюпке наблюдали с запозданием в секунду, как Ретроград Синопессен проводил Одиссея вниз, к восьмому пусковому отсеку. Поскольку на всех шершнях имелось оружие, требованиям Голоса отвечал только какой-нибудь из трех строительных челноков, оставшихся на борту еще с Фобоса.

Челнок был крохотный – дистанционно управляемый овоид, в котором еле-еле мог поместиться взрослый человек. Из систем жизнеобеспечения присутствовали только подача воздуха и климат-контроль. Помогая Одиссею втиснуться в узкое пространство между проводами и монтажными платами, Ретроград Синопессен спросил:

– Ты точно готов это сделать?

Одиссей долгое мгновение смотрел на паукообразного моравека. Потом произнес по-гречески:

– Покой не для меня; я осушу до капли чашу странствий; я всегда страдал и радовался полной мерой: с друзьями – иль один; на берегу – иль там, где сквозь прорывы туч мерцали над пеной волн дождливые Гиады. Бродяга ненасытный, повидал я многое: чужие города, края, обычаи, вождей премудрых, и сам меж ними пировал с почетом, и ведал упоенье в звоне битв на гулких, ветреных равнинах Трои… К чему же медлить, ржаветь и стынуть в ножнах боязливых, как будто жизнь – дыханье, а не подвиг. Мне было б мало целой груды жизней, а предо мною – жалкие остатки одной; но каждый миг, что вырываю у вечного безмолвья, принесет мне новое. Позор и стыд – беречься, жалеть себя и ждать за годом год, когда душа изныла от желанья умчать вслед за падучею звездой туда, за грань изведанного мира[62]! Закрывай уже нахер дверь, существо-паук.

– Это же… – начал Орфу с Ио.

– Он был в судовой библиотеке… – начал Манмут.

– Тихо! – скомандовал Сума IV.

Они молча смотрели, как люк челнока загерметизировали. Ретроград Синопессен остался в пусковом отсеке, только вцепился в распорку, чтобы его не унесло в открытый космос, когда из отсека выйдет весь воздух. Яйцевидный челнок выплыл наружу на бесшумной пероксидной тяге, качнулся, стабилизировался, нацелился носом на орбитальный астероидный город – маленькую искру, мерцающую среди тысяч огней п-кольца, – и полетел в сторону Голоса.

– Приближаемся к Иерусалиму, – сообщил Сума IV по линии общей связи.

Манмут вновь обратился к видеомониторам и датчикам шлюпки.

Говори мне, что видишь, друг мой, попросил Орфу.

Хорошо. Мы по-прежнему на высоте больше двадцати километров. На неувеличенном изображении я вижу в шестидесяти-семидесяти километрах к западу сухое Средиземное море. Красные скалы, темная почва и что-то вроде зеленых полей. А дальше, у берега, – исполинский кратер на месте бывшего сектора Газа, похоже на след от взрыва или метеорита; бухта в форме полумесяца перед высохшим морем, за ней начинаются возвышенности, и на высоком холме – Иерусалим.

Как он выглядит?

Погоди, я немного увеличу изображение… Ага… Сума Четвертый одновременно показывает исторические снимки со спутников; видно, что более поздние кварталы и окраина уничтожены… Зато Старый город в пределах стены цел и невредим. А вот и Дамасские ворота… Западная стена… Храмовая гора с Куполом Скалы… И какое-то новое сооружение, на старых фотографиях его не было… Что-то высокое, из стеклянных граней и полированного камня. Оттуда и бьет голубой луч.

Я как раз смотрю данные по нему, передал Орфу. Это нейтринный луч, защищенный оболочкой из тахионов. Не представляю, для чего и кому он мог понадобиться. Бьюсь об заклад, что наши лучшие ученые тоже не в курсе.

Ой, погоди минутку… сказал Манмут. Я тут немного увеличил картинку. Оказывается, Старый город… кишит жизнью.

Это люди?

Нет…

Безголовые горбатые полуорганические роботы?

Нет, ответил Манмут. Может, позволишь мне самому закончить?

Извини.

Там тысячи – если не десятки тысяч – существ, похожих на амфибий, с когтистыми перепончатыми лапами. Вроде того, про которого ты сказал, что он похож на Калибана из «Бури».

Чем они заняты? – спросил Орфу.

В основном толкутся без дела, ответил Манмут. Нет, подожди, у Яффских ворот на улице Давида я вижу трупы… А вот еще – на дороге Эль-Вад у площади Стены Плача…

Трупы людей? – перебил Орфу.

Нет, безголовых горбатых полуорганических роботов. Здорово их порвали на части. А многих, кажется, еще и выпотрошили.

Чудовища-калибаны полакомились? – спросил Орфу.

Понятия не имею.

– Пролетаем над голубым лучом, – известил по каналу общей связи Сума IV. – Всем пристегнуться крепче, я попробую опустить туда выдвижные сенсоры.

По-твоему, это разумный шаг? – спросил Манмут у своего друга.

Вся наша экспедиция к Земле безумна, друг мой. У нас нет на борту маггида.

Чего-чего?

Маггида, передал Орфу с Ио. В древние времена, задолго до рубикона и войн Халифата, когда люди ходили в медвежьих шкурах и футболках, древние евреи считали, что у каждого мудрого человека есть свой маггид – нечто вроде духовного наставника из иного мира.

А может, мы и есть маггиды, предположил Манмут. Раз уж явились из иного мира.

Верно, сказал Орфу. Но мы не такие мудрые. Манмут, я еще не рассказывал тебе, что я гностик?

Повтори по буквам, попросил Манмут.

Орфу повторил.

И что это значит? – спросил Манмут.

Совсем недавно он узнал о старом друге поразительные вещи (в том числе – что Орфу эксперт и по Джеймсу Джойсу, и по другим авторам Потерянной Эпохи, помимо Пруста) и не был уверен, что готов к новым откровениям.

Не важно, кто такой гностик, передал Орфу. Но за сто лет до того, как христиане сожгли Джордано Бруно на костре в Риме, они сожгли в Мантуе гностика, суфийского мудреца по имени Соломон Молхо[63]. Соломон Молхо учил, что во времена перемен дракон будет уничтожен без помощи оружия, а на земле и в небесах все преобразится.

– Какие еще драконы? – выпалил Манмут вслух.

– Что? – переспросил Сума IV из капитанской рубки.

– Не понял, – откликнулся центурион-лидер Меп Аху со своего откидного сиденья в транспортном модуле.

– Прошу пояснить. – Голос Астига/Че с британским акцентом, донесшийся с «Королевы Маб», напомнил Манмуту, что корабль мониторит не только официальные сообщения, но и общую болтовню. Однако он горячо надеялся, что их разговоры по фокусированному лучу не прослушиваются.

Ладно, отложим, передал Манмут. Про драконов спрошу в следующий раз.

А по общей связи сказал:

– Простите… ничего такого… нечаянно подумал вслух.

– Прошу соблюдать радиодисциплину! – рявкнул Сума IV.

– Есть… э-э-э… сэр, – ответил Манмут.

В глубоком трюме Орфу громыхнул инфразвуком.

Строительный челнок с Одиссеем медленно приближался к стеклянному городу на астероиде. Сенсоры подтверждали, что сам астероид имеет форму картофелины, его длина около двадцати километров, ширина примерно одиннадцать. Каждый квадратный метр его железоникелевой поверхности был занят светящимся хрустальным городом. Пузыри и башни из стали, стекла и бакикарбона имели высоту до полукилометра. Сенсоры показывали также, что давление внутри всего города нормальное земное, атмосфера состоит из смеси кислорода, азота и углекислого газа в обычных земных пропорциях (о чем свидетельствовали молекулы газа, который неизбежно улетучивался сквозь стекло), а внутренняя температура вполне подходит для человека, жившего у Средиземного моря до климатических перемен Потерянной Эпохи… например, из эпохи Одиссея.

На мостике «Королевы Маб» все старшие моравеки пристальнее обычного мониторили свои экраны и датчики. Астероидный город выбросил невидимое силовое щупальце, которое схватило челнок и потащило к шлюзоподобному отверстию на вершине самой высокой стеклянной башни.

– Отключить автопилот и двигатели, – приказал Чо Ли.

Ретроград Синопессен проверил биотелеметрические данные Одиссея и сообщил:

– Наш человеческий друг чувствует себя хорошо. Волнуется… Пульс немного учащен, уровень адреналина повышен… видит это отверстие… однако в целом состояние нормальное.

Над консолями и навигационным столом замерцали голографические изображения: щупальце втянуло челнок в темный прямоугольник шлюза. Стеклянная дверь закрылась. Датчики челнока зарегистрировали дифференциал силового поля, тянущий их «вниз», эквивалент силы тяжести в 0,68 земной. Шлюз заполнился воздухом, столь же пригодным для дыхания, как и воздух Илиона.

– Радио-, мазерные и квантовые телеметрические сигналы поступают исправно, – доложил Чо Ли. – Стекло их не блокирует.

– Он еще не в городе, – проворчал генерал Бех бен Ади. – Это всего лишь тамбур. Посмотрим, не отрежет ли Голос любую связь, как только Одиссей окажется внутри.

На «Королеве Маб» и в космошлюпке за полсотни тысяч километров от корабля моравеки продолжали наблюдать через камеры, вживленные в кожу ахейца, как тот выбирается из тесного челнока, потягивается и шагает к ярко освещенной внутренней двери. Он был в корабельном комбинезоне, но, вопреки всем протестам моравеков, взял с собой круглый щит и короткий меч. Сейчас он держал щит поднятым и меч наготове.

– Если никому не нужно подробнее изучить Иерусалим или нейтринный луч, я беру курс на Европу, – сказал Сума IV по общей линии.

Никто не возражал, хотя Манмут торопливо описывал Орфу Старый город: багровые отблески вечернего солнца на древних зданиях, золотое сияние мечети, бурые, точно глина, улицы, густые тени проулков, тут и там – неожиданная зелень олив, и повсюду – склизкая мокрая зелень существ-амфибий.

Шлюпка ускорилась до трех Махов и взяла курс на северо-восток, к Димашку, древней столице того, что когда-то называлось Сирией или провинцией хана Хо-Тепа Ньяинквентанглха-Шань-Вест; Сума IV аккуратно соблюдал дистанцию между судном и силовым куполом над высохшим Средиземным морем. Миновав территорию бывшей Сирии, шлюпка резко свернула на запад, к Анатолийскому полуострову и развалинам старой Турции. Полностью невидимая, она со скоростью две целых восемь десятых Маха беззвучно летела на высоте тридцать четыре тысячи метров. Внезапно Манмут спросил:

– Мы можем замедлиться и покружить над эгейским побережьем южнее Геллеспонта?

– Можем, – ответил Сума IV по общей связи. – Правда, мы и так отстаем от расписания, по которому должны сейчас осматривать купол из голубого льда во Франции. Что там на побережье такого, ради чего стоит делать крюк и тратить время?

– Руины Трои, – ответил Манмут. – Илион.

Шлюпка начала снижаться и тормозить. Ее скорость уменьшилась до трехсот километров в секунду, бурое и зеленое дно осушенного Средиземного моря стремительно приближалось, а на севере блестели воды Геллеспонта. Сума IV втянул короткие треугольные крылья челнока и развернул стометровые, прозрачные, с медленно вращающимися пропеллерами.

И Манмут негромко запел по общей линии:

А говорят, Ахилл восстал во мраке… И царь Приам с полсотней сыновей Проснулись от ружейной канонады И вновь готовы лечь костьми за Трою.

Кто автор? – спросил Орфу. Что-то я такого не помню.

Руперт Брук, ответил Манмут по фокусированному лучу. Британский поэт эпохи Первой мировой войны. Эти строки он написал на пути в Галлиполи… Куда так и не доехал. Умер от болезни по дороге.

– Знаешь что? – пророкотал генерал Бех бен Ади по общей линии. – Я не в восторге от твоей радиодисциплины, маленький европеанин, но стихи классные.

В хрустальном городе на полярной орбите дверь шлюза плавно скользнула вверх, и Одиссей вступил в сам город. Здесь были солнце, деревья, лианы, тропические птицы, ручьи, водопад, сбегающий с поросшего лишайником каменного утеса, древние развалины и мелкая живность. При виде Одиссея благородный олень перестал жевать траву, поднял голову, посмотрел на человека, прикрывшегося щитом и поднявшего меч, и преспокойно ушел прочь.

– Сенсоры засекли гуманоидное существо, – передал на космошлюпку Чо Ли. – Его не видно за листвой, но оно приближается.

Сперва Одиссей услышал шаги босых ног по гладким камням и слежавшейся почве. Увидев, кто перед ним, он опустил свой щит и сунул клинок в петлю на широком кожаном поясе.

Это была неописуемо прекрасная женщина. Даже моравеки, под чьими пластиково-стальными панцирями рядом с органическими сердцами бились гидравлические, а живые железы и мозг соседствовали с пластмассовыми насосами и сервосистемами-наноцитами, даже моравеки в тысяче километров смотрели на голограмму, понимая, насколько невероятно она красива.

По голым загорелым плечам струились длинные локоны, темные, но с золотистыми прядями. На женщине было минимальное одеяние из тончайшего шелка, подчеркивающее тяжелую полную грудь и широкие бедра. На тонких щиколотках звенели золотые браслеты, еще целая россыпь браслетов сверкала на запястьях, плечи были украшены золотыми и серебряными пряжками.

Женщина подошла ближе. Одиссей, а также моравеки в космосе и над руинами Трои увидели, что брови женщины чувственно изгибаются над зелеными глазами и длинными черными ресницами; то, что издали выглядело макияжем, наведенным вокруг изумительных глаз, оказалось игрой теней и света на коже. Губы у нее были полные, мягкие и очень красные.

Мелодичный голос прозвучал словно шелест морского бриза в пальмовых листьях или как перезвон колокольчиков на ветру:

– Добро пожаловать, Одиссей. Много лет я тебя ждала. Меня зовут Сикоракса.

68

На второй вечер прогулки по дну Атлантической Бреши в компании Мойры Харман думал о многом.

В этом походе между водяными стенами (здесь, в семидесяти милях от берега, глубина океана достигала пятисот футов) было что-то месмерическое. Белковая память, сохраненная в модифицированных ДНК-спиралях где-то в районе позвоночника, дергала сознание Хармана, педантично желая добавить подробностей –(слово «месмерический» образовано от фамилии Франца Антона Месмера, родившегося двадцать третьего мая тысяча семьсот тридцать четвертого года в Ицнанге, Швабия, и скончавшегося пятого марта тысяча восемьсот пятнадцатого года в Мерсбурге, Швабия, немецкого врача, чья система лечения, известная как месмеризм и основанная на симпатическом управлении сознанием пациента, стала предвестницей более поздней практики гипноза…), – однако разум Хармана, заблудившегося в лабиринтах мысли, перебарывал непрошеное вмешательство. Ему все лучше удавалось отключать голоса в мозгу, хотя голова по-прежнему болела адски.

Пятисотфутовые стены воды по обе стороны от сухой дороги шириной в восемьдесят ярдов тоже пугали, и даже за два дня в Бреши Харман не свыкся с клаустрофобией и неистребимым чувством, что океанская толща обрушится на него в любую секунду. Он уже бывал в Атлантической Бреши два года назад, когда отмечал свой девяносто восьмой день рождения: вышел из сто двадцать четвертого факс-узла возле Поместья Ломана на том, что раньше было нью-джерсийским побережьем Северной Америки, и шел два дня туда, два дня обратно, но преодолел гораздо меньшее расстояние, чем сейчас, да и мрак между водяными стенами угнетал его не так сильно. «Конечно, – думал Харман, – тогда я был моложе. И верил в чудеса».

Они с Мойрой не разговаривали уже несколько часов, хотя легко шагали рядом. Харман анализировал новую информацию, переполнявшую его мир, но по большей части думал, что сделает, когда – и если – вернется в Ардис.

Для начала нужно попросить у Ады прощения за дурацкий полет к Золотым Воротам в Мачу-Пикчу. Надо было в первую очередь заботиться о беременной жене и будущем ребенке. Харман и раньше это понимал, но лишь умом, теперь осознал по-настоящему.

Дальше он пытался придумать план, как спасти любимую женщину, будущего малыша, друзей и весь человеческий род. Это было непросто.

Это былопроще с миллионом томов информации, буквально захлестнувшей Хармана, поскольку теперь он видел некоторые новые возможности.

Во-первых, он продолжал исследовать проснувшиеся функции тела и мозга, которых оказалось около ста. Самым важным, по крайней мере на ближайшее время, было умение свободно факсировать без помощи узлов и павильонов. Наноустройства в крови всех людей старого образца, как знал теперь Харман, позволяют переноситься из любой точки планеты в любую другую и даже (при снятии определенных запретов) на один из миллиона ста восьми тысяч трехсот трех объектов, машин и городов на околоземной орбите. Свободное факсирование спасло бы их всех от войниксов, от Сетебоса, от его взбесившихся калибанов и даже от самого Калибана – но только если снова включить орбитальные факс-машины и модули памяти.

Во-вторых, Харман знал теперь несколько способов полететь на кольца – и даже получил смутное представление о ведьме-пришелице Сикораксе, которая теперь правила орбитальной вселенной, некогда принадлежавшей постлюдям, – но до сих пор не имел понятия, как одолеть ее и Калибана (ибо Харман не сомневался, что именно Сетебос послал своего единородного сына на кольца – отключить факс-систему). Если же людям все-таки удастся взять верх, Харман точно знал, что ему придется тонуть не в одном хрустальном чертоге и набраться технических сведений, необходимых для реактивации спутников.

В-третьих, изучив множество восстановленных функций (бо́льшая их часть мониторила его тело и помогала найти записанную там информацию), Харман знал теперь, что без труда сумеет поделиться новообретенными сведениями. Функция обмена (что-то вроде сиглирования в обратном порядке) работала просто: надо коснуться другого человека старого образца, выбрать протеиновые пакеты знаний, заключенные в коробочки ДНК и РНК, – и нужная информация потечет сквозь кожу к этому человеку. Примерно две тысячи лет назад эта возможность была создана и усовершенствована для прототипов маленьких зеленых человечков, после чего ее легко адаптировали для людей. Все люди старого образца имели эту способность к наноиндуцированной памяти и сохраняли около ста спящих функций, но, чтобы пробудить эти способности, требовался осведомленный человек.

Харман невольно улыбнулся. Конечно, Мойра достала его своими шуточками для посвященных и туманными намеками, но теперь он хотя бы понял, отчего она звала его «мой юный Прометей». По Гесиоду, это имя означало «предвидящий», а сам герой у Эсхила, Шелли и других великих поэтов являл собой титана-революционера, который похитил у богов важное знание – огонь – и отдал его пресмыкающимся смертным, возвысив их почти до уровня богов. Почти.

– Так вот почему вы оставили нас без функций, – сказал Харман, не замечая, что говорит вслух.

– Что?

Он перевел взгляд на постженщину, шагавшую рядом с ним в густеющих сумерках:

– Вы не хотели, чтобы мы стали богами. Потому и не активировали наши функции.

– Разумеется.

– И тем не менее все постлюди, кроме тебя, решили отправиться в другой мир или другое измерение и поиграть в олимпийцев.

– Конечно.

Харман понимал. Первая и главная потребность любого бога – с маленькой буквы или с большой – не допустить существования себе подобных. Он вновь сосредоточился на этой мысли.

После хрустального чертога Харман стал думать иначе. Если прежде его мышление оперировало предметами, людьми и чувствами, теперь оно было по большей части фигуральным – затейливым танцем метафор, метонимий, ироний и синекдох. После того как миллиарды фактов – вещи, места, люди – осели в клетках тела, мозг переключился на связи, оттенки, нюансы, классификацию. Чувства никуда не исчезли, возможно даже стали сильнее, но если они раньше гремели, как басы, заглушающие весь оркестр, то теперь звучали изысканным, но мощным скрипичном соло.

«Многовато мутных метафор для мандражирующего мудака, – думал Харман, иронизируя над своим самомнением. – И адекватная аллитерация для абстрактного ануса».

Но, даже смеясь над собой, он сознавал, что обрел новый взгляд на вещи – на людей, места, предметы, чувства и самого себя. Тот взгляд, который приходит с пониманием нюансов, умением принять иронию, метонимию, метафоры и синекдохи не в одном лишь языке, но и в логическом устройстве Вселенной.

Если бы только вернуться к своим, добраться пусть не до Ардиса, а до любого анклава, населенного людьми, его функции навсегда изменят человеческий род. Он не станет навязывать свои знания насильно, но поскольку эта итерация гомо сапиенсов очень близка к исчезновению из этого постпостмодернистского мира, вряд ли кто-нибудь, ждущий нападения войниксов, калибанов и гигантского тысячерукого мозга – духовного упыря, – будет слишком рьяно отвергать новые силы и способности, дающие надежду выжить.

А действительно ли эти функции – в дальней перспективе – будут способствовать выживанию человеческого рода?

Ответ пришел в форме его собственного внутреннего голоса. То был возглас дзен-мастера «Му!» в ответ на дурацкий вопрос ученика, что в приблизительном переводе означало: «Сделай так, чтобы твоего вопроса не стало, дубина!» За этим односложным выкриком обычно следовало не менее энергичное «Кватц!», с которым наставник лупил глупого ученика по голове и плечам увесистым учительским посохом.

«Му. Здесь нет никакой „дальней перспективы“ – это решать моим детям и внукам. Сейчас существует только ближняя перспектива».

И угроза, что тебя выпотрошит горбатый войникс, отлично помогает сосредоточиться. Если удастся вернуть функции… Харман уже понимал, отчего старые функции, в том числе поисковая, дальняя, ближняя и общая сети, а также сиглирование не работают: кто-то на кольцах отключил все передатчики заодно с факс-машинами.

Если снова включить функции…

Но как?

И снова Харман вернулся к проблеме, как попасть на кольца и включить все: электричество, сервиторов, факс и все функции.

Нужно знать, кто там есть, кроме Сикораксы, и какое у них оружие. Миллионы страниц, усвоенных в хрустальном чертоге, ничего не сообщали по этому важному вопросу.

– Почему ты или Просперо не хотите квитировать меня сразу на кольца?

Харман обернулся к Мойре и понял, что едва различает ее лицо, озаренное только кольцами.

– Мы предпочли бы этого не делать, – издевательским тоном Бартлеби сказала Мойра[64].

Харман подумал о подводном пистолете в рюкзаке. Что, если наставить на нее дуло с самым искренним выражением на лице (ведь постлюди обладают особой функцией чтения и понимания человеческих реакций), – согласится ли Мойра квантово-телепортировать его в Ардис или на кольца?

Разумеется, нет. Она не дала бы ему пистолет, будь это для нее опасно. Она приняла какие-то меры – скажем, может заблокировать оружие силой своей постчеловеческой мысли. Либо какая-нибудь простая микросхема, воспринимающая мозговые волны, встроена в спусковой механизм, либо какая-то безотказная защита от пуль и дурака встроена в саму Мойру.

– Вы с магом взяли на себя труд выкрасть меня, перетащить через Индию в Гималаи, засунуть в хрустальный чертог, утопить и обучить, – сказал Харман. Лишь озвучив неотвязную мысль, он понял всю банальность и тщетность начатого разговора. – К чему было затевать возню, если вы не хотите, чтобы я победил Сетебоса и других врагов?

На сей раз Мойра не улыбнулась.

– Если тебе суждено попасть на кольца, ты найдешь дорогу.

– Суждено! Это какое-то кальвинистское предопределение, – заметил Харман, перешагивая через кустик высохшего коралла.

Брешь до сих пор была на удивление легко проходимой: металлические мосты над редкими расщелинами в океаническом дне, прорезанные лазером ходы в коралловых зарослях и хребтах, плавные спуски и подъемы, железные тросы, натянутые в самых крутых местах. Харману даже почти не приходилось глядеть себе под ноги. Правда, при скудном вечернем свете он все равно бы много не рассмотрел.

Мойра никак не отреагировала на его жалкую остроту, и Харман решил сменить тему:

– Есть и другие лазареты.

– Тебе сказал об этом Просперо.

– Да, но до меня только что дошло. Нам, людям старого образца, не обязательно умирать или возрождать медицину с нуля. Наверху есть омолаживающие баки.

– Да, конечно. Постлюди готовились обслуживать человеческую популяцию в один миллион человек. На орбитальных островах экваториального и полярного колец есть другие лазареты и баки с синими червями. Это вполне очевидно.

– Очевидно, да, – ответил Харман. – Однако не забывай, что имеешь дело с человеком, у которого смекалки как у новорожденного младенца.

– Не забуду, – заверила Мойра.

– Я не знаю, где именно находятся лазареты, – сказал Харман. – Покажешь их мне?

– Вот потушим костер на привале, – сухо ответила Мойра, – тогда и покажу.

– Нет, я имел в виду – на карте колец.

– У тебя есть карта колец, мой юный Прометей? Это часть того, что ты ел и пил в Тадже?

– Нет, – признался Харман. – Но ты могла бы нарисовать карту с орбитальными координатами и со всеми подробностями.

– Едва успел родиться и уже мечтаешь о вечной жизни, мой Прометей?

«Разве?» – удивился он. А потом вспомнил, о чем думал, прежде чем заговорить о других лазаретах на кольцах постлюдей, – о своей беременной, израненной Аде.

– Почему все доступные для факсирования целебные баки размещались на острове Просперо? – спросил Харман.

И тут же сам догадался почему. Мелькнувший ответ походил на воспоминание о кошмаре.

– Просперо устроил так, чтобы удобнее было кормить пленного Калибана, – сказала Мойра.

У Хармана скрутило желудок – отчасти от злости на себя за каждую дружескую мысль по отношению к аватаре логосферы, но главным образом от голода. Последний раз он ел перед рассветом, когда два раза откусил от питательного батончика и вот уже несколько часов забывал пить из гидратора.

– Почему ты остановилась? – спросил он.

– Стемнело, дальше идти нельзя. Давай-ка разложим костер, поджарим сосиски и маршмеллоу, споем походные песни. Потом можешь прикорнуть и погрезить о бессмертии, светлом будущем и баках с синими червями.

– Знаешь, – сообщил Харман, – иногда ты страшно похожа на здоровенную занозу в заднице.

Мойра наконец улыбнулась. Ее улыбка, словно у Чеширского Кота, чуть ли не отдельно парила в темноте Атлантической Бреши.

– Когда мои сестры были здесь, когда они еще не сбежали, чтобы стать богами – в основном мужского пола, что лично я расценила как деградацию, – они говорили мне то же самое. А теперь доставай сухие дрова и водоросли, которые мы собрали за день, и начинай разводить огонь… Вот и умница, старообразный.

69

Мамочка! Мамууууля! Мне очень страшно. Здесь так темно и холодно. Мамочка! Помоги мне выбраться. Мамуля, пожалуйста!

Ада проснулась всего через полчаса после того, как заснула в ранние темные часы зимнего утра. Детский голосок шарил по ее разуму, будто маленькая, холодная и неприятная рука под одеждой.

Мама, пожалуйста. Мне здесь плохо. Тут холодно и темно. И я не могу выбраться. Камни очень жесткие. Я хочу есть. Мамочка, помоги, выпусти меня. Маммааааа!

Превозмогая усталость, Ада заставила себя вылезти из-под одеяла на холод. Уцелевшие – на двенадцатый день после возвращения на пепелище Ардиса их оставалось сорок восемь – сделали из остатков брезента палатки, и Ада спала теперь с четырьмя другими женщинами. Палатки и самое первое укрытие рядом с колодцем стояли в центре нового частокола. Лишь сто футов отделяло центр палаточного городка от руин первоначального Ардис-холла.

Мамочкаааа… быстрее, мамочка…

Голос звучал почти постоянно, и хотя днем Ада приучила себя не обращать на него внимания, спать он мешал. А уж этой ночью – точнее, в сумеречный предрассветный час – все стало еще хуже.

Ада надела брюки, толстый свитер, обулась и, стараясь двигаться как можно тише, чтобы не разбудить Эллу и остальных, вышла наружу. Как всегда, у главного костра кто-то бодрствовал, по периметру нового частокола караулили дозорные, однако пространство между Адой и Ямой было безлюдным и темным.

Темнота стояла непроглядная. Тучи закрыли звезды и кольца; в воздухе пахло надвигающейся метелью. Ада с большой осторожностью пошла вперед. Некоторые предпочитали ночевать под открытым небом, для чего сшили себе спальные мешки потеплее. Ада не хотела на кого-нибудь из них наступить. Она была только на пятом месяце беременности, а уже чувствовала себя толстой и неуклюжей.

Маммаааааааааа!

Как же она ненавидела этот голос! Вынашивая настоящее дитя, она не могла вынести хнычущий писк эрзац-ребенка, идущий от существа в Яме, пусть даже это было ментальное эхо. Ада гадала, не проникает ли это телепатическое вторжение в нервную систему ее малыша. Она очень надеялась, что не проникает.

Мамочка, выпусти меня, пожалуйста. Здесь, внизу, так темно.

Они решили, что кто-нибудь должен постоянно дежурить у Ямы, и сегодня ночью была очередь Даэмана. Еще не успев разглядеть лицо, Ада узнала худую мускулистую фигуру с дротиковой винтовкой за плечом.

– Не спится? – шепнул Даэман.

– Он мне не дает, – прошептала она в ответ.

– Понимаю, – ответил Даэман. – Я почти всегда слышу, когда он донимает тебя своими уговорами. Тихонько, словно что-то щекочет мозг у затылка. Как услышу про «мамочку», так и хочется разрядить в него полную обойму флешетт.

– Может быть, это и правильная мысль, – сказала Ада, глядя на металлическую решетку, сваренную и привинченную к каменным краям над Ямой.

Большую тяжелую решетку взяли из старого резервуара неподалеку от руин Ардис-холла, и детеныш Сетебоса подрос уже настолько, что не мог просунуть подвижные стебли с ладонями в ее частые ячейки. Яма была мелковата – всего четырнадцать футов глубиной, – но зато ее вырубили и выжгли в сплошной скале. Каким бы сильным ни было чудовище (многорукий многоглазый мозг достиг уже четырех футов в длину, а руки его с каждым днем заметно крепчали), ему не удавалось выдернуть из камня приваренные вбитые прутья. Пока не удавалось.

– Мысль неплохая, только, если мы его убьем, через пять минут на нас обрушатся двадцать тысяч войниксов, – прошептал Даэман.

Ада не нуждалась в подобных напоминаниях, однако от слов Даэмана острее ощутила промозглый холод и тошноту.

Соньер с разведчиками неторопливо кружил в туманной мгле. Каждый день приносил одни и те же неутешительные новости: войниксы держались на расстоянии, образуя почти идеальное кольцо радиусом около двух миль вокруг, возможно, последнего человеческого поселения на планете, и число их постоянно росло. Вчера, ближе к вечеру, Греоджи насчитал в облетевших лесах от двадцати до двадцати пяти тысяч мутно-серебристых тварей. Сегодня утром их будет намного больше. Это было так же непреложно, как тусклые зимние рассветы. Как то, что вкрадчивый скулящий голос из Ямы не умолкнет, пока не выберется на свободу.

И что тогда?

Ада содрогнулась. Она легко могла себе представить. Даже простое присутствие существа вгоняло людей в тоску. Жизнь и так давалась им нелегко: приходилось возводить и расширять маленькие палатки и лачуги, откапывать из-под развалин уцелевшее, укреплять жалкий бревенчатый форт, не говоря уже о заботах по добыванию пищи, – а тут еще гнусное нытье маленького Сетебоса в головах.

С едой было все хуже. Скот разбежался, а разведчики разглядели с кружащего соньера только гниющие туши на дальних полях и в зимнем лесу. Войниксы перерезали всю скотину. Мерзлая почва если и позволяла надеяться на урожай, то через много месяцев; консервы в подвалах расплавились под обугленными обломками, так что сорок восемь уцелевших обитателей Ардис-холла целиком зависели от своих товарищей, ежедневно отправляющихся на охоту по двое, с дротиковыми винтовками. В четырехмильном кольце войниксов дичи не было. Летать приходилось все дальше и дальше. Если им везло, вечером на центральном костре жарили оленя или кабана, однако в последнее время свежее мясо было не каждый день. Они коптили, сколько могли, про запас, вялили, солили, тратя бесценную соль, а потом жевали жесткое невкусное мясо. Между тем войниксы продолжали прибывать, люди день ото дня становились мрачнее, а детеныш Сетебоса постоянно запускал белесые липкие ручонки и телепатические щупальца в их мозг. Даже когда они спали. Люди жадно искали сна, но с ним, как и с дичью, дела обстояли все хуже и хуже.

– Еще несколько дней, – тихо сказал Даэман, – и, по-моему, он выберется из клетки.

Он взял зажженный факел и поднял над Ямой. Чудовище величиной с небольшого теленка висело на металлической решетке, поблескивая серой слизью. С полдюжины щупалец крепко вцепились в темные железные прутья. Восемь или десять желтых глаз прищурились, поморгали и зажмурились от внезапного яркого света. Два рта, затрепетав, раскрылись, и Ада зачарованно уставилась на аккуратные ряды маленьких белых зубов.

– Мамочка! – пискнуло существо.

Оно говорило уже неделю, однако его настоящий голос даже отдаленно не походил на человеческий, тем более детский, в отличие от мысленного.

– Да, – зашептала Ада, – сегодня устроим общее собрание. Пускай все проголосуют. Но придется ускорить последние приготовления к исходу.

Затея никого не прельщала, но лучшей придумать не смогли. Решили, что Даэман и несколько человек будут сторожить детеныша, пока Греоджи эвакуирует людей и необходимые вещи на остров, обнаруженный разведчиками в сорока пяти милях вниз по реке. Да, это был не тропический рай в дальнем уголке мира, куда в свое время хотел факсировать Даэман, а скалистый островок посреди реки, омываемый быстрым течением, зато островок было проще защитить.

Все считали, что войниксы факсируют неведомо как и неведомо откуда – хотя ежедневные проверки Ардисского узла по-прежнему подтверждали его неисправность. Это значило, что войниксы могут легко последовать за ними, возможно даже факсировать на остров. Но сорок восемь уцелевших рассчитывали разбить лагерь в зеленой впадине посреди центрального каменного выступа, а еду и дичь доставлять на соньере, как и сейчас. Остров был такой маленький, что за раз туда могло факсировать не больше нескольких сот войниксов, а с таким количеством люди справились бы.

Последние, кто покинет Ардис, – и Ада твердо намеревалась остаться в их числе – убьют маленького Сетебоса. В ту же минуту войниксы прихлынут, как саранча, но все остальные будут уже на острове, в безопасности. По крайней мере, на несколько часов.

Умеют ли войниксы плавать? Ада и остальные пытались вспомнить, видел ли кто-нибудь плывущего раба-войникса в древние времена, до того, как десять месяцев назад рухнуло небо, до того, как Харман, Даэман и покойная Сейви уничтожили лазарет вместе с островом Просперо. До того, как кончился этот глупый мир вечеринок, бесконечных факсов и сытой беспечной жизни. Никто вроде бы не видел плавающих войниксов.

Однако Ада не сомневалась. Войниксымогут плавать. Или пройти по речному дну под водой, даже против быстрого течения. Как только маленький Сетебос будет мертв, они доберутся до людей на острове.

И тогда уцелевшие будут вынуждены снова бежать, но куда? Ада голосовала за Золотые Ворота в Мачу-Пикчу. Она хорошо помнила рассказ Петира о том, что войниксы так и не сумели проникнуть внутрь зеленых пузырей, подвешенных на башнях моста и несущих тросах. Увы, большинство не хотело лететь в незнакомое место: слишком далеко, слишком долго лететь, и все боялись оказаться запертыми в прозрачной ловушке над пустотой в окружении войниксов.

Ада рассказала им, что Харман, Петир, Ханна и Одиссей/ Никто достигли моста менее чем за час, поднявшись в космос и нырнув обратно в атмосферу над южным континентом; объяснила, что траектория полета сохранилась в памяти соньера, а значит, путешествие к Золотым Воротам в Мачу-Пикчу займет лишь на несколько минут больше, чем переправа к скалистому острову ниже по реке.

Но люди по-прежнему не соглашались. Возможно, им требовалось время.

Однако Ада с Даэманом продолжали строить планы дальней эвакуации.

Внезапно над темной линией деревьев на юго-западе раздался какой-то треск и шипение.

– Войниксы! – крикнул Даэман, сдергивая с плеча винтовку и щелкая предохранителем.

Ада закусила губу, на миг позабыв даже о детеныше Сетебоса у своих ног, тем более что его телепатическое хныканье потонуло среди настоящего шума. У центрального костра били в главный колокол. Люди, спотыкаясь во мраке, наспех выбирались из палаток и главного укрытия, криками будили остальных.

– Не похоже! – Аде пришлось почти кричать, чтобы Даэман услышал ее сквозь поднявшийся гвалт. – Звучит как-то по-другому!

Когда умолк колокол и затихли крики, она отчетливо различила металлический, механический скрежет – не тихое шуршание нападающих войниксов.

Затем появился луч. Прожектор бил с неба, с высоты в несколько сот футов. Круг света обшарил голые ветви деревьев, заиндевелую и почерневшую от пожара траву, частокол и ошарашенных караульных на грубо возведенных укреплениях.

У соньера прожектора не было.

– Винтовки берите! – закричала Ада, обращаясь к тем, кто сгрудился вокруг центрального костра.

Те, кто еще не был вооружен, принялись хватать и взводить винтовки.

– Рассыпьтесь! – на бегу крикнул Даэман, размахивая руками. – Прячемся!

Действительно, согласилась Ада: кто бы это ни был, если у него враждебные намерения, глупее всего сбиться кучей, как откормленное на убой стадо.

Гудение и скрежет заглушали уже и колокол, в который кто-то снова начал звонить, исступленно и без всякого смысла.

Теперь Ада видела в небе некий аппарат. Он был намного больше, медленнее и неповоротливее соньера и вместо гладкого, обтекаемого овала представлял собой два бугроватых круга с прыгающим прожектором впереди. Аппарат покачался, задергался, будто собираясь рухнуть, затем пронесся над низким частоколом (один из дозорных спрыгнул на землю, чтобы не попасть под протуберанцы от летящей машины), с размаху проскакал по мерзлой траве рядом с Ямой, вновь поднялся в воздух и наконец тяжело сел.

Даэман и Ада побежали к нему: Ада – так быстро, как только могла бежать на пятом месяце беременности и с факелом в руке, Даэман – направив автоматическую винтовку на вылезающие из машины темные фигуры.

Это были люди – восемь человек, как быстро сосчитала Ада. Некоторые лица она не узнала, но вот из машины вылезли последние двое, те, кто управлял ею с переднего круга, и это оказались Ханна и Одиссей – или Никто, как он велел называть себя в последние месяцы перед тем, как его, тяжелораненого, увезли к Золотым Воротам в Мачу-Пикчу.

Ада и Ханна обнялись. Плакали обе, но Ханна рыдала почти истерически. Наконец, когда они перестали обниматься и глянули друг на друга, Ханна спросила хрипло:

– А где Ардис-холл? Что случилось? С Петиром все в порядке?

– Петир погиб, – ответила Ада, уже не удивляясь своему равнодушию. Слишком много ужасного произошло за слишком короткий срок, душа у нее была как будто побита. – Войниксы напали вскоре после того, как вы улетели. Сломали частокол, бросали в нас камни. Дом сгорел. Эмма погибла. Реман погиб. Пеаэн погибла… – Она продолжала перечислять общих друзей и старых знакомых, умерших во время и после резни.

Ханна слушала, от ужаса зажав рот ладонью. При свете факелов она выглядела еще худее обычного.

– Идем. – Ада тронула Одиссея за руку и вновь обняла Ханну за плечи. – Вы наверняка хотите есть. Идемте к огню – скоро уже рассвет. Представите товарищей, а мы вас покормим. Потом расскажете мне все-все.

Они сидели у костра, пока зимнее солнце не поднялось над горизонтом, и обменивались новостями настолько спокойно, насколько могли в этих обстоятельствах. Ламан сварил на завтрак густую похлебку и разлил по эмалированным кружкам почти последний черный кофе, найденный в полусгоревшем хранилище.

Пятерых новичков, троих мужчин и двух женщин, звали Беман, Элиан, Стеф, Иаи и Сьюзан. Элиан, их вожак, был совершенно лысый и держался с уверенностью, которую дает возраст. Возможно, он был почти ровесник Хармана. Все были перевязаны либо с легкими порезами, так что, пока другие говорили, Том и Сирис занимались их ранами.

Ада очень быстро рассказала юной подруге – которая больше не выглядела юной – и молчащему Одиссею сагу об ардисской резне, о днях и ночах на вершине Тощей скалы, о неработающем факс-узле, о скоплении войниксов, о том, как вылупился детеныш Сетебоса и его посадили в Яму.

– Я его почуял еще до посадки, – тихо сказал Никто.

Когда Ханна начала свой рассказ, седобородый грек, одетый, несмотря на холод, в одну лишь грубую тунику, отошел к Яме и стал смотреть на пленника.

– Одиссей вышел из временнóго ковчега через неделю после того, как Ариэль похитил Хармана, – говорила ясноглазая темноволосая девушка. – Войниксы все время пытались пробиться к нам, но Одиссей меня успокоил: что они не прорвутся, пока работает поле нулевого трения. Мы ели, спали… – Она потупилась, и Ада поняла, что они занимались не только сном. – Думали, Петир вернется за нами, как обещал; потом уже, через неделю, Одиссей принялся строить летательную машину из запасных частей соньеров и прочих аппаратов, которые стояли в гараже… в ангаре… в общем, как там это называется. Я взяла на себя сварку, Одиссей собрал монтажную плату и двигательную установку. Когда запчасти кончались, я обшаривала другие пузыри Золотых Ворот и разные потайные комнаты… Он поднял машину в воздух и немного покружил по ангару. Главным образом аппарат состоит из двух летающих машин сервиторного типа, которые называются скайрафтами и для длинных перелетов не предназначены. У нас были проблемы с системами управления и наведения. В конце концов Одиссей разобрал часть ИскИна, который обслуживал одну из кухонь моста, и лоботомировал его, чтобы он занимался навигацией. Лететь на такой неповоротливой машине вообще не сахар, так она еще всю дорогу хотела готовить нам завтрак и предлагала рецепты.

Ада и некоторые другие рассмеялись. Слушателей собралось человек пятнадцать, включая Греоджи, однорукого Ламана, Эллу, Эдиду, Бомана и обоих врачей. Пятеро перебинтованных новичков хлебали похлебку и молча слушали. Снег, приближение которого Ада почувствовала несколько часов назад, наконец пошел, но на земле он сразу таял. Солнце проглядывало между несущимися облаками.

– Потом, когда стало ясно, что Ариэль не собирается возвращать Хармана и что Петир не прилетит за нами и не пришлет кого-нибудь еще, мы нагрузили рафт запасами, оружием из одного большого тайника, открыли двери ангара и полетели на север, надеясь, что двигатели не откажут, а примитивная система навигации приведет нас как можно ближе к Ардису.

– Это было вчера? – спросила Ада.

– Нет, девять дней назад, – ответила Ханна.

Увидев потрясенное лицо подруги, она сказала:

– Да, эта штука летает очень медленно, самое большее пятьдесят-шестьдесят миль в час, да к тому же дурит. Мы остались почти без еды, когда упали в море – как сказал Одиссей, на месте бывшего Панамского перешейка. К счастью для нас, он добавил надувные камеры, так что на несколько часов рафт стал настоящим плотом, пока мы сбрасывали груз и Одиссей чинил поломанные системы.

– А Элиан и другие были уже с вами? – спросил Боман.

Ханна мотнула головой, отпила кофе и сгорбилась над горячей кружкой, обхватив ее ладонями, точно пыталась согреться.

– Мы совершили вынужденную остановку на берегу за морем Перешейка, – сказала она, – и наткнулись на уцелевшую общину… Хьюзтаун. По-моему, ты ее знаешь, Ада. Там еще высокий пластбетоновый небоскреб, весь в плюще.

– Да, там отмечали чью-то Третью Двадцатку, – ответила Ада, припоминая вид на море с террасы на вершине башни; Аде тогда не исполнилось и пятнадцати; примерно в то же время она познакомилась с пухлым «кузеном» Даэманом, и она помнила тогдашнюю пробуждающуюся чувственность.

Элиан прочистил горло. Его лицо и руки покрывали шрамы, одежда больше смахивала на груду отрепьев, но держался он уверенно и с достоинством.

– Нас было больше двухсот человек, до того как месяц назад напали войниксы, – начал он тихим, но сильным голосом. – У нас не было оружия. Однако изначальная Хьюзтаунская башня такая высокая, что даже войниксам трудно на нее запрыгнуть, и покрыта чем-то отталкивающим, за что они не могут цепляться, да еще нависающие террасы позволяли защищать ее лучше, чем любое другое место, куда мы могли бежать. Мы забаррикадировали лестницы (лифты, разумеется, отключились в ночь Падения) и вооружились кто чем мог: рабочими инструментами сервиторов, железными прутьями, наделали примитивных луков и стрел из металлических тросов и рессор от ландо и дрожек. Войниксы убили почти всех наших, человек пять пробились к павильону и факсировали за подмогой, пока факсы еще работали, а мы вшестером заперлись в пентхаусе Хьюзтаунской башни, захваченной пятью сотнями войниксов. Мы просидели пять суток без пищи и два дня без воды, когда над заливом показался скайрафт Никого и Ханны.

– Пришлось выбросить часть лекарств и еды и даже почти все ружья и флешеттные обоймы, чтобы скомпенсировать личный вес, – смущенно сказала Ханна. – По дороге мы еще три раза садились и чинили поломки. Но все-таки добрались сюда.

– А как навигационная система нашла дорогу к Ардису? – спросил худой бородатый Касман, которого всегда занимали технические подробности.

Ханна рассмеялась:

– Кто сказал, что нашла? Она еле-еле отыскала то, что Одиссей называет Северной Америкой. Он, Одиссей, и повел нас дальше: сначала вдоль большой реки, которую называет Миссисипи, потом вдоль нашей ардисской реки, которую зовет Леаноко или Огайо. Тут мы заметили ваш костер.

– Вы летели ночью?

– У нас не было выбора. В лесах на юге столько динозавров и саблезубых тигров, что опасно садиться надолго. Мы по очереди управляли машиной, чтобы Одиссей мог хоть немного поспать, но вообще он трое суток почти не смыкал глаз.

– Он выглядит… здоровым, – заметила Ада.

Ханна кивнула:

– Временной саркофаг исцелил почти все раны, которые нанесли ему войниксы. Все-таки мы правильно сделали, что отвезли Одиссея к Золотым Воротам. Иначе бы он умер.

Минуту Ада молчала: из-за этой поездки она потеряла мужа.

Будто прочитав ее мысли, Ханна сказала:

– Знаешь, мы долго искали Хармана. И хотя Одиссей убеждал, что Ариэль куда-то его квант-телепортировал (это что-то вроде факса, но более мощное, как перемещались боги в туринской драме), – так вот, несмотря на слова Одиссея, мы спустились и покружили над древними руинами Мачу-Пикчу у подножия Золотых Ворот, затем облетели ближайшие долины, речки, водопады… Следов так и не нашли.

– Он жив, – просто сказала Ада, коснувшись круглого живота. Она всегда так делала: ребенок не только связывал ее с Харманом, но и как будто подтверждал, что ее интуитивное чувство не обманывает. Ребенок в животе Ады как будто знал, что Харман жив… где-то.

– Да, – сказала Ханна.

– Вам попадались другие общины? – спросил Лоэс. – Еще уцелевшие?

Ханна мотнула головой, и Ада впервые заметила, как отросли короткие волосы ее подруги.

– Мы сделали две остановки между Хьюзтауном и Ардисом. Малонаселенные узлы – Лив-Оук и Гульманика. В обоих остались трупы войниксов и человеческие кости, больше ничего.

– Как ты думаешь, много людей там погибло? – тихо спросила Ада.

Ханна пожала плечами и допила кофе.

– Сорок или пятьдесят, не больше, – ответила она невыразительным тоном, общим для всех уцелевших. – Ничего сравнимого со здешней трагедией, – прибавила она и огляделась. – У меня в голове что-то скребется, словно гадкое воспоминание.

– Это маленький Сетебос, – сказала Ада. – Хочет забраться нам в голову и вылезти из Ямы.

Даже в мыслях она произносила слово Яма с большой буквы.

– А вы не боитесь, что мама… папа… или кого там еще видел Даэман в Парижском Кратере… явится за своим потомством?

Ада покосилась в ту сторону, где Даэман, стоя у Ямы, о чем-то беседовал с Одиссеем.

– Большой Сетебос пока что здесь не показывался. Нас больше тревожит, что может сделать маленький.

Она рассказала, как многорукая тварь вроде бы высасывала силу из почвы на месте ужасной гибели людей.

Ханна поежилась, хотя солнце как раз начало пригревать.

– Мы видели войниксов там, в лесах, в луче прожектора, – глухо сказала она. – Бесчисленное множество. Ряд за рядом. Просто стоят неподвижно под деревьями и по холмам, ближайшие, думаю, в двух милях отсюда. Что вы собираетесь делать?

Ада изложила план, который одобрило большинство.

Элиан снова откашлялся.

– Прошу прощения, – начал он. – Это, конечно, не мое дело, и я понимаю, что не имею здесь права голоса, однако на скалистом острове вы будете в том же положении, как мы в Хьюзтаунской башне. Войниксы будут прибывать с каждым днем, хотя их и сейчас вполне достаточно. Вы просто умрете один за другим. На мой взгляд, разумнее отправиться куда-нибудь еще. К примеру, на мост, о котором рассказывала Ханна.

Ада кивнула. Ей не хотелось обсуждать эту тему прямо сейчас: многие из сидящих у огня проголосовали за остров. Она перевела разговор на иное:

– У тебя есть право голоса, Элиан. У каждого из вас оно есть. Вы теперь – часть общины, как и любой беженец, который сюда попадет, и можете высказываться наравне со мной. Спасибо, что поделился своими соображениями. Мы все обсудим за обедом. Даже караульные проголосуют через своих товарищей. Думаю, до тех пор вам надо немного поспать.

Элиан, Беман, белокурая Иаи (ей как-то удавалось выглядеть красавицей даже в грязных лохмотьях и со множеством ссадин), малорослая неразговорчивая Сьюзан и крепкий бородач по имени Стеф кивнули и вместе с Томом и Сирис отправились искать свободные одеяла под навесом.

Ада взяла Ханну за руку:

– Ты тоже поспи.

– Что с твоим запястьем, Ада?

Та посмотрела на примитивную гипсовую повязку и запачканный бинт:

– Сломала во время ночной схватки. Пустяки. Любопытно, что войниксы покинули Золотые Ворота в Мачу-Пикчу. Получается, что мы сражаемся с ограниченным числом этих тварей… Я имею в виду, раз им приходится пополнять ряды.

– Число-то, может, и ограниченно, – согласилась Ханна. – Однако Одиссей говорит, их на земле миллион с лишним, а людей – меньше ста тысяч… – Она замялась. – То есть было столько, пока не началась эта бойня.

– Скажи, Никто, случайно, не знает, почему войниксы нас истребляют? – спросила Ада, взяв крепкую ладонь подруги.

– По-моему, знает, но не говорит. Он многое держит при себе.

«Это еще мягко сказано», – подумала Ада. А вслух сказала:

– Дорогая, у тебя вид ужасно усталый. Правда, поспи хоть немного.

– Когда пойдет спать Одиссей, – ответила Ханна и встретила взгляд Ады со смущением, вызовом и гордостью молодой любовницы.

Ада снова кивнула.

К огню подошел Даэман:

– Ада, можно тебя на минутку?

Ада еще раз тронула Ханну за плечо, неловко встала и двинулась за Даэманом к Яме, где стоял Никто. Тот, кого они когда-то звали Одиссеем, был немногим выше Ады ростом, зато так мускулист и крепок, что источал силу. Ада видела курчавые седые волосы у него на груди.

– Любуешься нашим красавчиком? – спросила она.

Никто не улыбнулся. Он почесал бороду, глянул в Яму на подозрительно затаившегося малыша и вновь поднял черные глаза на Аду.

– Вам придется его убить, – сказал Одиссей/Никто.

– Да, мы собираемся.

– Я имею в виду, скоро. Эти твари – не детеныши Сетебоса, скорее что-то вроде вшей.

– Вот это – вошь? – переспросила Ада. – Я слышу его мысли…

– И будешь слышать их чаще и громче, пока он не выберется на волю – а возможно, он бы уже мог выбраться, если бы захотел, – и не высосет из вас души и силы.

Ада заморгала и опустила глаза. Двухполушарный мозг едва различимо серел на самом дне Ямы, закрыв многочисленные глаза, втянув подвижные щупальца и подоткнув ладошки под склизкое тело.

– Твари вылупляются из яиц и разбегаются в разные стороны, – продолжал Никто. – Они – лазутчики настоящего Сетебоса. В длину они достигают не более двадцати футов. Они находят… еду… в почве и возвращаются к нему. Не знаю точно, как им удается перемещаться на такие расстояния – видимо, при помощи бран-дыр, а этот еще не дорос до того, чтобы создать дыру. Когда они возвращаются, большой Сетебос благодарит их и сжирает, поглощая силу, которую эти… малыши… высосали в мире.

– Откуда ты столько знаешь про Сетебоса и его… вшей? – спросила Ада.

Никто мотнул головой, точно не желая отвлекаться на глупости.

«И когда ты окружишь милую Ханну любовью и вниманием, которых она заслуживает, свинья ты мужского пола?» – мысленно прибавила Ада.

– Никто хотел сказать… попросить нас о чем-то важном, – вмешался Даэман; лицо у него было встревоженное.

– Мне нужно взять соньер, – сказал Никто.

Ада снова моргнула:

– Куда?

– На кольца, – ответил Никто.

– На какой срок? – спросила Ада, а сама подумала: «Это невозможно!» И кажется, Даэман был с ней согласен.

– Не знаю, – произнес Одиссей со своим диковинным акцентом.

– Что ж, – начала Ада, – это исключено. Соньер нам нужен, чтобы спастись отсюда. И для охоты. И для того, чтобы…

– Мне нужно взять соньер, – повторил Никто. – Только он на всем континенте может доставить меня на кольца, и мне некогда лететь в Китай или куда-нибудь еще за другими. А из-за калибанов в Средиземный бассейн сейчас не попасть.

– Ты не можешь взять соньер. Мы все умрем. – В голосе Ады зазвенели столь редкие для нее нотки стального упрямства.

– Сейчас это не так важно, – ответил седобородый воин.

Ада хотела засмеяться, но лишь открыла рот и в изумлении уставилась на собеседника:

–Для нас это важно, Никто. Мы хотим жить.

Он покачал головой, как будто удивляясь ее непониманию:

– Если я не полечу на кольца… причем сегодня же… на этой планете умрут все. Мне нужен соньер. Если получится, я или сам вернусь на нем, или пришлю машину обратно. А если нет… тогда уже будет без разницы.

Ада жалела, что не захватила с собой винтовку. Она глянула на Даэмана, который по-прежнему держал винтовку в руке. Никто был вроде бы безоружен, однако Ада знала, как он силен.

– Мне нужен соньер, – повторил Никто. – Сегодня. Сейчас.

– Нет, – отрезала Ада.

Рукастый сирота в глубине темной Ямы внезапно завыл, захрапел, закашлял и под конец – очень даже по-человечески – расхохотался.

70

Высоко над ними бушевала гроза. Кольца и звезды давно скрылись за тучами, и одни лишь молнии озаряли вертикальные стены воды и светлую полосу Бреши, уходящую на восток и запад так далеко, что даже молнии не могли обрисовать всей ее бесконечности.

Сейчас, впрочем, они полыхали почти беспрерывно, гром прокатывался в узком коридоре энергетически сдерживаемой воды, и Харман, лежа на спине в тонком, будто шелковом, спальном мешке и термоскине, видел, как в пятидесяти этажах над ним волны вздымаются на стофутовую высоту. Ветер нес клубящиеся тучи всего в сотнях футов над исполинскими валами. И хотя здесь, на пять тысяч футов ниже уровня моря, темные глубины были недвижны, выше океан уже начинал волноваться. Неспокойно было и в прозрачных энергетических трубах и воронках, соединяющих южную и северную стены Бреши; Харман не знал точного названия, а Мойра называла их попросту «каналами». Один такой был виден – во всяком случае, когда вспыхивали молнии – в двухстах футах над сухим дном Бреши, примерно в полумиле к западу от места ночевки, другой – остался примерно в миле позади. В обоих за незримой энергетической оболочкой колоссальные массы вспененной воды перекатывались с одного края Бреши на другой. Силовые стены не давали волнам захлестнуть в Брешь и утопить путешественников, однако в воздухе сплошным туманом висели брызги. Верхнюю одежду Харман свернул и упрятал в рюкзак (совершенно, как выяснилось, непроницаемый, как и спальный мешок), а вот дыхательную маску поднял, и лицо у него было влажное. Проводя языком по губам, он чувствовал вкус морской соли.

Молния ударила в песок меньше чем в ста ярдах от них. От раската грома у Хармана лязгнули зубы.

– Может, переместимся куда-нибудь? – прокричал он Мойре.

Перед сном постженщина разделась догола и натянула на себя термоскин без всякого стеснения, почти как если бы они были любовниками… Впрочем, почему «как если бы»? От этой мысли Харман покраснел.

– Что? – крикнула Мойра, поскольку голос Хармана потонул среди шума волн и грозы.

– МОЖЕТ, ПЕРЕМЕСТИМСЯ КУДА-НИБУДЬ?

Она подползла вместе с мешком и заговорила Харману прямо в ухо. Лицо она тоже оставила открытым и лежала поверх мешка. Верхние слои термоскина промокли от брызг, и под ним вырисовывались ребра и тазовая кость.

– Знаешь, где сейчас безопасно? – громко сказала она. – Под водой. На дне гроза нас не достанет. Желаешь попробовать?

Харман мотнул головой. Этой ночью он явно не был готов шагнуть за барьер силового поля в непроглядную тьму, под невероятно высокое давление – пусть даже волшебный термоскин не даст ему захлебнуться и не позволит толще воды его раздавить. Да и буря вроде бы начала утихать. Волны над головой были теперь футов шестьдесят-восемьдесят высотой.

– Нет уж, спасибо! – крикнул Харман. – Я как-нибудь здесь перетерплю.

Он насухо вытер лицо и натянул обратно тончайшую пленку маски. Теперь, когда соль не щипала глаза и губы, легче было сосредоточиться.

А пищи для размышлений хватало. Харман до сих пор пытался разобраться с новыми функциями.

Многие новообретенные – вернее сказать, обнаруженные – функции отключились вместе со способностью свободно факсировать. Например, Харман ясно представлял себе, как обратиться к логосфере, чтобы получить информацию или пообщаться с кем угодно на любом расстоянии, но кто-то, управляющий теперь кольцами, перекрыл эту возможность.

Другие функции работали, но от этого было не легче. Внутренний медицинский наблюдатель в ответ на запрос известил, что рацион из воды и питательных батончиков через три месяца приведет к авитаминозу; что в левой почке начинает скапливаться кальций, из которого за год или быстрее образуется камень; что с прошлого визита в лазарет в толстой кишке появилось два полипа; что мускулы слабеют от возраста (в конце концов, Харман уже десять лет не бывал в лазарете); что вирусная колония стрептококка безуспешно пытается обосноваться в горле, но ей препятствует генетическая система защиты; что кровяное давление сильно повышено и в левом легком замечена еле видная тень, требующая немедленного обращения к датчикам лазарета.

«Отлично, – думал Харман, потирая обтянутую термоскином грудь, словно еле видная тень, в которой он подозревал рак, уже причиняла ему боль. – Ну и на кой мне вся эта информация? Мягко говоря, в наши дни лазарет не совсем доступен».

Другие функции оказались полезнее. Несколько дней назад Харман обнаружил у себя функцию «воспроизведения», позволяющую заново пережить – не как воспоминание, а с полным ощущением реальности – любое событие прошлого, то есть извлечь его не из мозга, а из белковых пакетов памяти и воспроизвести с точностью до секунды. Он уже десять раз прокрутил несколько минут их первой встречи с Адой (обычная память не сказала, что в тот вечер на ней было голубое платье), а также мгновения их последней близости… тридцать с чем-то раз. Мойра стала даже отпускать замечания по поводу его остекленевшего взгляда и механической походки. Она-то прекрасно знала, в чем дело, поскольку ни термокостюм, ни верхняя одежда не скрывали его естественной реакции.

Харману хватило ума догадаться, что функция вызывает привыкание и пользоваться ею надо очень-очень осторожно, особенно когда идешь по дну океана. И все-таки он вернулся к беседам с Сейви, чтобы выудить больше информации из ее слов о прошлом, о кольцах и вообще о мире. То, что тогда казалось невразумительным и загадочным, после хрустального чертога обрело смысл. Харман с горечью осознал, как мало знала Сейви, когда столетиями пыталась улететь на кольца и поговорить с постлюдьми. В частности, она не подозревала ни о космических кораблях в Средиземном бассейне, ни о правильном способе связаться с Ариэлем по личным логосферным каналам Просперо.

Видя Сейви как живую с помощью функции воспроизведения, Харман понимал, насколько Мойра моложе ее лицом и телом и одновременно насколько они схожи.

Он перебрал остальные функции. Ближняя, дальняя, общая сеть отключились вместе со свободным факсированием и возможностью обращаться к логосфере. Очевидно, все внутренние функции работали, а все, для чего требовалась планетарная система спутников, орбитальные масс-аккумуляторы, передатчики данных и так далее, не работало.

Отчего же тогда внутренние индикаторы сообщали, что функция сиглирования тоже отключена? Харман думал, это что-то вроде медицинского наблюдателя, который и сейчас работал даже чересчур хорошо. Неужели сиглирование тоже как-то зависит от спутников? Данные, полученные в хрустальном чертоге, никаких объяснений не давали.

– Мойра? – крикнул Харман и только потом осознал, что гроза утихла и грохот сменился плеском волн наверху. А еще на нем оставалась дыхательная маска со встроенным микрофоном, поэтому бедная Мойра услышала его крик через наушники капюшона.

Харман стянул маску и вновь вдохнул насыщенный аромат океана.

– Чего тебе, мистер Луженая Глотка? – негромко ответила Мойра.

Она лежала в спальном мешке футах в четырех от него.

– Если я применю тактильный обмен сведениями со своей женой, с Адой, когда вернусь в Ардис, то мой нерожденный ребенок тоже получит эту информацию?

– Считаем зачатых цыплят раньше осени, юный Прометей?

– Просто ответь на вопрос.

– Тебе придется выяснить самому, – сказала Мойра. – Я не помню всех параметров наизусть и никогда не обменивалась информацией с беременными. Мы, богоподобные постлюди, не могли залететь, хотя все были женского пола. Так что проверь, когда – и если – вернешься домой. Хотя постой: вроде бы функция подразумевала определенные защитные фильтры… Ты не сумеешь передать зародышу или ребенку вредные для него или для нее сведения – к примеру, возможность воспроизвести момент ее или его зачатия. От такой душевной травмы малыша придется лечить лет тридцать, а мы ведь этого не желаем, верно?

Оставив насмешку без внимания, Харман потер щеки. Перед выходом в путь он побрился, поскольку десять месяцев назад на орбитальном острове Просперо усвоил, как неудобно сидит термоскин поверх бороды. Однако уже сегодня двухдневная щетина колола пальцы.

– У вас есть все те функции, которыми вы наделили нас? – спросил Харман, только в последний миг придав своему высказыванию вопросительную интонацию.

– Дорогуша, – проворковала Мойра, – ты нас держишь за дураков? Дали бы мы людям старого образца какую-либо способность, если сами ею не обладаем?

– Значит, у вас их больше, – заключил Харман. – Больше нашей сотни?

Мойра не ответила.

Харман открыл у себя в клетках кожи целый комплекс нанокамер и аудиоприемников. Визуальные и звуковые данные сохранялись в особых протеиновых пакетах. Кроме того, в теле обнаружились биоэлектронные передатчики – правда, с коротким радиусом действия, поскольку они работали на клеточной энергии, однако их сигналы наверняка можно было перехватить, усилить и передать на дальнее расстояние.

– Туринская драма, – сказал он вслух.

– Ты о чем? – сонно спросила задремавшая было Мойра.

– Теперь я понимаю, каким образом твои божественные сестрички-трансвеститки передавали образы из Илиона и как туринские пелены помогали нам их воспринимать.

– Мм… – сказала Мойра и снова заснула.

Харман знал, что больше не нуждается в туринских пеленах для приема таких передач. Благодаря логосферным записям и этим мультимедийным связям он мог поделиться голосовыми и полносенсорными данными с любым человеком, который захочет подключиться к входящему потоку.

«Интересно, каково это – заниматься любовью с Адой, будучи подключенными друг к другу?» – подумал Харман и тут же обругал себя распутным старикашкой.

Кроме логосферной функции, существовала функция сложного сенсорного интерфейса с биосферой. Сейчас она была недоступна, поскольку зависела от спутников, и Харману оставалось лишь гадать, что это подразумевает: разговор с Ариэлем или полное единение с одуванчиками и колибри? Может ли он таким образом общаться напрямую и на расстоянии с маленькими зелеными человечками? Харман посерьезнел, вспомнив слова Просперо, что Ариэль с помощью МЗЧ удерживает тысячи тысяч атакующих калибанов у южных границ Старой Европы, и сразу решил воспользоваться этой связью, чтобы зеки вместе с людьми противостояли войниксам.

От исследования функций голова у Хармана разболелась еще сильнее. Почти случайно сверившись с внутренним медицинским наблюдателем, он узнал, что его головные боли связаны с уровнем адреналина и повышенным давлением. Он прибег к другой медицинской функции, более активной, чем простое наблюдение, и на пробу разрешил выпустить в свой организм кое-какие химические вещества. Сосуды шеи расширились, расслабились, тепло побежало к замерзшим кончикам пальцев, головная боль отпустила.

«Подросток мог бы воспользоваться этой функцией, чтобы избавиться от непрошеной эрекции», – подумал Харман и снова обозвал себя старым развратником.

«Впрочем, не такой уж и старый», – поправился он. Согласно медицинскому наблюдателю, у него было тело тридцатиоднолетнего мужчины, слегка утратившего спортивную форму.

Однако список функций на этом не заканчивался. Оставались улучшение восприятия фигуры и фона, усиленная эмпатия, то, что Харман окрестил про себя функцией берсерка, – резкий выплеск адреналина и мгновенный рост физической силы – видимо, последний резерв для боя или происшествий, когда нужно, скажем, отбросить падающую на ребенка двухтонную плиту. Помимо функции воспроизведения памяти, которой он уже злоупотребил, обнаружилась способность воспроизвести данные, полученные через функцию обмена. Кроме того, он мог ввести свое тело в своего рода спячку, то есть на время замедлить любые процессы до состояния стазиса. Харман понял, что это вовсе не для того, чтобы крепче выспаться, а скорее для чего-то вроде хрустального гроба в Тадже, когда нужно долго – илиочень долго, как в случае Мойры, – оставаться живым и неподвижным, но при этом избежать пролежней, атрофии мускулов, дурного запаха изо рта и других побочных эффектов обычного бессознательного состояния. Харман сразу сообразил, что Сейви много раз использовала эту функцию во временны́х саркофагах за те четырнадцать веков, когда скрывалась от войниксов и постлюдей.

Было еще много функций, в том числе невероятно интригующих, но при попытке сосредоточиться на них голова снова заболела, и Харман отложил дальнейшие исследования до утра.

И тут же его захлестнула более мощная сенсорная информация. Волны наверху. Фотолюминесценция фитопланктона в верхнем слое Атлантического океана, казавшаяся усталым глазам чем-то вроде подводного полярного сияния.

Небо над Атлантикой тоже полыхало: молнии уже не били в море, а беззвучно вспыхивали, высвечивая изнутри фрактальную сложность клубящихся туч. Даже отзвуки грома не достигали дна Атлантической Бреши, так что Харман, заложив руки за голову, просто наслаждался игрой света и отблесками молний на бушующих волнах.

Узоры, геометрия, закономерности. Вся природа и вселенная танцевали на краю хаоса, оберегаемые фрактальными границами и миллиардом скрытых алгоритмических протоколов, прописанных в каждом взаимодействии. Однако это было красиво – до чего же красиво! Харман осознал, что есть по меньшей мере одна функция, которую он до сих пор толком не изучил, способная распознавать закономерности гораздо лучше обычных человеческих чувств. Впрочем, она, вероятно, зависела от работы спутников, а кроме того… Харман и не нуждался в генетически усиленных способностях, чтобы оценить чистую красоту светового шоу, которое разыгрывалось для него посреди Атлантики.

Лежа на дне Бреши, Харман молился за Аду и будущее дитя (после активации функций она бы легко узнала, кого ждет – сына или дочку). Ему хотелось быть сейчас с ней. Он молился Богу, о котором никогда не задумывался по-настоящему, – Тихому Богу, которого Сетебос и его приспешник Калибан страшились больше всего на свете, судя по тому, что чудовище болтало на острове Просперо. Харман молился только, чтобы его любимая Ада была жива, здорова и счастлива, насколько это возможно в ужасные времена вдали от него.

Засыпая, он слышал, как Мойра со скрежетом и завываниями выводит рулады. Он сонно усмехнулся. Тысячи лет нанотехнологий и перестройки ДНК не излечили постлюдей от банального храпа. Хотя, конечно, за образец взяли человеческое тело Сейви…

Харман уснул, не успев додумать мысль.

71

Ахиллес жалеет, что не умер.

Густой зловонный воздух Тартара обжигает легкие, глаза слезятся от нестерпимой рези, кожа и внутренности готовы одновременно взорваться и сплющиться от давления, а великанша-океанида так сильно стискивает его в крепко сжатом кулаке, что ребра трещат, будущее туманно, и Ахиллес хотел бы умереть, лишь бы это поскорей кончилось.

Но квантовые Судьбы не оставили ему такой возможности. Бессмертная стерва-мамаша, блудливая Фетида, утверждавшая, что любит его отца – Пелея, человека, которого он всегда чтил как отца, а затем переспавшая с Зевсом, курва подводная, погрузила младенца Ахиллеса в Небесное пламя и создала точку квантовой сингулярности его смерти. В эту точку могли привести лишь действия ныне покойного и кремированного Париса – вот, как говорится, и весь сказ.

Остается только страдать и по мере сил наблюдать за тем, что творится вокруг тесной, стремительно сжимающейся сферы, пронизанной болью и неудобством.

Три титанессы-океаниды – Иона, Пантея и Асия – быстро шагают сквозь ядовитую мглу навстречу какому-то свечению, – возможно, это извергающийся вулкан. Ахиллес зажат в громадном потном кулаке Асии. Когда ему удается разлепить веки, он сквозь слезы – вызванные едкими веществами в воздухе, а не переживаниями – видит высокие скалистые гряды вроде той, по которой шагают сейчас океаниды, грохочущие вулканы, бездонные пропасти, наполненные лавой и невиданными чудовищами, гигантских сороконожек (видимо, родственников Целителя на Олимпе), силуэты других титанов, с ревом ломящихся в тумане, подсвеченные оранжевым облака, яростные прочерки молний и прочие электрические явления.

Внезапно великанша Пантея вопрошает:

– Какая форма, скрытая покровом, сидит на том эбеновом престоле[65]?

Голос Асии грохочет, как камнепад (Ахиллес не в силах даже зажать уши ладонями в кислотных ожогах):

– Покров упал.

Пантея:

– Я вижу мощный мрак, он дышит там, где место царской власти, и черные лучи струит кругом, но сам Демогоргон бесформенный, для глаз неразличимый; ни ясных черт, ни образа, ни членов; но слышим мы, что это Дух живой.

Теперь подает голос Демогоргон, и Ахиллес зарывается лицом в гигантскую шершавую ладонь великанши, тщетно пытаясь приглушить боль от всепроникающих инфразвуковых раскатов:

– СПРОСИТЕ, О ЧЕМ ХОТИТЕ ЗНАТЬ, ОКЕАНИДЫ.

Асия протягивает руку с корчащимся на ней человеком:

– Не скажешь ли, что за зверушку мы поймали? По виду – более звезда морская, чем человек, и так же извивается и пищит!

Демогоргон трубит в ответ:

– О НЕТ, В ТВОЕЙ РУКЕ ВСЕГО ЛИШЬ СМЕРТНЫЙ, ХОТЯ ОН И ОБРЕЛ БЕССМЕРТЬЕ ПО НЕДОСМОТРУ НЕБЕСНОГО ОГНЯ. ИМЯ ЕМУ АХИЛЛЕС, И ДОМ ЕГО ОТСЮДА ДАЛЕКО. ДО НЫНЕШНЕГО ДНЯ ОН ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК, НИСШЕДШИЙ В МРАЧНЫЙ ТАРТАР.

– А-а, – разочарованно тянет Асия и грубо сажает надоевшую игрушку на раскаленный валун.

Ахиллес чувствует вокруг жар, а когда открывает глаза, то за счет светящейся лавы видит дальше, чем прежде, но в ужасе понимает, что эта лава течет с обеих сторон его дымящегося валуна. Он поднимает взгляд. Перед ним трон – гора выше извергающихся вулканов, и на этом троне восседает нечто закутанное, уходящее на мили вверх. От бесформенности и бестелесности Демогоргона Ахиллеса тянет блевать, что он и делает. Океаниды, похоже, этого не замечают.

Асия вопрошает Демогоргона:

– Что можешь ты еще сказать?

– ВСЕ, ЧТО СПРОСИТЬ ПОСМЕЕТЕ.

– Кто создал мир живущий? – спрашивает Асия.

Ахиллес уже решил, что она самая словоохотливая, если не самая умная, из трех дебильных сестер.

– БОГ.

– Кто создал все, что содержи́т он, – порыв страстей, фантазию, рассудок, волю, мысль? – допытывается Асия.

– БОГ – ВСЕМОГУЩИЙ БОГ.

Ахиллес заключает, что у этого Демогоргона в запасе маловато слов, а мыслей в голове – если у него вообще есть голова – и того меньше. Чего бы только герой не дал за возможность встать, вытащить меч и прикрыться щитом! Первым делом он убил бы Демогоргона, потом трех сестер-океанид… медленно.

– Кто создал чувство, что в меркнущих глазах рождает слезы светлей, чем взор неплачущих цветов, когда весенний ветер, пролетая, к щеке прильнет случайным поцелуем иль музыкой желанной прозвучит любимый голос, – то немое чувство, что целый мир в пустыню превращает, когда, мелькнув, не хочет вновь блеснуть?

Ахиллеса опять выворачивает – на сей раз не из-за укачивающего зрелища, а по эстетическим соображениям. Он решает, что все-таки первыми убьет океанид. А гадину Асию он бы с удовольствием убил несколько раз подряд. Хорошо бы вычистить ее череп и поселиться внутри, как в доме с глазницами вместо окон.

– БОГ, ПОЛНЫЙ МИЛОСЕРДЬЯ, – произносит Демогоргон.

В греческом нет слова «вышеупомянутый», но Ахиллес думает, что Демогоргону следовало бы его выдумать. Ахейца нимало не удивляет, что океаниды и этот бесформенный дух здесь, в Тартаре, общаются между собой на привычном ему греческом. Они странные существа, чудовища, строго говоря, но даже чудовища на памяти Ахиллеса всегда говорили по-гречески. В конце концов, они же не варвары.

– Кто ж создал раскаянье, безумье, преступленье и страх, – продолжает Асия с безжалостным упорством двухлетнего ребенка, который только что научился поддерживать разговор со взрослым, спрашивая «почему?» сто раз подряд, – и все, что, бросив цепь вещей, влачась, вползает в разум человека и там над каждым помыслом висит, идя неверным шагом к смертной яме? Кто создал боль обманутой надежды, и ненависть – обратный лик любви, презрение к себе, – питье из крови, и крик скорбей, и…

Тут она осекается на полуслове.

Ахиллес от души надеется, что какой-нибудь преисподний катаклизм уничтожит весь этот мир и поглотит Асию с ее сестрами, словно медовые сласти на мирмидонском пиру, но, с трудом разлепив обожженные веки, видит перед собой всего лишь круг света, изливающий сияние в багровое марево.

Бран-дыра.

Из светящегося круга появляется фигура. Она отдаленно напоминает человека, но собрана из металлических шаров. Круглая не только голова: из шаров составлены и туловище, и раскинутые в стороны руки, и чуть подгибающиеся ноги. Только ступни и ладони, покрытые чем-то вроде бронзы, смутно походят на человеческие.

Существо приближается. Из шаров поменьше, заменяющих ему плечи, бьют два снопа света. Правая ладонь выпускает красный луч не толще метательного копья и направляет его на сестер-океанид, отчего их кожа шипит и вздувается волдырями. Великанши пятятся, ступая по щиколотку в кипящей лаве. Алый свет для них не помеха; титанессы закрывают лица и глаза от слепящего белого сияния бран-дыры.

– Ахиллес, чтоб тебе, так и будешь тут валяться?

Гефест! Теперь Ахиллес видит, что железные пузыри, тяжелые перчатки и толстая обувь – это защитный костюм. На спине у кузнеца исходит паром некий дыхательный мешок, а верхний пузырь прозрачен как стекло. Теперь в отраженном свете плечевых прожекторов и ручного лазера Ахиллес различает уродливую бородатую физиономию карликового бога.

Ахиллес с трудом издает слабый писк.

Бог огня смеется, и микрофоны в пневмокостюме усиливают его гадкий хохот.

– Что, не по нраву тебе здешний воздух и гравитация? Бывает. Вот надень-ка, это называется термоскин. В нем хотя бы дышать можно.

Бог огня и ремесел бросает на валун рядом с Ахиллесом невозможно тонкое одеяние.

Герой пытается шевельнуть рукой, но может лишь корчиться и надрывно кашлять.

– Едрить меня через левое плечо! – говорит калека. – Так и знал, что придется тебя одевать, словно младенца. Ладно, лежи и не дергайся. Да не вздумай меня обгадить или облевать, пока я буду с тобой цацкаться.

Десять минут спустя, когда Гефестова брань висит в атмосфере, как дым от вулканов, Ахиллес уже стоит на камне рядом с богом огня и легко дышит через прозрачную мембрану, которую бог-карлик назвал «осмотической маской». Поверх золотого термоскина на Ахиллесе латы; держа прославленный щит в кислотных разводах и по-прежнему сверкающий меч, герой смотрит снизу вверх на неразличимую громаду, именуемую Демогоргоном, и вновь чувствует себя неуязвимым. Ему ничуть не страшно. Только бы Асия продолжила задавать свои дурацкие вопросы, тогда у него будет повод выпустить ей кишки.

– Демогоргон, – взывает бог огня через усилители в шлеме-аквариуме, – мы с тобой уже встречались – более девятнадцати веков назад, во время битвы олимпийцев с титанами. Меня зовут Гефест…

– А, ТЫ ТОТ КАЛЕКА, – рокочет Демогоргон.

– Да. Очень приятно, что ты меня помнишь. Мы с Ахиллесом явились в Тартар, чтобы просить о помощи тебя и титанов – Крона, Рею и всех Бывших.

– ДЕМОГОРГОН НЕ ПОМОГАЕТ ПРОСТЫМ БОГАМ И СМЕРТНЫМ.

– Разумеется, – отвечает Гефест; его скрипучий голос усилен в сто раз динамиками костюма. – Хреново. Ахиллес, может, сам попробуешь? С ним толковать все равно что с собственной жопой.

– А эта груда пустоты меня услышит? – спрашивает Ахиллес у малорослого бога.

– Я ТЕБЯ СЛЫШУ.

Герой запрокидывает голову и смотрит на багровые тучи чуть в стороне от закутанного бесформенного нелица вздымающегося перед ним несущества.

– Демогоргон, когда ты говоришь «Бог», то имеешь в виду Зевса?

– КОГДА Я ГОВОРЮ «БОГ», Я ИМЕЮ В ВИДУ БОГА.

– Значит, Зевса, потому что сейчас сын Крона и Реи собирает на Олимпе уцелевших богов, дабы провозгласить себя богом богов, владыкой всего сущего, Богом этой и прочих вселенных.

– ЗНАЧИТ, КТО-ТО ИЗ ВАС ЛЖЕТ: ЛИБО ОН, ЛИБО ТЫ, ЧЕЛОВЕЧЬЯ ОТРАСЛЬ. БОГ ЦАРСТВУЕТ, ОДНАКО НЕ НА ОЛИМПЕ.

– Зевс поработил всех других богов и смертных, – говорит Ахиллес; благодаря микрофонам и радиопередатчикам его речь разносится эхом по склонам вулканов и опаленным утесам.

– ВСЕ ДУХИ – ЕСЛИ СЛУЖАТ ЗЛУ – РАБЫ. ТАКОВ ИЛЬ НЕТ ЗЕВЕС – ТЫ МОЖЕШЬ ВИДЕТЬ.

– Да, я вижу, – ответил Ахиллес. – Зевс жадный бессмертный сукин сын. Не в обиду Рее будь сказано, если она слушает нас где-то там, в темноте. По-моему, он трус и хвастун. Но если ты считаешь его Богом, то он будет вовеки царствовать на Олимпе и во вселенной.

– Я ГОВОРЮ, КАК ВЫ. ЗЕВС – ВЫСШИЙ ИЗ ВСЕХ СУЩЕСТВ, КОТОРЫЕ ЖИВУТ.

– Кому подвластен раб? – спрашивает Ахиллес.

– Отлично! – шипит Гефест. – Как есть в яблочко!

– Заткнись, – цедит Ахиллес.

Демогоргон рокочет так громко, что поначалу Ахиллесу кажется, будто извергается соседний вулкан; потом из грохота рождаются осмысленные слова:

– ВОЗМОЖНО ЛЬ БЕЗДНЕ ИЗВЕРГНУТЬ СОКРОВЕННОСТЬ ИЗ СЕБЯ! НЕТ ОБРАЗА У ИСТИНЫ ГЛУБОКОЙ, НЕТ ГОЛОСА, ЧТОБ ВЫСКАЗАТЬ ЕЕ. И БУДЕТ ЛИ ТЕБЕ КАКАЯ ПОЛЬЗА, КОГДА ПЕРЕД ТОБОЙ ВЕСЬ МИР ОТКРОЮ С ЕГО КРУГОВРАЩЕНИЕМ? ЗАСТАВЛЮ БЕСЕДОВАТЬ СУДЬБУ, УДАЧУ, СЛУЧАЙ, ИЗМЕНЧИВОСТЬ И ВРЕМЯ? ИМ ПОДВЛАСТНО ВСЕ, КРОМЕ НЕСКОНЧАЕМОЙ ЛЮБВИ И СОВЕРШЕНСТВА ТИХОГО.

– Как скажешь, – говорит Ахиллес. – Но прямо сейчас Зевс провозглашает себя владыкой всего сущего и скоро потребует, чтобы это сущее – не только его мирок у подножия Олимпа – поклонялось ему, и никому более. Счастливо оставаться, Демогоргон.

Ахиллес поворачивается, хватает бога ремесел за руку в металлических пузырях и тащит прочь от нависающей над ними неоформленной массы.

– СТОЙ!.. АХИЛЛЕС, ПЕЛЕЯ МНИМЫЙ СЫН И НАСТОЯЩИЙ – ЗЕВСА, СТОЙ, БУДУЩИЙ ВЕРШИТЕЛЬ БОГО- И ОТЦЕУБИЙСТВА! ЖДИ.

Ахиллес останавливается, оборачивается и ждет вместе с Гефестом. Океаниды прикрывают головы, будто на них сыплется вулканический пепел.

– Я ВЫЗОВУ ТИТАНОВ ИЗ ПЕЩЕР, УЩЕЛИЙ И ДРУГИХ УКРОМНЫХ МЕСТ. Я ПОВЕЛЮ ЧАСАМ БЕССМЕРТНЫМ ДОСТАВИТЬ ИХ СЮДА!

С грохотом, по сравнению с которым все прежние нестерпимые шумы кажутся тишиной, горы вокруг Демогоргонова трона раскалываются в багровой ночи, повсюду разливается сияние лавы, тьму Тартара прорезает радуга немыслимых оттенков, и внезапно из ниоткуда возникают колесницы, каждая величиной с утес, влекомые исполинскими животными, но не конями – они даже отдаленно не похожи на коней. Их подгоняют возницы с бешеными глазами, не люди и не боги, за ними еще животные с глазами, горящими страхом. Смертному почти невозможно смотреть на этих возниц, и Ахиллес отводит взгляд. Он думает, что неразумно блевать, когда на тебе маска термоскина.

– ТО БЕССМЕРТНЫЕ ЧАСЫ, О НИХ ТЫ ВОПРОШАЛ, – грохочет Демогоргон. – ОНИ ДОСТАВЯТ КРОНА И ВЕСЬ ЕГО РОД.

Воздух взрывается акустическими ударами, океаниды в ужасе визжат, исполинские колесницы исчезают в кругах яркого пламени.

– Ну вот… – произносит Гефест по рации костюма, но мысли своей не заканчивает.

– Подождем, – говорит Ахиллес, убирая меч и вешая щит за спину.

– Уже недолго, – отвечает Гефест.

Воздух вновь наполняется огненными кругами. Огромные колесницы возвращаются сотнями. Нет, тысячами. В них стоят исполины, из которых лишь немногие похожи на людей.

– СМОТРИТЕ! – изрекает Демогоргон.

– Трудно было бы не смотреть, – говорит Ахиллес; он уже овладел собой и прикрылся огромным красивым щитом.

А колесницы титанов все прибывают.

72

Когда Харман проснулся, Мойры рядом не было. День выдался холодный, пасмурный, дождь лил как из ведра. Атлантика по-прежнему клокотала, однако сегодняшние волны не шли ни в какое сравнение с водяными горами, которые Харман видел ночью в блеске молний. Спал он плохо, его мучили кошмары.

Он свернул тончайший спальный мешок, зная, что тот высохнет сам, и убрал в рюкзак. Одежду оставил в гермомешке, только натянул поверх термоскина носки и обулся.

Вчера, перед грозой, они с Мойрой посидели у костра – естественно, без сосисок и маршмеллоу, о которых Харман знал только из библиотеки Таджа. Однако он съел вторую половину своего безвкусного питательного батончика и запил ее водой.

Теперь вымокшая зола смотрелась бледно-серым пятном среди грязного месива, в которое превратилось дно Атлантической Бреши между камнями и кораллами. Харман поймал себя на том, что бессмысленно бродит вокруг места ночевки, выискивая какие-нибудь последние следы Мойры… быть может записку.

Ничего не было.

Он поправил рюкзак на спине, опустил капюшон термоскина, вытер капли с защитных очков и пошел на запад.

Тучи сгущались, дождь усилился, стены водяного коридора становились все выше и мрачнее. Харман уже привык к оптическому обману, когда казалось, будто не дно уходит вниз, а сами вертикальные стены поднимаются вверх. Он шел дальше по дороге, прорезанной в черной скальной породе, по узким и скользким мосткам без перил над глубокими ущельями, переваливал через другие хребты, и хотя в таких местах стены были гораздо ниже (футов двести, прикинул Харман), подъем выматывал и усиливал клаустрофобию – скалы словно надвигались на него с обеих сторон.

К полудню – о том, что сейчас полдень, он знал благодаря встроенной функции времени, поскольку солнце не проглядывало, а дождь хлестал так, что Харман уже подумывал закрыть осмотической маской рот и нос, – подводные горы закончились и дорога вновь стала прямой и ровной. Это немного подняло ему настроение, но лишь самую малость.

Теперь он радовался каменистым или коралловым участкам пути, потому что привычный слежавшийся грунт за ночь превратился в хлюпающую грязную жижу. Наконец Харман устал идти – по здешнему поясному времени был уже ранний вечер, – сел на камень, выступающий из северной силовой стены океана, и принялся жевать сегодняшний питательный батончик, потягивая холодную воду из трубки гидратора.

Батончики – по одному в сутки – не утоляли голода, а вкус у них был таким, каким Харман представлял себе вкус опилок. К тому же их оставалось только четыре. Что ему делать, когда еда кончится? На что рассчитывали Просперо и Мойра? По его прикидкам, идти предстояло еще дней семьдесят-восемьдесят. Действительно ли пистолет будет работать под водой? Но допустим, Харман убьет большую рыбу – сможет ли он протащить ее сквозь защитное поле? Сухие водоросли и деревянные обломки встречались все реже… на чем готовить гипотетическую добычу? В рюкзаке лежала зажигалка – часть многофункционального инструмента, включавшего вилку, ложку и выкидной нож, – а также металлическая миска, легко превращавшаяся в кастрюлю, если дотронуться до нее в нужных местах. Однако тратить каждый день по нескольку часов на рыбалку…

Примерно в полумиле к западу Харман видел еще одну скалу. Она была огромная – с иные хребты, которые он оставил позади, – и торчала из северной стены Атлантики перед очередной расщелиной. Только форма у этой скалы или кораллового рифа была странная. Вместо обычного хребта, пересекающего Брешь и разрезанного посередине дорогой, Харман видел наклонный утес, уходящий в песок и суглинок Бреши. Более того, утес выглядел закругленным и более гладким, чем вулканический базальт, по которому дорога шла последние три дня.

Харман уже научился активировать увеличительные и телескопические функции в очках термокостюма, что сейчас и сделал.

Это была не скала. Из северной стены Бреши, зарывшись носом в ее дно, выступало некое огромное творение человеческих рук. От бутылкообразного дельфиньего носа – покореженный металл, торчащие балки – конструкция расширялась до плавных изгибов, похожих на женские бедра, и пропадала в силовом поле.

Харман убрал остаток батончика, достал пистолет и, закрепив его липучкой на бедре термоскина, направился к затонувшему кораблю.

Харман стоял под огромной конструкцией – она оказалась значительно больше, чем выглядела с расстояния почти в милю. Судя по всему, это была какая-то подводная лодка. Балки развороченного носа заржавели, вероятно, не от морской воды, а от ливней, но гладкий, почти резиновый с виду корпус, уходящий через силовое поле в полуденную темноту океана, выглядел более или менее целым. Силуэт в воде различался еще ярдов на десять, не дальше.

Харман смотрел на пробоину возле носа. «Брешь в Бреши», – тупо думал он, стоя под струями дождя, стекающими по капюшону и линзам. Он был уверен, что сможет пролезть через нее внутрь. Точно так же он был уверен, что лезть туда – идиотизм. Его задача – не изучать обломки кораблекрушения двухтысячелетней давности, а дойти до Ардиса или хотя бы до другого человеческого поселения, желательно поскорее: за семьдесят пять, за сто, за триста дней – не важно. Его единственная обязанность – просто идти на запад. Неизвестно, что ждет в машине Потерянной Эпохи, но там он может погибнуть и уж точно не узнает ничего сверх знаний, полученных в хрустальном чертоге.

И все же…

Харман и без хрустального чертога знал, что его род, пусть генетически измененный и улучшенный за счет наноцитов, произошел от шимпанзе и гоминидов. Любопытство погубило многих его благородных хвостатых предков, оно же помогло им избавиться от хвостов.

Харман положил рюкзак в нескольких ярдах от носа корабля (ткань была водонепроницаемая, но он не знал, выдержит ли она высокое давление), взял пистолет в правую руку, включил два ярких прожектора на груди и через дыру с рваными металлическими краями протиснулся в темный коридор мертвого корабля.

73

Грекам не продержаться до вечера.

Вообще-то, если так и дальше пойдет, они не доживут и до ланча. И я тоже.

Ахейцы все плотнее сжимают полукруг на полоске берега у красного от крови прибоя. Они бьются как демоны, однако натиск Гектора неумолим. По меньшей мере пять тысяч греков пали с начала атаки. Благородного Нестора унесли без сознания в шатер – копье пронзило ему плечо и раздробило кость. Старик пытался заменить отсутствующих или погибших героев – Ахиллеса, Агамемнона, Менелая, Большого Аякса, хитроумного Одиссея – и сделал все, что мог, однако его настигло вражеское копье.

Погиб Несторов сын Антилох, храбрейший из ахейцев в последние несколько дней. Меткий троянский лучник поразил его стрелой в живот. Другого Несторова сына, Фразимеда, никто не видел с тех пор, как три часа назад его стащили в заполненный троянцами ров. Частокол и все укрепления уже в обагренных кровью руках Гектора.

Малый Аякс ранен – ему рассекли мечом обе голени над бронзовыми поножами. Несколько минут назад его вынесли с поля боя к сгоревшим кораблям, где ничуть не безопаснее. Погиб воин-целитель Подалирий, сын легендарного Асклепия. Воины Деифоба разрубили гениального врача на куски, а его окровавленные доспехи забрали в Трою.

Аластор, друг Тевкра, занявший место Фразимеда во время свирепой битвы за пригорок позади брошенных рвов, пал на глазах у своих людей и несколько минут корчился, изрыгая проклятия, пронзенный дюжиной стрел. Пятеро ахейцев пробились к его телу, но их порубил авангард Гектора. Тевкр, глотая слезы, посылал стрелу за стрелой в глаза и животы убийц Аластора, но все-таки медленно отступил вместе с товарищами.

Теперь отступать некуда. Мы зажаты на узкой полоске пляжа, прилив лижет нам ноги, дождь стрел не прекращается. Все греческие кони пали с громким ржанием, кроме тех, кого хозяева, рыдая, выпрягли и погнали к наступающим вражеским рядам. Еще трофеи для троянцев.

Если я останусь, меня точно убьют. В бытность схолиастом и особенно тайным агентом Афродиты, когда у меня были непробиваемые доспехи, левитационная сбруя, Аидов Шлем невидимости, морфобраслет, тазер и все прочее, я чувствовал себя почти что неуязвимым даже достаточно близко от сражения. Помимо стрел, смертельно опасных и на большом расстоянии, на этой войне не так уж часто убивают издалека. Вонзая сталь – или чаще бронзу – в тело врага, воин чует запах его дыхания и пота; слюна, кровь, мозги противника брызжут ему в лицо.

За последние два часа я трижды чуть не лишился жизни. Один раз копье, перелетевшее через ряды защитников, чуть не отхватило мне яйца. Я высоко подскочил, а когда оно воткнулось в песок, с размаху сел на него, и вибрирующее древко ударило меня по гениталиям. Затем стрела, одна из тысяч затмевавших солнце и миниатюрным лесом торчащих из песка, прочертила мне новый пробор на голове, а минуту спустя другая вонзилась бы мне в горло, если бы какой-то незнакомый аргивянин не поднял свой круглый щит и не отразил ядовитое острие.

Пора уносить ноги.

За время с рассвета я сотни раз тянулся к медальону, однако до сих пор так и не квитировался отсюда. Почему – не знаю.

Впрочем, знаю. Не хочу бросать этих людей. Не хочу сидеть в безопасности у Елены в опочивальне или на ближайшем холме, зная, что люди, за которыми я десять лет наблюдал, с которыми разговаривал, преломлял хлеб и пил вино, гибнут на залитом кровью берегу, как овцы на бойне.

Но я не могу их спасти.

Или могу?

Я сжимаю медальон, воображаю место, где бывал прежде, поворачиваю золотой диск наполовину, открываю глаза и обнаруживаю, что падаю в длинную-предлинную шахту лифта.

Нет, не падаю, осознаю я – с запозданием, успев дважды вскрикнуть. Я в невесомости в главном коридоре на палубе «Королевы Маб» – на той палубе, где располагалась моя каюта. Однако тогда здесь была гравитация. А теперь – лишь падение и падение. На самом деле я не падаю, а трепыхаюсь в воздухе, пытаясь добраться до двери каюты или до астрогационного пузыря двадцатью ярдами выше – или ниже.

Из ближайшей лифтовой шахты – кабины в ней нет – выскакивают двое черных хитиновых моравеков Пояса в черных шипастых доспехах и с головами-масками. Они хватают меня под руки и тащат к шахте. Я понимаю, что роквеки могут двигаться в невесомости не только потому, что привыкли к ней (в их родном Поясе астероидов гравитация почти нулевая), но и благодаря встроенным в панцири почти бесшумным соплам, которые выбрасывают струи чего-то прозрачного, возможно простой воды. Что бы это ни было, оно позволяет им быстро и ловко двигаться в мире, начисто лишенном притяжения. Без единого слова они втаскивают меня в шахту, идущую по всей длине «Королевы Маб». Чтобы понять мои ощущения, представьте себе, что вы прыгнули в пустую лифтовую шахту Эмпайр-стейт-билдинга. Вот и я реагирую как любой нормальный человек – снова ору.

Солдаты спускаются – или поднимаются? – по гулкому коридору длиной в сотни футов, оглашаемому моими воплями, и через мембрану силового поля втаскивают меня в шумное помещение. Даже из положения вверх ногами его легко узнать: это мостик. За все время на корабле я был здесь лишь раз, но его ни с чем не спутаешь. Незнакомые мне моравеки работают за трехмерными виртуальными панелями управления, у голографических проекций стоят роквеки. Один из них – генерал Бех бен Ади, имя другого, похожего на паучка, я сейчас не могу припомнить, а рядом – диковинного вида штурман Чо Ли и первичный интегратор Астиг/Че.

Первичный интегратор без усилия отталкивается и летит ко мне. Тем временем два роквека накрепко пристегивают меня к сетчатому креслу, чтобы я не сбежал. Нет, соображаю я, они не связывают меня как пленника, а усаживают для удобства. Это чуть-чуть помогает. По крайней мере, в неподвижности появляется чувство верха и низа.

– Мы не ожидали вас обратно, доктор Хокенберри, – произносит маленький моравек ростом примерно с Манмута, но из пластика, металла и полимеров другой окраски. – Приношу извинения за невесомость. У нас выключены двигатели. Я могу создать дифференциал давлений за счет внутренних силовых полей, что даст вам ощущение гравитации, однако, честно сказать, мы удерживаемся в заданной точке орбиты земного полярного кольца и хотели бы без крайней необходимости избегать значительных перемен в использовании внутренней энергии.

– Все в порядке, – отвечаю я, надеясь, что они не слышали моих воплей в шахте. – Мне нужно поговорить с Одиссеем.

– Он сейчас… э-э-э… недоступен, – говорит Астиг/Че.

– Мне надо с ним поговорить.

– Боюсь, это невозможно, – возражает моравек. Он примерно одного роста с моим приятелем Манмутом, но выглядит и говорит иначе. Его голос как будто даже успокаивает.

– Но мне совершенно необходимо… – Я умолкаю на полуфразе.

Они убили Одиссея. Очевидно, эти полуроботы сделали что-то ужасное с единственным, кроме меня, человеком на борту корабля. Не знаю, зачем им было убивать ахейца, но ведь я никогда не понимал и трети того, что совершают или не совершают моравеки.

– Где он? – Даже пристегнутый к маленькому сетчатому сиденью, я пытаюсь говорить властно и уверенно. – Что вы с ним сделали?

– Мы ничего не делали с сыном Лаэрта, – говорит Астиг/Че.

– Зачем бы мы стали причинять вред гостю? – спрашивает коробочка с паучьими ножками, чье имя я так и не вспомнил… Ах да. Ретроград Йогенсон. Или Гундерсон. В общем, что-то скандинавское.

– Тогда приведите его сюда, – говорю я.

– Не можем, – повторяет Астиг/Че. – Одиссея нет на корабле.

– Нет на корабле?

Тут мой взгляд падает на голографический экран, встроенный в нишу корпуса вместо иллюминатора. А может, это правда иллюминатор. Он весь заполнен чем-то бело-голубым, вращающимся.

– Одиссей спустился на Землю? – спрашиваю я. – Намою Землю?

Мою ли? Конечно, я там жил и умер, но тысячи лет назад, если верить богам и моравекам.

– Нет, Одиссей не спускался на поверхность, – говорит Астиг/Че. – Он отправился на встречу с Голосом, который вышел на связь с нашим судном… и назвал Одиссея по имени.

– Покажите доктору Хокенберри, что происходит, – вмешивается Бех бен Ади. – Он поймет, почему с Одиссеем сейчас нельзя поговорить.

Астиг/Че, по-видимому, задумывается над его предложением. Затем поворачивается к Чо Ли. Подозреваю, они совещаются по радиосвязи, после чего штурман двигает рукой-щупальцем, и в двух футах от меня открывается трехмерное голографическое окно.

Одиссей занимается любовью с самой чувственной женщиной, какую мне доводилось видеть, – за исключением, возможно, Елены Прекрасной. В своем мужском самомнении я полагал, что мой секс с Еленой был изобретательным и вполне энергичным. Однако, тридцать секунд поглазев с разинутым ртом на то, что вытворяют голый Одиссей (его загорелое коренастое тело покрыто боевыми шрамами) и экзотическая красотка с пушком на бледной коже и потрясающе подведенными глазами, я понимаю, что мои потуги были убогими, непритязательными, вялыми и замедленными в сравнении с тем, что проделают эти эротические спортсмены.

– Хватит. – Мой голос хрипит, во рту пересохло. – Выключите.

Порнографическое окошко исчезает.

– Кто эта… дама? – с трудом выговариваю я.

– Она говорит, ее зовут Сикоракса, – отвечает Ретроград Чей-то-там-сын; я всякий раз удивляюсь, слыша столь мужественный голос из металлической коробочки на длинных ножках.

– Дайте мне поговорить с Манмутом и Орфу, – прошу я.

Эти двое – мои сравнительно давние знакомцы, Манмут – самый человечный из этих человекомашин. Если я смогу кого-нибудь убедить на «Королеве Маб», то только его.

– Боюсь, что это тоже невозможно, – отвечает Астиг/Че.

– Почему? Они тоже занимаются сексом со смазливыми моравечками?

Неуместность моей жалкой остроты подчеркивает тишина, повисшая на несколько долгих секунд.

– Манмут и Орфу с Ио вошли в земную атмосферу в космошлюпке, на борту которой находится подлодка «Смуглая леди», – говорит Астиг/Че.

– А нельзя связаться с ними по радио или как-нибудь еще? – не сдаюсь я. – В смысле, они могут общаться по радио, как в двадцатом и двадцать первом веках.

– Да, мы поддерживаем связь, – говорит Ретроград Кто-то-там. – Однако в настоящую минуту судно подвергается атаке, и мы не хотим отвлекать их без надобности. Мягко выражаясь, их выживание сейчас под вопросом.

Мне хочется спросить, кто атаковал моих друзей, как и почему, но я понимаю, что это лишь отвлечет от главного.

– Вам надо снова создать бран-дыру на берегу рядом с Илионом.

Бех бен Ади вопросительно разводит руками в черных шипах:

– Почему?

– Иначе троянцы истребят всех греков до единого, а греки этого не заслужили. Хочу помочь им спастись.

– Нет, – поправляется генерал. – Я имел в виду, почему вы думаете, будто мы можем создавать бран-дыры, когда пожелаем?

– Потому что видел, как вы это делали. Вы создали дыры, которые перебросили вас из Пояса астероидов на Марс, потом случайно на Землю Илиона. Больше десяти месяцев назад. Я там был, помните?

– Наши технологии не позволяют открывать бран-дыры в иные вселенные, – говорит Чо Ли.

– Но вы же их открывали! – Мой голос предательски дрожит.

– Нет, – говорит Астиг/Че. – На самом деле тогда мы… это трудно объяснить, а я не ученый и не инженер, хотя у нас их много… Тогда мы перехватили бран-связи так называемых богов и проложили собственные в созданной ими матрице.

– Отлично, – говорю я. – Вот и повторите. От этого зависят десятки тысяч человеческих жизней. И заодно можете вернуть несколько миллионов греков и прочих европейцев Земли Илиона, которых направили в космос в виде голубого луча.

– Мы не знаем, как это сделать, – говорит Астиг/Че.

«Тогда какого хрена вы вообще нужны?» – едва не срывается у меня с языка. Но не срывается.

– Зато вы здесь в безопасности, доктор Хокенберри, – продолжает первичный интегратор.

Мне снова хочется наорать на эту пластиково-металлическую штуковину, но я понимаю, что Астиг/Че прав. Я действительно в безопасности. Во всяком случае, троянцы меня тут не достанут. И возможно, у сладкой малышки, с которой трахается Одиссей, есть сестра… И тут я слышу собственный голос:

– Я должен вернуться.

Куда вернуться, идиот? К греческим палаткам у моря? Похоже на описание киосков с пахлавой и гиросом в Лос-Анджелесе.

– Вас убьют, – говорит Бех бен Ади. Судя по тону, громадный вояка-гуманоид ничуть не опечален этой перспективой.

– Нет, если вы мне поможете.

Похоже, моравеки опять безмолвно совещаются между собой. В одном из дальних голографических окон-мониторов видно, как Одиссей и экзотическая незнакомка все еще трахаются, как кролики. Теперь женщина сверху. Она еще красивее и соблазнительнее, чем показалось мне с первого взгляда. Главное – не заработать эрекцию перед этими полуроботами. Если заметят (а они чересчур догадливы в том, что касается нас, людей), меня могут понять неправильно.

– Поможем, если это в наших силах, – говорит наконец Астиг/Че. – Что вам нужно?

– Мне нужно побывать в одном месте, но так, чтобы меня не увидели.

Я рассказываю про утраченный Шлем Аида и морфобраслет.

– Морфотехнологии, во всяком случае применительно к живым организмам, превышают наши возможности, – отвечает Ретроград… о, вспомнил!.. Синопессен. – Это манипулирование реальностью на квантовом уровне, которое мы не до конца понимаем. Мы очень далеки от создания машин, меняющих такую форму схлопывания вероятности.

– И мы понятия не имеем, как этот Шлем Аида обеспечивает настоящую невидимость, – добавляет Чо Ли. – Хотя, если речь идет о технологиях олимпийцев или тех сил, которые за ними стоят, скорее всего, принцип заключается в небольшом квантовом сдвиге во времени, а не в пространстве.

– Можете соорудить для меня что-нибудь в таком роде?

Уже спросив, я понимаю: у моравеков нет ни одной серьезной причины делать для меня хоть что-нибудь.

– Нет, – отвечает Астиг/Че.

– Можно подогнать под его фигуру хамелеоновый костюм, – замечает Бех бен Ади.

– Отлично, – говорю я. – А что это?

– Активный камуфляжный полимер, – объясняет генерал. – Примитивный, но действенный, если не менять фон чересчур быстро и резко. Примерно из такого же материала была оболочка марсианского судна, только этот невидим для инфракрасных лучей и воздухопроницаем. Окуляры наноцитные, чтобы не мешать маскировке.

– Боги увидели и подстрелили марсианский корабль еще на орбите, – напоминаю я.

– Ну… да, – произносит Бех бен Ади. – Это тоже надо учитывать.

– А лучше хамелеона вы ничего не можете предложить?

– В ближайшее время – нет, – отвечает Астиг/Че.

– Ладно, беру. И сколько времени потребуется вашим людям… э-э-э… моравекам, чтобы подогнать костюм и научить меня им пользоваться?

– В ту же секунду, когда мы заговорили об этом, я приказал техническому отделу моделирования эксплуатационных условий браться за работу, – сообщает первичный интегратор. – Ваши размеры у нас записаны. Готовый продукт принесут через три минуты.

– Чудесно, – говорю я без всякой уверенности.

Куда именно мне отправиться? И как убедить тех, кого я там встречу, спасти греков? Да и куда их девать? Их семьи, рабов, друзей и слуг поглотил голубой луч, бьющий из Дельф. Моя рука тянется к золотому медальону на шее, пальцы теребят активационный диск.

– Кстати, – замечает Чо Ли, – ваш квантово-телепортационный медальон не работает.

– Что?! – Я выскальзываю из-под ремней и повисаю в воздухе. – В каком смысле?

– Наш осмотр, проведенный в то время, когда вы раньше находились на корабле, показал, что диск, по сути, нефункционален, – сообщает штурман.

– Нечего мне голову морочить. Раньше вы сказали, что просто не можете скопировать его для себя, потому что он настроен на мою ДНК или что-то в этом роде.

Первичный интегратор Астиг/Че издает звук, удивительно похожий на смущенное человеческое покашливание.

– Да, существует некое… сообщение… между диском у вас на шее и вашими клетками и ДНК, доктор Хокенберри. Однако медальон сам по себе не имеет квантовых функций. Не он квитирует вас через пространство Калаби-Яу.

– Чушь собачья, – начинаю я, стараясь сдерживаться. Чтобы отсюда выбраться, мне еще нужно содействие моравеков и хамелеонья шкурка. – Я жепопал сюда, разве нет? Из вселенной Земли Илиона.

– Да, – говорит Чо Ли. – Попали. Без всякой помощи полого золотого медальона у вас на шее. Вот в чем загадка.

Из открытой двери лифтовой шахты появляется роквек с нарядом хамелеона. С виду – ничего особенного. Честно говоря, больше всего он напоминает мне полиэстеровый спортивный костюм, который я имел глупость завести в семидесятых, только на несколько размеров больше. Такой же дурацкий отложной воротник с острыми концами и зеленый блеск обезьяньей блевотины.

– Воротник растягивается и превращается в капюшон, – говорит Астиг/Че, словно прочитав мои мысли. – Наряд совершенно бесцветен. Зеленый оттенок – всего лишь стандартная настройка, чтобы ткань не терялась.

Я беру хамелеонью кожу, по наивности пытаюсь натянуть ее самостоятельно и через несколько мгновений уже кручусь вокруг своей оси в невесомости, цепляясь за тряпку, будто размахиваю знаменем.

Генерал Бех бен Ади вместе с рядовым хватают меня – они вроде бы знают, как упереться в консоль, чтобы не получить противодействие, равное действию по силе и противоположное по направлению, – бесцеремонно запихивают в костюм и пристегивают к одному из кресел при помощи ленты-липучки. Так я, по крайней мере, не улетаю.

Вытягиваю воротник и полностью закрываю голову капюшоном.

Это далеко не столь удобно, как нацепить Шлем Аида и сразу исчезнуть. Во-первых, в костюме ящерицы ужасно жарко. Во-вторых, нано-чего-то-там перед глазами не позволяет как следует сфокусировать зрение. Если смотреть сквозь такую штуку час, можно заработать адскую головную боль.

– Ну как? – спрашивает первичный интегратор Астиг/Че.

– Отлично, – вру я. – А меня видно?

– Да, – отвечает Астиг/Че, – но только на гравитационном радаре и в других диапазонах невидимого спектра. Визуально вы целиком слились с фоном – в данном случае с генералом Бех бен Ади. Те, к кому вы отправляетесь, будут пользоваться гравитационными радарами, приборами усовершенствованного тепловидения и тому подобной техникой?

Черт возьми, а откуда мне знать? Вслух я говорю:

– Есть одна загвоздка.

– Какая? Возможно, мы сумеем помочь, – озабоченно, почти участливо произносит первичный интегратор; моей жене очень нравился Джеймс Мейсон.

– Чтобы квитироваться, надо повернуть квит-медальон, – говорю я, гадая, насколько приглушенным звучит для них мой голос. Пот катится у меня по макушке, по щекам, по ребрам. – Я не могу этого сделать, не расстегивая костюма и…

– Хамелеоновый костюм сшит очень свободно, – перебивает генерал; судя по голосу, он меня недолюбливает. – Просуньте руку внутрь костюма. Даже обе руки, если хотите.

– А, ясно.

Я вытаскиваю правую руку из рукава и, считая, что разговор окончен, квант-телепортируюсь с «Королевы Маб».

«Еще как работает!» – хочется крикнуть мне, когда я оказываюсь в той точке пространства-времени, которую вообразил. Но тут я вспоминаю, что надо было попросить у моравеков оружие. А еще – воды и пищи. Ну и наверное, непробиваемые доспехи.

Однако сейчас мне лучше ничего не кричать.

Я материализовался в Великом чертоге собраний на Олимпе, и такое впечатление, что здесь все боги – за исключением Геры. Ее невысокий трон обвит черной траурной лентой. Зевс – футов пятьдесят высотой – восседает на своем золотом троне.

Все остальные, похоже, в сборе. Столько бессмертных я не видел даже на последнем большом совете, куда завалился в несравненно более удобном Шлеме Аида. Многие лица мне вообще незнакомы – и это после десятка лет ежедневных отчетов. Тут сотни и сотни богов – может быть, больше тысячи.

И все молчат. Ждут, когда Зевс к ним обратится.

Стараясь дышать потише и не грохнуться в обморок от удушливой жары в треклятом костюме, надеясь, что никто из небожителей не пользуется гравитационным радаром или усиленным негативным тепловидением, я замираю почти бок о бок с толпой богов, фурий, нимф, эриний и полубогов в ожидании, что скажет Зевс.

74

Еще до того, как пролезть в дыру на корпусе погибшего судна, Харман в целом понимал, что это такое. Протеиновые пакеты данных в его теле хранили тысячи справок о тысячах типов кораблей за десять тысяч лет человеческой истории. Он не мог подобрать полное соответствие, видя лишь искореженный нос и рваные листы эластичного, невидимого для гидролокаторов материала, однако был практически уверен, что попал на подводную лодку одного из последних столетий Потерянной Эпохи – вероятно, после рубикона, но до появления постлюдей. Времен Деменции.

Он прошел по слегка наклонному коридору, дыша через осмотическую маску, хотя пока еще находился в сухой части судна, и окончательно убедился, что это субмарина.

Харман стоял в помещении, стены которого отклонялись от вертикали всего лишь на десять градусов, однако столкновение с океаническим дном всего в двухстах футах ниже поверхности – задолго до того, как тут появилась Атлантическая Брешь, – покорежило металл и сбросило со стоек с полдюжины длинных контейнеров. Харман видел, что пистолет ему не потребуется. Внутри не было ничего живого. Он прижал пистолет к полосе-липучке у правого бедра и прикрыл его, слегка оттянув термоскин, словно убрал в кобуру, какие видел в библиотечных книгах Таджа.

Затем он положил правую ладонь на закругленный край одного из упавших контейнеров, гадая, сработает ли функция поиска данных через молекулярные перчатки термоскина.

Функция сработала.

Харман стоял в торпедном отсеке боевой субмарины класса «Мохаммед». Искусственный интеллект системы наведения данной конкретной «торпеды» (до этой миллисекунды Харман ни разу не сталкивался с понятием и словом «торпеда») угас два с лишним тысячелетия назад, однако остаточной памяти мертвых микросхем хватило, чтобы сообщить Харману, что в нескольких дюймах под его ладонью покоится ядерная боеголовка тридцатичетырехтысячефунтовой суперкавитирующей высокоскоростной самонаводящейся торпеды. Эта конкретная боеголовка (еще одно новое слово) имела мощность всего четыреста семьдесят пять килотонн, что соответствует девятистам пятидесяти миллионам фунтов тротила. Взрыв шарика величиной с жемчужину в нескольких дюймах под его ладонью за миллионную долю секунды создаст температуру в десятки миллионов градусов. Харман почти ощутил смертоносные нейтронные и гамма-лучи, затаившиеся внутри, словно незримые мурены, готовые вырваться на все четыре стороны со скоростью света, чтобы убивать и поражать каждую клетку человеческих тканей на своем пути, проходя сквозь них, как пули сквозь масло.

Он отдернул руку и вытер ее о бедро, как будто испачкался чем-то мерзким.

Вся подлодка представляла собой орудие для убийства людей. Короткое знакомство с умершим ИИ дало понять, что торпедные боеголовки были почти несущественны для настоящей миссии машины и команды. Но чтобы узнать, в чем состояла эта миссия, надо было покинуть торпедный отсек, пройти по наклонной палубе через кают-компанию и столовую, подняться по лестнице, миновать гидроакустическую рубку и помещение связи, а оттуда по еще одной лестнице подняться в центр управления.

Однако все, начиная с дальней половины торпедного отсека, было под водой.

В свете нагрудных фонарей Харман видел северную стену Атлантики футах в пятнадцати впереди. Субмарина много столетий лежала на подводном хребте в двухстах футах ниже уровня моря, целиком заполненная водой, покуда неведомая сила, создавшая Брешь, не вытянула океан из носовых отсеков, однако от бесчисленного множества подводных существ, живших здесь веками, не осталось даже сухой ракушки. Не было и следа человеческих костей или других останков команды. Силовое поле, разрезавшее Атлантику, физически не рассекло ни умную сталь обшивки, ни металлическую конструкцию – лучи нашарили в месте стыка плотную, неповрежденную палубу, – и все же Харман видел четкий овал океана внутри корпуса. Северная стена силового поля Бреши удерживала воду на всем открытом пространстве, но если шагнуть дальше…. Он мог вообразить давление на глубине двухсот футов и видел стену темноты впереди. Лучи прожекторов отражались от нее, как от потемневшей, но все же зеркальной поверхности.

Внезапно накатил тошнотворный ужас. Харману пришлось ухватиться за ненавистную торпеду, чтобы не рухнуть на ржавые плиты палубы. Ему хотелось сбежать с этого древнего боевого корабля на воздух и свет, сорвать осмотическую маску и блевать, чтобы очиститься от яда, наполнившего тело и разум.

Хотя он опирался на простую торпеду, предназначенную для уничтожения других кораблей, максимум портов, – тем не менее ее мощность втрое превышала мощность бомбы, сброшенной на Хиросиму (еще одно слово и образ только что вошли в его потрясенный рассудок), и могла уничтожить все на площади сто квадратных миль.

Харман, всегда умевший точно оценивать на глаз расстояния и размеры – даже в эпоху, не требовавшую подобных навыков, – мысленно начертил квадрат десять на десять миль в сердце Парижского Кратера или с центром мишени в Ардис-холле. В Ардисе взрыв не только за микросекунду испарил бы дом и новые постройки, но и смел бы с трудом возведенные укрепления, прокатился бы огненным шаром до факс-павильона в миле с четвертью менее чем секундой позже, превратил бы в пар реку у подножия холмов, испепелил бы лес и расширяющимся кругом разрушил бы все дальше Тощей скалы, на которой Харман в туринской пелене мельком видел Аду и остальных.

Запоздало активировав дремлющий биомониторинг организма, Харман получил сообщение, которого боялся. Торпедный отсек наполняла остаточная радиация. Уровень утечек из поврежденных боеголовок уже давно должен был стать ниже смертельной дозы, однако в процессе они наверняка облучили весь нос подлодки.

Но нет, сенсоры утверждали, что ближе к корме радиация гораздо выше, а именно туда ему требовалось пойти, чтобы больше узнать про эту машину смерти. Возможно, термоядерный реактор понемногу протекал все эти века. Впереди ждал радиоактивный ад.

Харман достаточно разобрался в собственных биометрических функциях, чтобы знать, как можно пообщаться с внутренним наблюдателем. И он задал самый простой вопрос: «Может ли термоскин полностью защитить меня от вредного излучения?»

Ответ пришел в виде внутреннего голоса и был лаконичен: «Нет».

Идти вперед было безумием. И ему не хватало банальной храбрости пробираться сквозь черную стену воды в радиоактивный водоворот, через затопленную часть торпедного отсека, холод и мрак столовой и кают-компании, где древние счетчики Гейгера просто взбесились бы, опять наверх и вниз по коридору мимо гидроакустической рубки и помещения системы связи, а потом еще по одной лестнице… Невыносимо было даже представить этот убивающий клетки путь до затопленного центра управления.

Безумием было оставаться в этой гнусной подлодке, а уж тем более углубляться в нее. Идти дальше – значит погубить себя и ту надежду, которую он несет человеческому роду. Он не вернется к Аде, к ребенку, которому в это ужасное и опасное время нужен отец. Идти дальше – значит погубить всякое будущее.

И все-таки он должен был узнать. Квантовые остатки ИскИна торпедной боеголовки сообщили ровно столько, что теперь Харман просто не мог обойтись без ответа на свой единственный страшный вопрос. И он двинулся вперед, медленно, шаг за шагом.

Впервые за трое суток в Атлантической Бреши он протиснулся через силовую стену. Это было полупроницаемое поле, как на орбитальном острове Просперо. Теперь Харман знал, что значит слово «полупроницаемое»: мембрана пропускала людей старого образца и постлюдей, оставаясь непроницаемой для всего остального. Только на сей раз он шагнул из воздуха и тепла в холод, мрак и чудовищное давление.

Как и рассчитывал Харман, термокостюм защитил его от действия глубины, пусть и не от радиации. Он не стал даже вызывать данные о принципах действия термоскина. Ему было не важно, как именно костюм противодействует давлению. Противодействует, и ладно.

Нагрудные фонари автоматически усилили яркость, чтобы пробить бликующую мутную воду.

Затопленные отсеки настолько же густо кишели жизнью, насколько стерильна была верхняя половина торпедного отделения. Поселившиеся здесь организмы не только не вымерли в условиях жесткой радиации, но даже откормились и процветали. Все металлические поверхности скрывались под слоями мутировавших коралловых наростов и фосфоресцирующей серовато-голубой, зеленой и розовой живой материи; ее тонкие щупальца и кружевные оборки слабо колыхались. Крабовидные существа разбегались от света. Из люка в кормовой части торпедного отсека высунулся кроваво-красный угорь и тут же втянул голову обратно; в темноте остались только ряды острых зубов. Харман, протискиваясь в люк, старался держаться дальше от угря.

Мертвый искусственный интеллект боеголовки дал ему общее понятие об устройстве судна и расположении центра управления, однако лестницы к столовой и кают-компании на месте не оказалось. Бо́льшая часть подлодки была сделана из суперсплавов, которые продержатся еще две тысячи лет даже под водой, однако лестница («трап», подсказала новая протеиновая память) давно проржавела и рассыпалась.

Запустив пальцы в ил и качающиеся веера водорослей по обе стороны наклонной лестничной шахты, надеясь не угодить ими в рот очередному угрю, Харман с трудом двинулся вверх сквозь густой зеленый суп. Частички радиоактивного мусора и живности липли к термоскину, маске и очкам, которые приходилось то и дело протирать. Добравшись до уровня кают-компании, Харман был близок к гипервентиляции. Он по опыту знал, что дыхательная маска будет исправно поставлять ему чистый кислород, но от мысли о давлении на каждый квадратный сантиметр тела хотелось съежиться. Он без обращения к банкам памяти понимал, что термоскин защитит его и от холода, и от давления, как защищал в космическом вакууме… только вакуум был гораздочище.

«Вдруг слизь на моих очках была когда-то частью мужчин и женщин, служивших на этой лодке?»

Он гнал такие мысли, не только мерзкие, но и нелепые. Если команда пошла ко дну вместе с лодкой, вечно голодные обитатели океана за несколько лет объели мясо с костей, а немногим позже уничтожили и сами кости.

«Да, но все-таки…»

Харман сосредоточился на том, чтобы пробираться через сломанные койки. Из схемы в уцелевших молекулах памяти боеголовки он знал, что здесь располагалось спальное помещение для людей, теперь оно больше напоминало заросший склеп; полки, покрытые серыми грибами, служили пристанищем мутантным крабам и боящимся света угрям, а не гниющим телам Монтекки и Капулетти.

«Надо бы прочесть больше из этого самого Шекспира. Уж очень много в пакетах памяти связано с его мыслями и текстами», – думал Харман, раздвигая слизистые сталагмиты и заплывая в бывшую столовую. Останки длинного обеденного стола почему-то напомнили ему место людоедского пиршества Калибана на орбитальном острове Просперо – возможно, из-за мутантных грибов и моллюсков, которые приобрели здесь кроваво-розовый оттенок.

В дальнем конце розовой пещеры, как знал Харман, начиналась вертикальная лестница в помещение системы связи, которое ему предстояло миновать, прежде чем через гидроакустическую рубку попасть в центр управления.

Лестницы не было. Узкий вертикальный коридор зарос зелено-синими водорослями. Харману представился Парижский Кратер, превращенный, по словам Даэмана, в гнездо из голубого льда.

Но эту сеть сплела земная океанская жизнь, пусть даже мутантная, и Харман принялся рвать ее, выдергивая столетние заросли большими пучками и жалея, что не захватил с собой топор. В этой вязкой массе нельзя было разглядеть собственных рук. Что-то длинное и юркое – еще один угорь? Какая-то морская змея? – скользнуло по телу и пропало внизу. Харман продолжал разгребать комья радиоактивной слизи, пробираясь в кромешной темноте.

Казалось, он рождается заново, но на сей раз в гораздо более кошмарный мир.

В пылу сражения с водорослями Харман даже сразу не заметил, как очутился в рубке системы связи. Вокруг колыхались зеленые щупальца, а вода была так замусорена, что блики от нагрудных фонарей слепили глаза. Он лежал в первобытной слизи, не в силах двигаться дальше.

Вспомнив, что с каждой секундой вероятность умереть от облучения растет, он встал на колени, сорвал со спины и плеч пучки водорослей, поднялся и побрел дальше.

Рубка связи была еще жива.

Осознав это, Харман окаменел. Функции в его теле, с которыми он даже не успел еще ознакомиться, засекли пульсирующую готовность приборов, упрятанных под живым зеленовато-сизым ковром, – готовность передавать информацию, общаться… Не с ним. Коммуникационные ИскИны не заметили Хармана, их способность взаимодействовать с людьми умерла давным-давно вместе с квантовым сердцем компьютеров.

И все же они желали общаться скем-нибудь, а главное – получать приказы.

Зная, что не получит здесь ответа на главный вопрос, Харман полупрошел-полупроплыл через покрытую слизистой коркой гидроакустическую рубку. Почему протеиновая память желала называть это помещение «рубкой», он не знал и знать не хотел.

Если бы Харман когда-нибудь думал о субмаринах (чего ни разу не случалось), он бы, наверное, догадался, что такие лодки строились для движения под водой, – он знал, что искусственный интеллект боеголовки предпочитает слово «лодка», а не «корабль», – и такие подводные лодки должны быть разделены герметичными люками на множество маленьких отсеков. На этой подлодке все было иначе. Просторные помещения не были изолированы одно от другого. Когда вода хлынула внутрь, люди не задыхались медленно под потолком каюты, а погибли за считаные секунды. Почти как если бы экипаж лодки предпочел мгновенную смерть в большом пространстве долгой агонии в маленьком.

Наконец, осознав, что находится в середине центра управления, Харман перестал плыть и опустился ногами на палубу.

Здесь было гораздо меньше растительности, кое-где поблескивал металл. Сверившись с примитивной схемой, взятой из ИскИна боеголовки, Харман обнаружил пульты запуска торпед и другого оружия – вертикальные металлические колонны, которые прежде проецировали мириады голографических виртуальных элементов управления. Харман обошел помещение, прикасаясь ладонью в термоскине к металлу и пластику, собирая информацию из встроенных в материал умерших квантовых мозгов.

Он не нашел ни кресла, ни сиденья, ни трона для капитана. Видимо, тот просто стоял перед пультом управления, отображавшим состояние и работу многочисленных систем корабля на виртуальных, а при повреждении соответствующей системы – на жидкокристаллических панелях.

Харман провел рукой в зеленоватом сумраке и вообразил, как гидроакустическая панель возникает…здесь. Тактические дисплеи слева… там. В нескольких ярдах за его спиной торчали серые поганки-табуреты, с которых члены команды следили за беспрестанно меняющимися показаниями виртуальных приборов, балластом и дифферентом лодки, радарами, эхолотами, GPS, дронами, управляли готовностью и запуском торпед, физически поворачивали маховики горизонтальных рулей…

Харман отдернул руку: незачем забивать себе голову лишними подробностями. Ему надо было знать только….

Здесь.

Сразу за капитанским постом стоял черный металлический монолит. Ни единой ракушки или коралла не наросло на его поверхности, не было даже слизи. Чернота не отражала свет фонарей, поэтому Харман до сих пор его не увидел.

Это был главный искусственный интеллект подлодки, созданный таким образом, чтобы сотней различных способов общаться с командой и капитаном. Харман знал, что квантовый компьютер даже той эпохи, даже мертвый уже более двух тысячелетий, если он сохранил хотя бы один процент работоспособности, будет живее почти любого живого существа на планете. Квантовый искусственный разум очень стоек.

У Хармана не было кодов доступа к центральным банкам ИскИна, возможно, не было даже языка, чтобы в них разобраться, но это не имело значения. Функции наногенетически запрограммировали в его ДНК много позже смерти машины. Она ничего не могла от него утаить.

И эта мысль ужасала.

Его тянуло на волю из подводного склепа, подальше от радиации, которая пронизывала кожу, мозг, яйца, кишки и глазные яблоки, пока он стоял, парализованный нерешительностью.

«Но я должен узнать».

Он приложил ладонь к черной поверхности монолита.

Субмарина носила название «Меч Аллаха». Она покинула порт…

Харман пропустил журнальные записи, даты, причины древней войны. Он выяснил только, что она действительно произошла еще до рубикона, в годы Деменции, когда Глобальный Халифат доживал свой век, демократии Запада и Европы умерли, а Новый Европейский Союз превратился в марионеточные вассальные государства, задыхающиеся под гнетом ханства…

Все это не имело значения. Значение имело лишь то, что скрывалось в брюхе субмарины, такое же реальное, как младенец в животе его жены Ады.

Харман в ускоренной перемотке прослушал последние слова двадцати шести членов команды. Вооруженная баллистическими ракетами подлодка класса «Мохаммед» была автоматизирована настолько, что ею могло управлять всего восемь человек, однако добровольцев было так много, что в последний рейс взяли двадцать шесть Избранных.

Все они были мужчины. Все – фанатики. Все перед смертью вручили свои души Аллаху. Насколько понял Харман, субмарину атаковали подводные, надводные, воздушные и космические корабли ханства. Эти люди знали, что им осталось жить несколько минут, затем Земля будет полностью уничтожена.

Капитан отдал приказ о пуске. Главный ИскИн получил этот приказ и передал дальше.

Почему ракеты не взлетели? Харман обыскал все квантовые потроха искусственного интеллекта, но так и не докопался до причины. Голосовая команда отдана. Все четыре набора физических тумблеров повернуты. Координаты целей подтверждены и переданы дальше. Последовательность пуска ракет установлена. Виртуальные и физические переключатели замкнуты. Гидравлика поочередно открыла все до единого массивные люки. Лишь тонкий купол голубого стекловолокна разделял океанскую толщу и пусковые шахты, наполненные азотом, чтобы вода не хлынула внутрь раньше времени. Разряд в две с половиной тысяч вольт – и генераторы азота выбросили бы сорок восемь ракет. Давление газа меньше чем за секунду достигло бы восьмидесяти шести тысяч футов на квадратный дюйм, и ракеты понеслись бы вверх в собственных пузырях азота, чтобы вылететь из моря как пробка из бутылки. При соприкосновении с воздухом воспламенилось бы твердое ракетное топливо. Имелись также дублирующие (и дублирующие к дублирующим) системы пуска и зажигания. Ракеты с ревом рванули бы к целям. Все индикаторы запуска светились красным. В каждой из сорока восьми шахт в тяжелом чреве «Меча Аллаха» сигналы «ОЖИДАНИЕ» сменились на «НАВЕДЕНИЕ», потом на «ЗАПУСК» и «ЗАПУСК ВЫПОЛНЕН УСПЕШНО».

Однако ракеты по-прежнему оставались в шахтах. Мертвый и разлагающийся ИскИн это знал; его досада и нечто вроде легкого стыда передавалось от него в человеческую ладонь.

Сердце у Хармана стучало так сильно, а сам он дышал так судорожно, что маска, дабы избежать гипервентиляции, снизила поступление кислорода.

Сорок восемь ракет. Сорок восемь боеголовок. Все разделяющиеся, каждая содержит шестнадцать отдельных аппаратов для повторного входа в атмосферу. Фактически семьсот шестьдесят восемь боеголовок – на взводе, без предохранителей, готовых взлететь, нацеленных на семьсот шестьдесят восемь оставшихся городов мира, древних памятников и уменьшающихся центров сосредоточения тех, кто пережил рубикон.

Но не обычных термоядерных боеголовок, как в торпедах «Меча Аллаха».

Каждая из семисот шестидесяти восьми фактических боеголовок на борту субмарины содержала в себе тщательно упакованную черную дыру. Самое совершенное оружие человечества и Глобального Халифата на тот момент. «Идеальное чистящее средство», – подумал Харман не то со смехом, не то с рыданием.

Сами по себе черные дыры были маленькие. Немногим больше того, что один из членов команды в своей полной религиозного пыла прощальной речи назвал «футбольным мячом, который я в детстве гонял на руинах Карачи». Однако, выпущенные из контейнеров и сброшенные на цель, они произвели бы куда большие разрушения, чем обычные термоядерные бомбы.

Черная дыра ушла бы в землю, оставив дыру размером с футбольный мяч в центре пораженного города. Однако через секунду после разрушения защитной оболочки она породила бы направленный внутрь плазменный взрыв тысячекратно хуже термоядерного и продолжила бы вгрызаться в планету, превращая почву, камень, воду и магму на своем пути в облако пара и плазмы, а заодно засасывая людей, постройки, машины, деревья, молекулярную структуру города и его окрестностей площадью в сотни квадратных миль.

Черная дыра, пробившая километровую дыру в центре Парижского Кратера, была диаметром меньше миллиметра и нестабильна – она поглотила сама себя, не дойдя до земного ядра. Теперь Харман знал, что из-за этого неудачного древнего эксперимента погибли одиннадцать миллионов.

Эти черные дыры не должны были себя поглотить. Они должны были прыгать, как мячики для пинг-понга, через планету, в атмосферу и обратно – семьсот шестьдесят восемь шаров, окутанных плазмой и ионизирующим излучением, прошивали бы кору, мантию и ядро снова и снова, месяцами, годами, пока не упокоились бы в центре доброй старой Земли и не начали поедать ее изнутри.

Двадцать шесть членов команды, которых прослушал Харман, на разные голоса прославляли такой исход своей миссии. Они все встретятся в райских кущах. Хвала Аллаху!

Еще одну нескончаемую минуту Харман заставлял себя не отдергивать руку от черного монолита, думая только об одном: как бы не сблевать в маску. ИскИн наверняка содержал инструкции, как обезвредить активированные черные дыры.

Защитное поле внутри боеголовок было очень мощное, рассчитанное на много веков.

Оно продержалось больше двух с половиной тысячелетий, однако было очень нестабильным. Как только высвободится одна черная дыра, вырвутся остальные. И не важно, откуда они начнут свой путь к ядру Земли – из мест, куда были нацелены, или из Атлантической Бреши. Исход будет одинаков.

Искусственный интеллект не знал ни одного способа обезвредить боеголовки. Сингулярности просуществовали двести пятьдесят раз по Пять Двадцаток, и в мире людей старого образца, чьим наивысшим техническим достижением был арбалет, никто не сумел бы восстановить поля-оболочки.

Харман отдернул руку.

Позднее он не мог вспомнить, как выбрался из затопленной субмарины, как, шатаясь, прошел по сухому торпедному отсеку и выбрался через пробоину в обшивке на залитую солнцем полосу грязи в Атлантической Бреши.

Зато он помнил, как сдернул капюшон с маской, рухнул на четвереньки и блевал несколько долгих минут. А когда в желудке ничего не осталось (питательные батончики были очень калорийны, но быстро растворялись), еще долго мучился рвотными позывами.

Он так ослаб, что не мог даже стоять на четвереньках, поэтому кое-как отполз от блевотины, упал на землю, перекатился на спину и стал смотреть на длинную синюю полоску неба. Бледные, но уже отчетливые кольца вращались, пересекаясь между собой, словно стрелки некоего гнусного часового механизма, отсчитывающего часы, дни, месяцы или годы до того, как разрушится силовое поле боеголовок в нескольких ярдах от Хармана.

Он понимал, что надо уходить от радиоактивного корпуса – ползти на запад, если потребуется, – однако не находил в себе душевных сил.

Через какое-то время – видимо, прошли часы, потому что небо уже начало темнеть, – Харман активировал биометрическую функцию.

Как он и подозревал, доза радиации оказалась смертельной. Слабость и головокружение будут только усиливаться, сухие рвотные позывы скоро возобновятся. Подкожное кровоизлияние уже началось. В течение следующих часов клетки кишечника будут отслаиваться миллионами (процесс уже идет). Потом начнется кровавый понос – сначала эпизодический, затем безостановочный, – пока он буквально не высрет свои кишки. После этого кровотечение станет по большей части внутренним, стенки клеток окончательно разрушатся, все системы организма откажут.

Все это он будет чувствовать и ясно сознавать. Через день у него не останется сил передвигаться в промежутках между приступами поноса и рвоты. Он будет лежать на дне Атлантической Бреши, иногда содрогаясь от непроизвольных судорог, и даже не сможет смотреть на синее небо и звезды – биомониторы уже сообщили о порожденных радиацией катарактах, растущих на обоих глазах.

Харман невольно улыбнулся. Так вот почему всезнающие Просперо и Мойра дали ему питательных батончиков всего на несколько дней! Они знали, что ему и столько не понадобится.

«Но почему? Зачем было делать из меня Прометея человеческой расы со всеми этими функциями, всем этим знанием, подарить мне надежду, что я передам полученное Аде и всему моему роду, – и отправить меня умирать в одиночестве… вот так?»

Харман по-прежнему был в ясном сознании и понимал, что миллиарды людей, не более избранных, чем он, в последние часы и минуты перед смертью устремляли такие же мысли к молчащим небесам.

И он знал, что может сам ответить на свой вопрос. Прометей похитил у богов огонь. Адам и Ева вкусили в райском саду плод познания. Все древние мифы пересказывали версии одной и той же истории, обнажали одну ужасную правду: «Укради огонь и знание у богов – и ты станешь чуть повыше животных, от которых произошел, но будешь по-прежнему бесконечно ниже любого настоящего Бога».

Сейчас Харман отдал бы все, чтобы избавиться от последних личных и религиозных заявлений, оставленных двадцатью шестью безумцами из команды «Меча Аллаха». В их бесстрастных прощальных речах он ощущал всю тяжесть бремени, которое хотел донести до Ады, Даэмана, Ханны, своих друзей, до всего человеческого рода.

Он понял, что события прошлого года: туринские пелены с историей Троянской войны (шуточный подарок старому человечеству от Просперо, переданный через Одиссея и Сейви), их безрассудные путешествия, смертельное представление на орбитальном острове э-кольца, спасение оттуда, то, что жители Ардиса начали делать оружие, строить зачаточное общество, зарождение политики и даже какого-то подобия религиозных представлений…

Все это вновь сделало их людьми.

После четырнадцати с лишним веков комы и ледяного безразличия на Землю вернулась человеческая раса.

Их с Адой ребенок станет полноценным человеком – возможно, первым настоящим человеком после столетий удобного застоя под присмотром ложных богов-постлюдей. На каждом шагу его будут ждать опасности и даже смерть, ему придется изобретать новое, налаживать связи с другими людьми, просто чтобы уцелеть, невзирая на войниксов, калибанов, самого Калибана и Сетебоса…

Это будет интересно. И страшно. А главное – это будетпо-настоящему.

И в конце концов приведет – может привести – назад к «Мечу Аллаха».

Харман перекатился на бок, и его снова стошнило. На сей раз – в основном кровью и слизью.

Так быстро? Не ждал…

Харман зажмурился от боли – разнообразных болей, но больше всего от боли нового понимания – и ощупал правый бок. Пистолет был на месте.

Он отклеил оружие от липучей ленты, другой рукой передернул затвор, как показывала Мойра, щелкнул предохранителем и приставил дуло к виску.

75

Демогоргон заслоняет собой половину пылающего небосвода. Асия, Пантея и неразговорчивая Иона по-прежнему испуганно закрывают голову. Склоны гор, утесов и вулканов заполняют исполинские неясные тени: титаны, Часы, чудовищные упряжные животные, просто чудовища, гигантские сороконожки – родственники Целителя, кошмарные возницы. Титаны занимают места, словно присяжные во время суда на ступенях греческого храма. Сквозь очки термокостюма Ахиллес видит все происходящее и почти жалеет, что видит.

Чудовища Тартара слишком чудовищны, титаны слишком косматы и слишком титанического роста, на возниц и существ, которых Демогоргон назвал Часами, почти невозможно смотреть. Как-то Ахиллес одним ударом меча рассек троянцу живот и грудь; из разрубленных ребер на него уставился крохотный гомункул и как будто даже моргнул голубыми глазками. Единственный раз в жизни быстроногого стошнило на поле боя. Так вот на этих тварей смотреть было так же трудно.

В то время как Демогоргон ожидает, когда кошмарные присяжные соберутся и рассядутся по местам, Гефест вытягивает из дурацкого пузыря на своей голове тонкий шнур и подключает его другим концом к капюшону Ахиллеса.

– Так слышно? – спрашивает увечный бог-карлик. – У нас на разговор всего несколько минут.

– Я-то слышу, а Демогоргон? Раньше у него получалось.

– Нет, это прямая линия. Демогоргон много чего умеет, но он не Дж. Эдгар Гувер[66].

– Кто?

– Не важно. Послушай, сын Пелея, нужно согласовать, что мы скажем Демогоргону и великанской братии. От этого многое зависит.

– Не называй меня так! – рычит Ахиллес, и его глаза вспыхивают огнем, от которого столбенели противники.

Даже бог Гефест отступает на шаг, натянув коммуникационный провод.

– Как тебя не называть?

– Сыном Пелея. Не желаю больше слышать этого имени.

Бог ремесел поднимает руки в тяжелых перчатках ладонями наружу:

– Ладно. Но поговорить надо все равно. У нас всего минута-две до того, как начнется этот суд кенгуру[67].

– Что такое кенгуру?

Ахиллеса раздражает уклончивость бога-недомерка. Быстроногий мужеубийца по-прежнему держит в руке клинок и сильно подозревает, что убить так называемого бессмертного легко – достаточно рассечь металлическое одеяние бородатого идиота и, отступив назад, наблюдать, как бог огня задохнется насмерть в кислотной атмосфере. С другой стороны, Гефест – олимпиец даже вдали от целебных баков, управляемых большой букашкой. Так что, возможно, наглый бородатый калека будет, как сам Ахиллес, просто кашлять и корчиться от боли целую вечность, покуда его не слопает какая-нибудь из океанид. Ахиллесу очень хочется проверить.

Он пересиливает это желание.

– Не важно, – отвечает Гефест. – Что ты скажешь Демогоргону? Или поручишь говорить мне?

– Нет.

– Ну тогда надо заранее договориться. О чем ты еще попросишь титанов и Демогоргона, кроме как убить Зевса?

– Я не собираюсь об этом просить, – твердо отвечает Ахиллес.

Бородатый карлик изумленно таращит глаза за стеклами шлема:

– Разве? Я думал, мы здесь как раз за этим.

– Зевса я убью сам, – говорит Ахиллес. – И скормлю его печень Аргусу, псу Одиссея.

Гефест вздыхает:

– Хорошо. Но для того чтобы я сел на олимпийский трон – а эту сделку ты мне обещал, и Никта на нее согласилась, – необходимо вмешательство Демогоргона. А Демогоргон безумен.

– Безумен? – переспрашивает Ахиллес.

Чудовищные тени в основном уже расселись по местам среди хребтов, шлаковых конусов и лавовых потоков.

– Слышал, как он тут распространялся о верховном Боге? – спрашивает Гефест.

– Если это не про Зевса, тогда я не знаю, о ком речь.

– Демогоргон имеет в виду единого верховного бога всей вселенной. – И без того скрипучий голос Гефеста по прямой линии хрипит еще сильнее. – Бога с большой буквы, притом что других богов вообще нет.

– Чушь какая-то, – говорит Ахиллес.

– Да, – соглашается бог огня. – Вот почему племя Демогоргона заточило его в Тартаре.

– Племя? – недоверчиво повторяет Ахиллес. – Хочешь сказать, он такой не один?

– Само собой. Никто не появляется на свет в единственном экземпляре. Даже ты мог бы это знать. Этот Демогоргон безумен, как троянская сортирная крыса. Он поклоняется какому-то единому всемогущему Богу с большой буквы, которого иногда называет «Тихим».

– Тихим? – Ахиллес пытается вообразить безмолвного бога. О таком он точно никогда не слышал.

– Да! – рычит Гефест в микрофон своего шлема. – Только этот самый «Тихий» – вовсе не единый и всемогущий Бог с большой буквы, а лишь одно из Его проявлений… «Его» тоже с большой буквы.

– Хватит про большие буквы, – говорит Ахиллес. – Выходит, ваш Демогоргон все-таки верит не в одного-единственного бога.

– Да нет же, – настаивает бог огня и ремесел. – Этот великий Бог имеет множество ликов, или аватар, или форм, примерно как Зевс, когда тот хочет отыметь смертную женщину. Помнишь, однажды он превратился в лебедя…

– И каким боком это связано со слушанием, которое начнетсячерез полминуты, твою мать? – рявкает Ахиллес в усилитель термокостюма.

Гефест закрывает ладонями стеклянный пузырь там, где должны быть уши.

– Тише ты! – шипит он по связи. – Послушай, это главное, что нужно учесть, если мы хотим, чтобы Демогоргон выпустил отсюда титанов и прочих и чтобы они атаковали Зевса, стерли в порошок нынешних олимпийцев и провозгласили меня новым царем Олимпа.

– Ты только что сказал, что Демогоргон сам здесь пленник.

– Да. Однако Никта – Ночь – открыла бран-дыру между Олимпом и Тартаром. Мы еще можем вернуться, если дыра не сомкнется до того, как начнется это чертово слушание, сельская сходка, разбирательство, или как его там. К тому же, насколько мне известно, Демогоргон может выбраться отсюда, когда пожелает.

– Какая же это тюрьма, если ее можно покинуть когда захочешь? – Ахиллесу начинает казаться, что безумен здесь именно бородатый бог-карлик.

– Ты должен кое-что узнать о расе Демогоргона, – произносит голова-пузырь на теле из блестящих шаров. – То немногое, что о ней вообще известно. Демогоргон заточил сам себя, потому что ему так велели. Он может квант-телепортироваться куда угодно когда угодно… если сочтет повод достаточно веским. Надо убедить его, что случай именно такой.

– Но у нас есть бран-дыра, – говорит Ахиллес. – А что с этого получит Никта? В доме Одиссея, до того как я разбудил Зевса, ты сказал, что Ночь откроет дыру, и я тебе поверил. Но почему? Что ей это даст?

– Выживание, – говорит Гефест и оглядывается по сторонам.

Все чудовища вроде в сборе. Суд начался. Все ждут речи Демогоргона.

– Что значит «выживание»? – шипит мужеубийца в микрофон. – Ты говорил, Никта – единственная богиня, которой боится Зевс. Ее и клятых Судеб. Он ничего не может с ней сделать.

Прозрачный пузырь поворачивается из стороны в сторону – Гефест мотает головой.

– Не Зевс. Просперо, Сикоракса и… люди… существа, которые помогли создать Зевса, меня, остальных богов и даже титанов. Я не о том, что Уран-Небо спарился с Землей-Геей, а о том, что было раньше.

Ахиллес пытается уложить в голове мысль, что богов и титанов создал кто-то другой, не Земля и не Ночь. У него не получается.

– Они на десять лет заточили существо по имени Сетебос на Марсе и на Земле Илиона, – продолжает Гефест.

– Кто? – Ахиллес совершенно сбит с толку. – Какой Сетебос? И какое отношение это имеет к тому, что мы скажем Демогоргону через минуту?

– Ахиллес, ты достаточно сведущ в нашей истории. Ты знаешь, как Зевс и другие младшие олимпийцы победили его отца Крона и остальных титанов, хотя и уступали им в силе?

– Знаю! – Ахиллес вновь чувствует себя ребенком на уроке у кентавра Хирона. – Зевс победил в войне богов и титанов, призвав на помощь ужасных созданий, против которых титаны были бессильны.

– И какое самое ужасное из этих ужасных созданий? – вопрошает бородатый бог-недомерок по интеркому с такой учительской интонацией, что Ахиллесу хочется убить его на месте.

– Гекатонхейр, – отвечает он, собрав остатки терпения; Демогоргон заговорит в любую секунду, а весь этот треп не дает Ахиллесу ни малейшего намека, как изложить свою просьбу. – Страшное многорукое существо, которого вы, боги, зовете Бриареем, а древние люди именовали Эгеоном.

– Тот, кого называют Бриареем и Эгеоном, на самом деле носит имя Сетебос, – шипит Гефест. – Десять лет он кормился вашей жалкой человеческой войной между троянцами и ахейцами. А теперь он опять на воле, и квантовые основы всей Солнечной системы под угрозой. Никта опасается, что они уничтожат не только собственную Землю, но и новый Марс и все принадлежащее ей темное измерение. Бран-дыры соединяют все. Они – Сикоракса, Сетебос, Просперо и остальная их братия – слишком много себе позволяют. Судьбы предсказывают полное квантовое разрушение всего, если кто-нибудь или что-нибудь не вмешается. Поэтому Ночь предпочтет увидеть на троне Олимпа меня, малорослого калеку, лишь бы мир уцелел.

Поскольку Ахиллес ни хрена не понимает в услышанном, он хранит молчание.

Демогоргон прочищает несуществующее горло, призывая толпу к порядку. Титаны, Часы, возницы, целители, прочие уродливые тени затихают.

– А лучшая новость, – Гефест понижает голос до шепота, словно гигантская бесформенная масса под покровом способна услышать его даже по прямому проводу, – Демогоргон и его бог Тихий едят Сетебосов на закуску.

– Это не Демогоргон здесь сумасшедший, – шепчет в ответ Ахиллес. – Это ты безумен, как троянская сортирная крыса.

– И все-таки ты позволишь мне говорить за нас обоих? – с жаром шепчет Гефест.

– Да, – говорит Ахиллес, – но если скажешь что-нибудь, с чем я не согласен, я порублю твой милый костюмчик на железные шарики, потом отрежу тебе яйца и затолкаю их в твою глотку через стеклянный шлем.

– Спасибо за предупреждение, – произносит Гефест и выдергивает провод.

– МОЖЕТЕ ИЗЛАГАТЬ ВАШУ ПРОСЬБУ, – грохочет Демогоргон.

76

Вопрос, давать ли Никому соньер, решили поставить на голосование. Собраться должны были в полдень, когда в карауле меньше всего людей, а главные насущные дела переделаны, так что смогут прийти почти все обитатели Ардиса (вместе с Ханной и шестью новичками их было теперь пятьдесят пять человек). Однако о просьбе Одиссея/Никого знали уже на самых далеких постах, и люди были твердо настроены против.

Ада все утро пересказывала Ханне последние события. Та безутешно горевала о погибших товарищах и сгоревшем доме. Ада напомнила ей, что дом можно отстроить заново, пусть и хуже прежнего.

– Думаешь, мы до этого доживем? – спросила Ханна.

У Ады не было ответа, и она просто сжала подруге руку.

Они говорили о Хармане, о подробностях его таинственного исчезновения из Золотых Ворот вместе с существом по имени Ариэль и об уверенности Ады, что он жив.

Говорили о мелочах: о приготовлении еды, о надеждах Ады расширить лагерь до того, как снова нападут войниксы.

– Вы знаете, почему маленький Сетебос держит их на расстоянии? – спросила Ханна.

– Никто из нас не знает точно, – сказала Ада и повела Ханну к Яме.

Детеныш Сетебоса – или, как выразился Никто, «вошь» – тихо сидел на дне, подвернув под себя руки и щупальца, однако его желтые глаза смотрели с нечеловеческим безразличием, которое было во много раз хуже обычной злобы.

Ханна сжала виски ладонями:

– Ой, мама… Господи… Он лезет мне в голову!

– Да, – тихо ответила Ада, словно невзначай направляя дротиковую винтовку на голубовато-серую розоворукую массу.

– А если он… захватит нас? – спросила Ханна.

– Ты хочешь сказать, будет контролировать? Обратит друг против друга?

– Да.

Ада пожала плечами:

– Мы каждый день, каждую ночь почти ждем этого. Обсудили все между собой. Пока мы все слышим, что маленький Сетебос нас зовет, это как постоянный дурной запашок, но если голос громкий, как сейчас у тебя в голове, значит он обращается к кому-то одному. До всех остальных долетает… ну, что-то вроде эха.

– Так что если он кем-нибудь завладеет, – начала Ханна, – то не всеми сразу, а кем-то одним?

Ада снова пожала плечами:

– Что-то в таком роде.

Ханна покосилась на тяжелую винтовку у Ады в руках:

– Но если он завладеет тобой прямо сейчас, ты можешь убить меня… и многих других… прежде чем…

– Да, – сказала Ада. – Это мы тоже обсуждали.

– Вы придумали какой-нибудь план?

– Да, – очень тихо сказала Ада, стоя над Ямой. – Мы убьем эту мерзость раньше, чем до такого дойдет.

Ханна кивнула:

– Но прежде вам надо перебросить всех людей в безопасное место. Теперь я понимаю, отчего вы не хотите дать Одиссею соньер.

Ада вздохнула:

– Ты знаешь, для чего ему это нужно, Ханна?

– Нет. Одиссей не сказал. Он мне многого не говорит.

– И все-таки ты его любишь.

– С нашей самой первой встречи в Мачу-Пикчу.

– Ты смотрела туринскую драму, пока пелены еще работали. Тебе известно, чтотот Одиссей был женат. Мы слышали, как он рассказывал другим ахейцам о своей жене Пенелопе. О сыне-подростке Телемахе. Они говорили между собой на каком-то странном языке, но мы понимали каждое слово.

– Да. – Ханна потупилась.

Малыш Сетебос вдруг оживился и забегал по Яме, перебирая розовыми ладошками. Пять тонких щупалец зазмеились по стене, обвили прутья решетки и принялись их дергать, покуда не показалось, что металл гнется. Многочисленные желтые глаза ярко блестели.

Даэман шел из леса на собрание, когда впервые в жизни увидел привидение. Он нес на спине тяжелый мешок: сегодня была его очередь рубить и таскать дрова, хотя он предпочел бы стоять в карауле или охотиться. И тут из-за деревьев, ярдах в десяти от него, возникла женщина.

Сперва он заметил ее лишь краем глаза: понял только, что встретил человека, женщину, а значит, кого-то из ардисцев, не войникса, – и несколько секунд продолжал идти с опущенной винтовкой в правой руке, глядя под ноги и поправляя ношу на спине, затем повернулся к женщине, чтобы поздороваться, – и застыл.

Перед ним была Сейви.

От неожиданности Даэман выпрямился, и тяжелые дрова в самодельном брезентовом мешке чуть не опрокинули его на спину. Он не мог выговорить ни слова, только глядел.

Да, это была Сейви – но не та седая старуха, которую Калибан убил и уволок в пещеры на орбитальном острове около года назад, а молодая, более бледная, более красивая Сейви.

Воскресшая Сейви? Нет.

«Призрак», – мелькнула страшная мысль. Люди старого образца не верили в призраков, у них даже понятия такого не было; Даэман и не слышал о призраках, кроме как в туринской драме, не знал, что бывают истории о привидениях, пока прошлой осенью не начал сиглировать древние книги.

Но это мог быть только призрак.

Молодая Сейви не выглядела вполне материальной. В ней было что-то… призрачное. Когда она заметила Даэмана, повернулась и пошла прямо к нему, он понял, что видит сквозь нее. Даже отчетливее, чем сквозь голограмму Просперо на орбитальном острове.

И все ж он чувствовал, что это не голограмма, а нечто… настоящее, настоящее и живое, хотя оно излучало чуть заметное бледное сияние и не оставляло следов на высокой бурой траве. Женщина была одета в один лишь термокостюм. Даэман по опыту знал, что в термоскине тоньше слоя краски чувствуешь себя более голым, чем даже когда ты голый. Именно такой и выглядела женщина, которая шла к нему. Голой. Ее голубой термоскин обрисовывал каждую мышцу, подчеркивал, а не скрадывал легкое покачивание бюста. Даэман привык к Сейви в термоскине, но у той были чуть обвислые груди и дряблые мускулы, а у этой – высокая грудь, плоский живот, упругие ягодицы и сильные молодые мускулы.

Даэман высвободил руки из лямок рюкзака, бросил дрова на землю и схватил винтовку обеими руками. В двухстах с лишним ярдах он видел новый частокол и чью-то голову над рядом бревен, но больше ни души. Они с привидением были одни на зимнем поле у кромки леса.

– Здравствуй, Даэман.

Голос Сейви. Молодой, звенящий жизненной силой в большей мере, чем памятный ему гипнотический голос, но определенно ее.

Даэман молчал, пока она не остановилась на расстоянии вытянутой руки. В какие-то мгновения женщина была прозрачной, в какие-то – плотной и материальной, и тогда Даэман мог разглядеть даже кружки вокруг ее острых сосков; он понял, что Сейви в молодости была очень красива.

Она оглядела его с ног до головы глазами, которые он помнил так хорошо:

– Отлично выглядишь, Даэман. Ты похудел, подкачал мускулы.

Даэман по-прежнему молчал. Каждому, кто отправлялся в лес, вешали на шею громкий свисток, запас которых недавно откопали в развалинах. Надо только было дунуть в него – и десять вооруженных людей сбежались бы к нему меньше чем за минуту.

Сейви улыбнулась:

– Ты прав. Я – не Сейви. Мы никогда не встречались. Я знаю тебя лишь по рассказам Просперо и видеозаписям.

– Кто ты? – хрипло, напряженно спросил Даэман.

Привидение пожало плечами, словно это не имеет никакого значения.

– Меня зовут Мойра.

Даэману ее слова ничего не сказали. Сейви не упоминала никого с таким именем. И Просперо тоже. В голове мелькнула бредовая мысль: «Может ли Калибан принимать чужое обличье?»

– Что ты такое? – выговорил он наконец.

– Ага! – Женщина хрипло хохотнула, совсем как Сейви. – Изумительно умный вопрос. Не «почему ты похожа на мою погибшую приятельницу Сейви?», а «что ты такое?». Просперо оказался прав. Ты никогда не был таким глупым, каким казался со стороны. Даже год назад.

Даэман взялся за свисток, ожидая продолжения.

– Я постженщина, – промолвил дух Сейви.

– Постлюдей больше нет, – ответил Даэман и левой рукой чуть приподнял свисток.

– Не было, – поправил его мерцающий призрак. – А теперь есть. Я.

– Что тебе здесь надо?

Она медленно подняла руку и коснулась его правого плеча. Даэман ожидал, что ладонь пройдет сквозь него, но ощутил через одежду вполне осязаемое прикосновение длинных пальцев, а еще – почти что слабый электрический разряд.

– Я хочу пойти с тобой на общее собрание, послушать, как вы проголосуете, давать ли Никому соньер.

«Откуда она знает?!» – подумал Даэман, а вслух сказал:

– Если ты там появишься, то, скорее всего, не будет ни собрания, ни голосования. Даже Одис… даже Никто захочет узнать, кто ты, откуда взялась и зачем ты здесь.

Она пожала плечами:

– Может быть. Однако другие меня не увидят, только ты. Этот маленький фокус Просперо встроил в моих сестер, когда они решили сделаться богами, вот и я не отказалась от новой способности. Иногда она пригождается.

Даэман левой рукой повертел свисток, положил указательный палец правой на предохранитель винтовки и глянул на женщину, которая становилась то ясно видимой, то прозрачной, то вновь отчетливой. Она уже столько наговорила, что Даэман не знал, как сформулировать правильный вопрос. Интуиция подсказывала, что надо позволить ей остаться. Он и сам не смог бы объяснить, в чем дело.

– Зачем тебе нужно на собрание? – спросил он.

– Хочу узнать, как вы проголосуете.

– Зачем?

Она улыбнулась:

– Даэман, раз уж я могу быть невидима для остальных пятидесяти четырех человек, включая Никого, то уж точно могла бы оставаться незримой для тебя. Но я предпочла поступить иначе. Обсудим все после голосования.

– Что обсудим?

Даэман видел бурые, высохшие мумии последних (как полагали он, Харман и Сейви) постлюдей, плававшие в разреженной и затхлой атмосфере мертвого царства Просперо. Все они были женщинами. Большинство из них Калибан успел обглодать сотни лет назад. Та ли она, за кого себя выдает? На его взгляд, она больше напоминала богинь из туринской драмы – Афину или помолодевшую Геру. До Афродиты она, пожалуй, недотягивала. Внезапно ему припомнились уличные алтари, воздвигнутые в Парижском Кратере в честь богов из туринской драмы.

Все жители Парижского Кратера погибли, включая его мать. Убиты и съедены Калибаном. А город погребен под голубым льдом. Если его обитатели молились туринским богам и богиням, это не помогло. Вот и Даэман не ждал ничего доброго от богини из драмы.

– Мы можем поговорить о том, где твой друг Харман, – сказала призрачная фигура, назвавшая себя Мойрой.

– Где он? Как он? – Даэман понял, что сорвался на крик.

Она улыбнулась:

– Все вопросы – после собрания.

– Скажи, по крайней мере, что в голосовании такого важного, раз ты явилась… откуда бы то ни было… чтобы за ним понаблюдать? – спросил Даэман с той суровостью, которая за последний год стала его второй натурой.

Мойра кивнула:

– Конечно это важно, потому я и пришла.

– Как важно? Почему? Для кого?

Она не ответила, однако ее улыбка исчезла.

Даэман выпустил свисток.

– А что именно важно: чтобы мы дали соньер Никому или, наоборот, не дали?

– Я просто хочу послушать, – сказало привидение Сейви, назвавшее себя Мойрой. – Голосовать не буду.

– Я и не спрашивал…

– Знаю, – сказал дух голосом Сейви.

Зазвучал колокол. Люди начинали сходиться к центральному укрытию.

Даэман не торопился следовать их примеру. Он понимал, что безопаснее было бы привести в лагерь живого войникса, чем призрака. А еще – что решать надо быстро.

– Если ты можешь появиться на собрании незаметно для всех, то зачем показалась мне? – тихо спросил он.

– Я же сказала, – ответила молодая женщина, – таков мой выбор. Или, может быть, я, как вампир, не могу никуда войти в первый раз без приглашения.

Даэман не знал, что такое вампир, но чувствовал, что сейчас это не важно.

– Нет, – отрезал он. – Я не позову тебя в наш поселок, если не услышу убедительного довода.

Мойра вздохнула:

– Просперо и Харман предупреждали, что ты упрямец, но я не представляла, до какой степени.

– Ты говоришь так, будто видела Хармана, – сказал Даэман. – Расскажи что-нибудь – как он там, где он, – чтобы я поверил в ваше знакомство.

Мойра смотрела на него, и Даэману казалось, что воздух между ними вот-вот заискрится.

Колокол перестал звонить. Собрание началось.

Даэман стоял неподвижно и молчал.

– Ладно, – сказала Мойра и снова еле заметно улыбнулась. – У твоего друга Хармана шрам на лобке, над самым пенисом. Я не спрашивала откуда, но шрам появился явно после его прошлой Двадцатки. Целебные баки на острове Просперо убрали бы рубец.

Даэман и глазом не моргнул:

– Я не видел Хармана голым. Скажи мне что-нибудь еще.

Мойра весело рассмеялась:

– Врешь! Когда мы с Просперо дали Харману термоскин, в котором он сейчас, Харман точно знал, как его надевать, а это непросто. Он сказал, что на орбитальном острове вы проходили в таких несколько недель. И что однажды вам пришлось раздеться перед Сейви, чтобы натянуть термоскины. Ты видел его голым, а шрам заметный.

– Почему Харман опять в термоскине? – спросил Даэман. – Где он?

– Отведи меня на собрание. Обещаю, что все расскажу потом.

– Поговори о нем с Адой. Все-таки они… женаты. – Даэман запнулся на непривычном слове.

Мойра улыбнулась:

– Я расскажу тебе, а ты, если сочтешь нужным, передашь Аде мои слова. Идем?

Она подставила левый локоть, словно Даэман должен был вести ее на торжественный ужин.

Он взял ее под руку.

– …так что это начало и конец моей просьбы, – говорил Никто/Одиссей, когда Даэман вступил в круг из пятидесяти четырех человек.

Большинство сидело на спальных мешках или одеялах. Кто-то стоял. Даэман остановился позади стоящих.

– Ты хочешь взять соньер – нашу единственную надежду уцелеть, – сказал Боман, – а сам не объясняешь, зачем и надолго ли.

– Да, – ответил Никто. – Возможно, он будет нужен мне всего на несколько часов – я могу запрограммировать его, чтобы он вернулся сам. Но возможно, что он вообще не вернется.

– Мы все умрем, – сказал один из уцелевших жителей Хьюзтауна, мужчина по имени Стеф.

Никто молчал.

– Скажи, зачем он тебе? – спросила Сирис.

– Не могу, это личное, – ответил Никто.

Некоторые засмеялись, словно бородатый грек пошутил. Однако Никто не улыбался.

– Найди себе другой соньер! – крикнул Каман, считавший себя военным экспертом.

Он уже говорил другим, что никогда не доверял даженастоящему Одиссею из туринской драмы, которую смотрел каждый день в последние десять лет перед Падением, и тем более не собирается верить его престарелой копии.

– Я нашел бы, если б мог, – невозмутимо ответил Никто. – Но ближайшие соньеры, о которых я знаю, в тысячах миль отсюда. Слишком долго лететь на моем самодельном скайрафте, если он вообще доберется. Соньер нужен мне сегодня. Сейчас.

– Зачем? – спросил Ламан, рассеянно потирая все еще перевязанную правую руку, на которой не хватало пальцев.

Никто по-прежнему молчал.

Ада, стоявшая рядом с бородатым силачом с начала собрания, негромко сказала:

– Никто, объясни, пожалуйста, что мы выиграем, если дадим тебе соньер?

– Если все получится, как я задумал, возможно, факс-узлы опять заработают. Через несколько часов, самое большее – дней.

Толпа шумно заахала.

– Но скорее всего, – продолжал он, – не заработают.

– Так ты для этого хочешь взять наш соньер? – спросил Греоджи. – Чтобы вновь запустить факс-павильоны?

– Нет, – сказал Никто. – Это лишь побочный эффект моего путешествия. Довольно маловероятный.

– Возможно, мы что-нибудь еще получим, если ты возьмешь соньер? – спросила Ада, явно настроенная благожелательнее всех прочих слушателей, на чьих изможденных лицах читалась мрачная неприязнь к чужаку.

Никто пожал плечами.

Все молчали. И Даэман услышал, как на юге, в четверти мили отсюда, перекликаются двое часовых. Он повернулся. Призрачная Мойра по-прежнему стояла рядом с ним, скрестив руки на обтянутой термоскином груди. Удивительно, но ни один из смотревших в их сторону – в том числе Никто, Ада и Боман, наблюдавшие за Даэманом с той минуты, как он вошел в ворота, – ее не видел.

Никто выставил могучие руки, растопырив пальцы, словно хотел дотянуться до всех – или оттолкнуть их прочь.

– Вы хотите услышать, что я сотворю для вас чудо, – сказал он. Его негромкий, но мощный ораторский голос эхом отражался от частокола. – Такого чуда не существует. Если вы останетесь тут со своим соньером, то вас рано или поздно убьют. Эвакуируйтесь вниз по реке, на остров – войниксы последуют за вами. Они по-прежнему факсируют, и не только через известные вам факс-узлы. Сейчас вас окружают десятки тысяч войниксов, скопившихся в лесу в двух милях отсюда. По всей Земле уцелевшие люди прячутся в пещерах, в башнях и среди развалин своих городов. Их убивают войниксы. У вас есть преимущество, что войниксы не нападают, пока у вас в яме сидит это существо. Но через несколько дней, если не часов, вошь Сетебоса вырвется из ямы и проникнет в ваше сознание. Поверьте, лучше такого не испытывать. И в конце концов войниксы все равно придут.

– Тогда нам тем более не стоит отдавать соньер! – крикнул Кауль.

Никто повернул руки ладонями вверх:

– Возможно. Но скоро на Земле не останется места, куда бежать. Думаете, только у вас есть поисковая функция? У вас она отказала, у войниксов и калибанов – нет. Вас отыщут. Не они, так Сетебос, когда насытится историей вашей Земли.

– Ты вроде как не предлагаешь нам ни одного шанса на спасение, – сказал немногословный врач Том.

– Я – не предлагаю. – Никто повысил голос. – Не мое дело предлагать вам шанс, хотя он может случайно появиться, если мой полет увенчается успехом. Однако не буду лгать. Вероятность моего успеха мала. Вы заслуживаете правды. Но если что-нибудь серьезно не переменится, ваши шансы выжить равны нулю – что с соньером, что без соньера.

Даэман, поклявшийся себе молчать во время обсуждения, вдруг услышал свой выкрик:

– Мы можем улететь на орбитальные кольца, Никто? По шестеро, на соньере. Он доставил меня с острова Просперо на э-кольце. Будем ли мы в безопасности на орбитальных кольцах?

Все повернулись к нему, по-прежнему не замечая призрачную Мойру меньше чем в шести футах от него.

– Нет, – сказал Никто. – На кольцах вы в безопасности не будете.

Внезапно поднялась темноволосая женщина по имени Эдида. Одновременно смеясь и плача, она выкрикнула:

– Ты, блин, вообще не оставляешь нам надежды!

Впервые с начала собрания Одиссей/Никто улыбнулся, словно нарочно хотел всех разозлить. Белые зубы блеснули над почти седой бородой.

– Это не я должен дарить вам надежду, – резко сказал он. – Судьбы решат, что делать, а что не делать. Это вы можете дать мне шанс… или не дать.

Ада выступила вперед:

– Давайте голосовать. Думаю, воздержавшихся не будет, поскольку, возможно, решение определит нашу судьбу. Кто за то, чтобы дать Одиссею… прошу прощения, Никому… соньер, поднимите правую руку. Кто против, не поднимайте.

77

Город Троя и поле сражения – древний Илион – с пяти тысяч метров выглядели не впечатляюще.

– Это оно? – спросил центурион-лидер Меп Аху. – То место, где у нас на глазах сражались греки и троянцы? Тот холм с кустами и клочок земли?

– Шесть тысяч лет назад, – ответил Манмут от пульта управления «Смуглой леди», упрятанной в трюм космошлюпки.

– И в другой вселенной, – добавил Орфу из трюма самой «Смуглой леди».

– С виду – ничего особенного, – заметил Сума IV из центра управления космошлюпки. – Летим дальше?

– Пожалуйста, еще круг, – попросил Манмут. – А можно спуститься пониже? Пролететь над равниной между хребтом и морем? Или над побережьем?

– Нет, – сказал Сума IV. – Воспользуйся оптическим увеличением. Я не хочу приближаться к силовому куполу над сухим Средиземным морем и вообще опускаться так низко.

– Я думал, так Орфу лучше сможет все изучить радаром и приборами тепловидения, – сказал Манмут.

– У меня и без того отличный сигнал, – вмешался рокочущий голос из трюма.

Космошлюпка сделала еще круг на высоте пяти тысяч метров. Западная часть траектории прошла над развалинами, в километре от края Средиземного бассейна. Манмут увеличил изображение с главной камеры и, отключив остальные источники информации, смотрел с необъяснимой печалью.

Россыпь камней на месте древнего Илиона венчала хребет, тянущийся на запад к эгейскому побережью. Там никогда не было бухты, только изгиб берега, где в древности корабли стояли на каменных якорях либо привязанные к деревянным столбам. Именно здесь Агамемнон и греческие герои вытащили на берег сотни своих черных кораблей.

Западнее в то время простиралось Эгейское и Средиземное моря – винноцветное море. Теперь под слабо мерцающим куполом постлюдей (который за миллисекунду оставил бы без энергии космошлюпку моравеков, если бы они залетели внутрь) тянулись лишь камни, земля, дальние зеленые поля – пересохший Средиземный бассейн. На месте островов, которые Ахиллес захватил по пути к Трое, – Имброса, Лесбоса и Тенедоса – остались крутые лесистые холмы, уходящие скалистыми подножьями в песчаное дно Бассейна.

Между пересохшим Эгейским морем и хребтом с руинами Трои Манмут различал полуторакилометровую аллювиальную равнину. Теперь она поросла чахлыми деревьями, но маленький моравек легко мог увидеть ее такой, какой она была во дни Одиссея, Ахиллеса, Гектора и прочих воинов: примерно три мили мелководья, окаймленного болотами и песчаными отмелями, многолюдный берег, дюны, впитавшие столько крови за годы Троянской войны, тысячи ярких шатров, а дальше – широкая равнина между городом и побережьем, теперь заросшая лесом, а тогда, на десятый год осады, полностью вырубленная на дрова для бивачных и погребальных костров.

На севере по-прежнему блестела вода – пролив, некогда звавшийся Дарданеллами или Геллеспонтом, запруженный светящимися силовыми ладонями, такими же, как между Гибралтаром и Африкой на западном конце осушенного Средиземного моря.

Орфу – видимо, он изучал ту же область при помощи радара и других приборов – сказал по личной линии:

– Надо полагать, постлюди устроили под землей гигантскую дренажную систему, иначе бы здесь все затопило.

– Да, – ответил Манмут, которого ничуть не занимали инженерно-технические подробности.

Он думал о лорде Байроне, Александре Македонском и всех остальных, совершавших паломничество в Илион, в Трою, на это странное священное место.

Здесь нет безымянного камня[68]. Слова сами всплыли в памяти. Кто это написал? Лукан? Возможно. Вероятно.

Сейчас на вершине холма угадывались лишь редкие серые шрамы да россыпь камней, и все до одного они были безымянные. Манмут осознал, что смотрит на развалины развалин – многие шрамы были следами варварских раскопок помешанного на Трое археолога-дилетанта Шлимана, начатых в тысяча восемьсот семидесятом году – более трех тысячелетий назад – на этой настоящей Земле.

Теперь это место было ничем не примечательно. На последних человеческих картах оно носило имя Гиссарлык. Камни, чахлая растительность, аллювиальная равнина и высокий кряж, обращенный на севере к Дарданеллам, на западе к бывшему Эгейскому морю.

Однако мысленным взором Манмут по-прежнему видел расположение войск, которые сходились на равнинах Скамандра и Симоиса. Видел, где стояли неприступные стены и безверхие башни Илиона, по-прежнему различал заросшую возвышенность между городом и морем – греки уже тогда называли ее Лесным холмом, а троянские жрецы и жрицы – курганом амазонки Мирины. И точно помнил, как лик Зевса поднимался на юге в атомном грибе всего несколько месяцев назад.

Шесть тысяч лет назад.

Когда космошлюпка завершала последний круг, Манмут различил место великих Скейских ворот, что сдерживали напор орущих греков (в «Илиаде», которую он прочел, не было большого деревянного коня), главную улицу за рыночной площадью и центральными фонтанами, ведущую ко дворцу Приама, разбомбленному больше десяти месяцев назад, и к северо-востоку от него – колоссальный храм Афины. Там, где взгляд натыкался лишь на камень и чахлые деревья, Манмут с Европы видел Дарданские ворота и главную сторожевую башню, а чуть севернее – колодец, у которого Елена однажды…

– Здесь ничего нет, – сказал пилот Сума IV по общей связи. – Улетаем?

– Да, – ответил Манмут.

– Да, – громыхнул Орфу по той же линии.

Шлюпка втянула низкоскоростные крылья и, вновь преодолев звуковой барьер, устремилась на север. Эхо акустического удара, никем не услышанное, раскатилось по обе стороны безлюдных Дарданелл.

– Волнуешься? – спросил Манмут у своего друга по прямой линии. – Через несколько минут мы увидим Париж.

– Кратер на месте центра Парижа, – ответил Орфу. – Думаю, черная дыра уничтожила квартиру Пруста.

– И все же там он писал. И если не ошибаюсь, Джеймс Джойс тоже. По крайней мере, какое-то время.

Орфу зарокотал.

– Почему ты никогда не говорил, что одержим не только Прустом, но и Джойсом? – спросил Манмут.

– Не было случая.

– Но почему именно эти двое, Орфу?

– А почему Шекспир, Манмут? Почему сонеты, а не пьесы? Почему «смуглая леди» и «юноша», а не, скажем, «Гамлет»?

– Нет, ответь на мой вопрос, – не сдавался Манмут. – Пожалуйста.

Наступила тишина. Манмут прислушался к шуму реактивных двигателей, к шипению кислорода, текущего по трубкам и сквозь вентиляторы, к помехам молчащей линии связи.

В конце концов Орфу сказал:

– Помнишь, я разглагольствовал на борту «Королевы Маб» о великих творцах, сингулярностях человеческого гения, способных творить новые реальности? Или, по крайней мере, позволяющим нам попадать туда через браны?

– Забудешь такое! Никто из нас не думал, что ты всерьез.

– Я говорил всерьез. Мой интерес к людям сосредоточился на писателях двадцатого – двадцать второго века от рождения Христа. Я давно решил, что Пруст и Джойс стали повитухами этих столетий.

– Не очень положительная рекомендация, если я правильно помню историю, – тихо сказал Манмут.

– Да. То есть нет.

Несколько минут они летели в молчании.

– Хочешь послушать одно стихотворение, на которое я наткнулся, когда был еще мальком, только что из фабричных бункеров роста?

Манмут попытался представить себе новорожденного Орфу с Ио, но понял, что все равно не сумеет.

– Хочу. Расскажи.

Он еще ни разу не слышал, как его друг читает стихи. Раскатистый голос звучал на удивление приятно:

Когда рокот ионийца утих, Манмут какое-то время молчал, стараясь оценить качество услышанного. Нелегкая задача, однако он чувствовал, что для Орфу с Ио стихи значат очень много – под конец голос огромного моравека почти дрожал.

– Кто это написал? – спросил Манмут.

– Не знаю, – ответил Орфу. – Какая-то поэтесса двадцать первого столетия, чье имя затерялось вместе с остальной Потерянной Эпохой. Не забывай, ведь я наткнулся на это в ранней юности, до того какпо-настоящему прочитал Пруста, Джойса и других серьезных человеческих авторов. Но для меня это стихотворение соединило Джойса и Пруста как две грани единого сознания. Сингулярности человеческого гения и внезапного озарения. Так я и вижу это с тех пор.

– Очень похоже на мою первую встречу с шекспировскими сонетами… – начал Манмут.

– Подключитесь к видеосигналу с «Королевы Маб», – приказал Сума IV всем, кто был на борту.

Манмут активировал видеоприемник.

Два человеческих существа бешено совокуплялись на широкой кровати, застеленной шелковыми простынями и яркими шерстяными коврами. Энергия и откровенность этой сцены поразили Манмута, который немало читал о человеческом сексе, но никогда не думал посмотреть его в архивных видеозаписях.

– Что это? – спросил Орфу по личной линии. – До меня доходят безумные телеметрические показатели: зашкаливающее кровяное давление, всплески дофамина и адреналина, учащенный пульс. Кто-то бьется не на жизнь, а на смерть?

– Э-э-э… – начал Манмут.

Фигуры перекатились, по-прежнему сплетенные между собой, не прерывая ритмичного, почти исступленного движения, и моравек впервые отчетливо увидел лицо мужчины.

Одиссей. Женщина походила на Сикораксу, встретившую их пассажира-ахейца на орбитальном городе-астероиде. Ее освобожденные от покровов ягодицы и груди казались еще больше, хотя в данную минуту ее бюст сплющился о грудь Одиссея.

– Мм… – сказал Манмут.

Его спас Сума IV:

– Это несущественный канал. Переключитесь на носовые камеры шлюпки.

Манмут так и сделал. Он знал, что Орфу обращается к тепловидению, радарам и прочим способам получить информацию об изображении, которыми еще располагает.

Космошлюпка подлетала к Парижу, некогда пробитому посередине черной дырой, но, как и на снимках с «Королевы Маб», кратер совершенно исчез под гигантским куполом, сотканным из голубого льда.

Сума IV связался с основным судном:

– А где наш многорукий приятель, который возвел эту красоту?

– Насколько мы видим с орбиты, – тут же ответил Астиг/Че, – бран-дыр поблизости нет. Во всяком случае, камеры на корабле и спутниках не засекли ни одной. Похоже, существо пока закончило кормиться в Освенциме, Хиросиме и других местах. Возможно, оно вернулось в Париж.

– Вернулось, – сообщил Орфу по общей линии. – Посмотрите в инфракрасном диапазоне. Прямо в центре синей паутины, под верхней точкой купола, угнездилось нечто громадное и уродливое. Там, на дне, много термальных отверстий, – видимо, чудовище подогревает свое гнездо за счет вулканического жара. Однако оно там. Я почти различаю сотни длиннющих пальцев под областью светящегося мозга.

– Что ж, – передал Манмут по личной линии, – все-таки это твой Париж. Город Пруста и…

Позже Манмут не понимал, как Сума IV сумел отреагировать так быстро, даже если учесть, что тот был подключен к управлению и центральному компьютеру космошлюпки.

Из разных точек исполинского купола взметнулись шесть молний. Моравеков спасла только высота и мгновенные действия пилота.

Шлюпка переключилась с прямоточных воздушно-реактивных двигателей на гиперзвуковые, метнулась вбок с перегрузкой в семьдесят пятьg, нырнула и резко взмыла к северу, однако шесть разрядов мощностью в миллиард вольт прошли лишь в нескольких сотнях метров от цели. Ударная волна дважды перевернула шлюпку, но Сума IV не потерял управления. Крылья втянулись, стали стабилизаторами, и шлюпка понеслась прочь.

Сума IV сделал еще один рывок в сторону, перевернулся в воздухе уже сознательно, активировал стелс-покрытие, выпустил ракеты и закрыл небо над парижским голубым собором электронными помехами.

Из города, погребенного под слоем льда, вылетела дюжина огненных шаров и со скоростью три Маха, продолжая ускоряться и наводиться, устремилась к ним. Манмут следил за сигналами радара с более чем обычным любопытством и знал, что Орфу, подключенный к радару напрямую,чувствует приближение плазменных снарядов.

Пламенные шары так и не нашли космошлюпки. Сума IV на скорости пять Махов уже набрал высоту тридцать два километра и поднимался в космос. Метеоры взрывались под ними на разных уровнях, ударные волны накладывались, словно рябь на пруду.

– Этот гад… – начал Орфу.

– Тихо! – рявкнул Сума IV.

Шлюпка кувыркнулась, нырнула, свернула на юг, расширяя вокруг себя облако радарных и электронных помех, и снова рванула в космос. Ни огненных шаров, ни молний не вылетело им вдогонку из стремительно удаляющегося города: вот он уже в шестистах километрах, дальше и дальше, и уменьшается на глазах…

– Мне сдается, наш рукастый и мозговитый приятель вооружен, – заметил Манмут.

– Мы тоже, – вмешался Меп Аху по общей связи. – Я думаю, надо его грохнуть. Подогреть ему гнездышко. Десять миллионов градусов по Фаренгейту для начала сойдет.

– Молчать! – прорычал Сума IV из кабины пилота.

На общей линии послышался голос первичного интегратора Астига/Че:

– Друзья, у нас… у вас… проблема.

– А то мы не в курсе! – зарокотал Орфу с Ио, забыв, что все еще подключен к общей связи.

– Нет, – возразил Астиг/Че. – Я не о многорукой твари, которая вас атаковала. Я кое о чем посерьезнее. Прямо под вашей нынешней траекторией. Наши сенсоры, возможно, не засекли бы опасность, если бы не следили за вами.

– Посерьезнее? – переспросил Манмут.

–Намного серьезнее, – сказал первичный интегратор Астиг/Че. – И боюсь, не одна серьезная проблема… а целых семьсот шестьдесят восемь.

78

– МОЖЕТЕ ИЗЛАГАТЬ ВАШУ ПРОСЬБУ, – грохочет Демогоргон.

Гефест толкает Ахиллеса локтем, напоминая, что скажет все сам, неуклюже кланяется в стеклянном шлеме и костюме из железных шаров и произносит:

– Ваше Демогоргончество, Владыка Крон и прочие чтимые титаны, бессмертные Часы и… уважаемые все остальные. Мы с моим другом Ахиллесом пришли сюда не с просьбой, не для того, чтобы просить вас об одолжении, но чтобы поделиться с вами очень существенной информацией. Информацией, которая наверняка вас заинтересует. Информацией, которая…

– ГОВОРИ, УВЕЧНЫЙ БОГ.

Гефест, скрипнув зубами, выдавливает улыбку и повторяет преамбулу.

– ГОВОРИ ЖЕ.

Ахиллес гадает, будут ли Крон и другие титаны, не говоря уже об исполинских неописуемых сущностях с чудны́ми именованиями вроде Бессмертных Часов или возниц, участвовать в обсуждении, или все будут слушать Демогоргона, пока он – может, она? оно? – не предоставит кому-нибудь слово.

И тут Гефест его удивляет.

Из громоздкого рюкзака за спиной (Ахиллес думал, что там лежат баллоны с воздухом) бог огня извлекает бронзовое яйцо, усеянное стеклянными линзами. Осторожно поставив прибор на валун между собой и темной громадой Демогоргона, Гефест начинает возиться с разными переключателями и регуляторами, после чего включает усилители шлема на полную мощность.

– Ваше Демогоргончество, достопочтенные грозные Часы, ваши многоуважаемые величества титаны и титанессы – Крон, Рея, Кей, Крий, Гиперион, Япет, Гелиос, Селена, Тейя, Эос и прочие лица титанической национальности, – ваша сторукая Целительность, неистоволикие возницы и все досточтимые создания, собравшиеся здесь, среди мглы и пепла! Не с просьбой о помощи я обращаюсь к вам нынче, не с просьбой свергнуть с трона самозванца Зевса, возжелавшего присвоить себе всю божественность без остатка, не с просьбой низложить его или хотя бы воспротивиться дерзким притязаниям на все миры и вселенные до скончания веков – нет, вместо этого я предлагаю вам собственными глазами увидеть одно реальное событие. Ибо прямо сейчас, пока мы с вами толпимся на этой кучке дерьма среди раскаленной лавы, Зевс созвал бессмертных олимпийцев на собрание в Великом чертоге. Я поставил там скрытую камеру, она передает репортаж на ретрансляционную станцию в бассейне Эллады, бран-дыра бессмертной Никты позволяет принимать его с запозданием чуть менее секунды. Смотрите!

Гефест снова возится с переключателями, дергает за какой-то рычаг и…

Ничего не происходит.

Бог огня закусывает губу, бранится в микрофон, ковыряется в бронзовом яйце. Прибор мигает лампочками, гудит, гаснет и опять умолкает.

Ахиллес тянется к богоубийственному кинжалу за поясом.

– Смотрите! – восклицает Гефест, многократно усилив свой голос.

На сей раз блестящий прибор проецирует квадрат шириной в сотню ярдов перед Демогоргоном и сотнями других исполинских существ, озаренных красными огнями лавы и окутанных вулканическим дымом. Экран девственно-пуст, если не считать помех и частого «снега».

– Чтоб я сдох! – рычит Гефест, забыв, что каждое его слово отчетливо разносится вокруг.

Он подбегает к устройству и сгибает несколько металлических прутьев, напоминающих Ахиллесу кроличьи уши.

Внезапно экран заполняет изображение. Это голографическая проекция – очень глубокая, полностью трехмерная, в ярких красках; она скорее напоминает громадное окно в сам Чертог богов. Картинку сопровождает объемный звук: Ахиллес даже слышит, как шуршат по мрамору сотни и сотни олимпийских сандалий. Когда Гермес тихонько пускает газы, здесь это слышно всем.

Титаны, титанессы, возницы, насекомовидные целители, Часы и прочие безымянные чудища, за исключением Демогоргона, громко ахают на разные нечеловеческие голоса, не столько от неприличного поступка Гермеса, сколько от силы и жизненности возникшего изображения. Лента проекции расширяется и замыкается в кольцо, создавая полную иллюзию, что они среди бессмертных в Чертоге собраний. Ахиллес даже до половины вытаскивает кинжал, думая, что Зевс на золотом троне и тысяча олимпийцев непременно услышат шум, оглядятся и заметят чужаков, сбившихся в кучу среди зловонной мглы Тартара.

Но боги не оборачиваются. Это не двусторонняя связь.

Зевс (чей рост сейчас не меньше пятидесяти футов) подается вперед, обводит суровым взглядом ряды богов, богинь, Судеб, эриний и начинает вещать. Сквозь архаичный ритм размеренных слогов Ахиллес явственно различает свежеприобретенное, доведенное до крайности чванство:

Внезапно Зевс поднимается. Он излучает такое сияние, что тысяча бессмертных богов и один очень смертный человек в душном костюме хамелеона, незримый для остальных, но видимый на экране Гефеста всем наблюдателям в Тартаре, испуганно пятятся. Зевс продолжает:

И я, и ты сливаемся в одно[69].

Гефест отключает бронзово-стеклянный проектор. Огромное круглое окно, на время связавшее Тартар с Чертогом богов на Олимпе, исчезает, оставив титанов среди пепла, потоков лавы и смрадного багрового мрака. Пошире расставив ноги, Ахиллес поднимает щит и незаметно держит за ним богоубийственный кинжал, поскольку понятия не имеет, что будет дальше.

Несколько бесконечно долгих мгновений ничего не происходит. Ахиллес ждет криков, требований подтвердить увиденное и услышанное. Титаны должны взреветь, а сороконожки-целители – забегать по скалам, однако сотни гигантских фигур сидят все так же молча и неподвижно. Пронизанный багровыми отсветами лавы воздух настолько мутен от вулканического дыма и пепла, что Ахиллес молча благодарит богов – или кого-нибудь в этом роде – за очки термокостюма, позволяющие четко видеть все, что творится вокруг. Он смотрит на бран-дыру, открытую, по словам Гефеста, богиней Никтой. Пятидесятифутовый портал по-прежнему на месте, примерно в двухстах ярдах. Если завяжется схватка, если Демогоргон решит закусить бессмертным карликом и ахейским героем, Ахиллес намерен бежать к бран-дыре, пусть даже придется прокладывать себе дорогу по трупам титанов и чудовищ.

Молчание затягивается. Среди уродливых утесов и еще более уродливых разумных тварей злобно воют черные ветры. Вулканы кипят, изрыгая лаву, но Демогоргон не издает ни звука.

В конце концов он изрекает:

– ВСЕ ДУХИ – ЕСЛИ СЛУЖАТ ЗЛУ – РАБЫ. ТАКОВ ИЛЬ НЕТ ЗЕВЕС – ТЕПЕРЬ ВЫ ВИДИТЕ.

– Злу?! – ревет титан Крон. – Да мой сын помешался! Он узурпатор из узурпаторов!

Голос Реи, матери Громовержца, звучит еще громче:

– Зевс – раб своих желаний, позор Земли и горе Олимпа. Он должен понести кару за свою дерзость. Пусть в наказание висит в аду, прикованный своими же адамантовыми цепями.

Тут заговаривает чудовищный Целитель, и Ахиллес с изумлением слышит, что голос у него женский:

– Зевс перешел все границы. Сперва он присвоил себе роль Судеб, теперь глумится над ними.

Один из бессмертных Часов рокочет с вершины каменного обрыва:

– Паденью нет названия страшней, это – Самозванец Зевс.

Ахиллес хватается за ближайший зашатавшийся валун, думая, что вулкан за спиной Демогоргона начал извергаться, но это всего лишь приглушенный ропот собравшихся.

Тут подает голос брат Крона, косматый Крий, стоящий посреди лавового потока:

– Самозванца надо сбросить в пучину его гибели! Я сам взойду на Олимп, где мы некогда царили, и стащу это ничтожество в Тартар. Мы упадем, как падают стервятник и змея, сплетенные в клубок.

– Ужасный призрак! – восклицает многорукий возница, обращаясь к Демогоргону. – Говори!

– ЦАРИТ БОГ МИЛОСЕРДЬЯ, – прокатывается по горам и долинам Тартара голос бесформенного Демогоргона. – ЗЕВС НЕ ВСЕМОГУЩИЙ БОГ. ЗЕВС НЕ ДОЛЖЕН БОЛЬШЕ ЦАРИТЬ НА ОЛИМПЕ.

Ахиллес был уверен, что у скрытого под покровом Демогоргона нет рук, однако исполин каким-то образом поднимает руку в тяжелых складках ткани и растопыривает что-то вроде ужасных пальцев.

Бран-дыра в двухстах ярдах позади Гефеста словно по команде взмывает в воздух, зависает над сонмом чудовищ, расползается в ширину и начинает опускаться.

– СЛОВА ПУСТЫ, В НИХ ПРАВДЫ НЕТ, – гремит Демогоргон, покуда растущий алый круг пламени накрывает всех собравшихся. – БОЛЬ – ВОТ ЕДИНСТВЕННЫЙ И ВЕРНЫЙ НАШ ОТВЕТ!

Гефест хватает Ахиллеса за руку. Бог-карлик дико ухмыляется в нечесаную бороду.

– Ну, держись, приятель, – говорит он.

79

События обернулись отчаянным, почти безумным образом, но Манмут был счастлив как никогда.

Космошлюпка зависла низко над водой и сбросила «Смуглую леди» в океан примерно в пятнадцати километрах к северу от координат критических сингулярностей. Сума IV не хотел, чтобы всплеск активировал семьсот шестьдесят восемь обнаруженных приборами черных дыр, предположительно заключенных внутри боеголовок на древней затонувшей субмарине, которую тоже обнаружили приборы, – и никто не стал возражать.

Если бы у Манмута был рот, моравек ухмылялся бы как последний идиот. «Смуглая леди» была создана для исследований и спасательных работ среди черных, как у Бога в брюхе, подледных глубин на спутнике Юпитера Европе. Однако в земном Атлантическом океане она работала отлично.

Не просто отлично, а на отлично с плюсом.

– Как жаль, что ты этого не видишь, – сказал Манмут по личной линии.

Они с Орфу снова действовали самостоятельно. Больше никто из моравеков не выказал особого желания приближаться к семистам шестидесяти восьми дремлющим, но близким к критическому состоянию черным дырам, и космошлюпка уже улетела продолжать разведку, на сей раз – к восточной морской границе Северной Америки.

– Я «вижу» сигналы радаров, сонаров и тепловое изображение, – ответил Орфу.

– Да, но это не то же самое. Здесь, в земном океане, столько света! Даже на глубине больше двадцати метров. Даже полный Юпитер никогда не освещает мои океаны глубже нескольких метров, и то если наверху есть разводье.

– Я уверен, что это очень красиво, – сказал Орфу.

– Еще как, – отозвался Манмут, не замечая иронический тон товарища, а может быть, не желая замечать. – От солнечных лучей все вокруг играет зелеными бликами. «Леди» в растерянности.

– Она воспринимает свет?

– Конечно. Ее работа – докладывать мне обо всем, в нужное время передавать нужные входящие данные, и ей хватает разумности отметить разницу в освещении, гравитации, красоте. Ей тоже здесь нравится.

– Отлично, – громыхнул Орфу с Ио. – Тогда лучше не порть ей настроение и не говори, куда мы плывем.

– Она знает, – ответил Манмут, не позволяя большому моравеку испортить собственное радужное настроение.

Эхолот известил о подводном хребте впереди – том самом, на котором лежала затонувшая лодка. Этот хребет поднимался над илистым дном, не доходя восьмидесяти метров до поверхности. Манмут никак не мог привыкнуть к здешнему мелководью: в океанах Европы не было глубин меньше километра.

– Я прочел всю программу обезвреживания боеголовок, которую передал нам Чо Ли, – сказал Орфу. – Ты успел изучить подробности?

– Вообще-то, нет.

Манмут загрузил длинный протокол в банк активной памяти, но был слишком занят спуском «Смуглой леди» под воду и тем, как она приспосабливается к чудесному окружению. Его любимая лодка стала как новенькая и даже лучше. Механики с Фобоса великолепно над ней потрудились. Все системы, четко работавшие на Европе вплоть до прошлого года и катастрофического падения в марсианское море Тетис, в ласковом земном море функционировали просто идеально.

– Хорошая новость по поводу обезвреживания черных дыр состоит в том, что теоретически это выполнимо, – сказал Орфу с Ио. – У нас на борту есть нужные инструменты, включая газовый резак на десять тысяч градусов и генераторы фокусированных силовых полей. На многих этапах я буду твоими руками, а ты – моими глазами в видимой части спектра. Придется попотеть над каждой боеголовкой в отдельности, однако теоретически обезвредить их можно.

– Это хорошая новость, – сказал Манмут.

– А теперь плохая. Если работать непрерывно, без обеда и перекуров, то на одну черную дыру – заметь, не на боеголовку, а на каждую дыру в предкритическом состоянии – уйдет около девяти часов.

– Умножая на семьсот шестьдесят восемь… – начал Манмут.

– …получаем шесть тысяч девятьсот двенадцать часов, – закончил Орфу. – А поскольку мы на Земле и стандартное время моравеков здесь – реальное планетарное, нам потребуется двести сорок семь суток и двенадцать часов при условии, что все пойдет по плану и мы не столкнемся с настоящими трудностями.

– Ну… – Манмут задумался. – Давай подумаем об этом, когда найдем затонувшую субмарину и подберемся к боеголовкам.

– Как все-таки странно иметь прямой доступ к эхолоту, – заметил Орфу. – Это не то же, что лучше слышать. Такое ощущение, будто бы кожа внезапно расширилась до…

– А вот и она, – перебил Манмут. – Лодка. Я ее вижу.

Ощущение перспективы и визуального горизонта было здесь иное, чем на уже почти привычном ему Марсе, а тем более на крохотной Европе, где он провел все остальные стандартные годы своего существования. Однако сигналы эхолота, глубинного радара, приборов обнаружения массы и собственные глаза уверяли Манмута, что корма затонувшей пятидесятипятиметровой субмарины лежит на илистом дне прямо по курсу в пятистах метрах впереди.

– О боже, – прошептал Манмут. – Ты это видишь… с помощью эхолота или радара?

– Да.

Подлодка лежала на брюхе книзу носом, но сам нос исчезал за мерцающим силовым полем, защищающим узкую сухую полоску, которая протянулась от Европы к Северной Америке. Манмута поразило, что стена Бреши светится. Здесь, на глубине более семидесяти метров, где даже в земном океане дно должно быть чернильно-черным, вода переливалась солнечными бликами, и на замшелом корпусе затонувшей субмарины плясали светлые пятна.

– Я вижу, что ее убило, – сказал Манмут. – Твои радар и эхолот засекли развороченный участок над тем местом, где должно быть машинное отделение? Сразу за торпедным отсеком?

– Да.

– Видишь, листы корпусной стали изогнуты внутрь? Думаю, там взорвалась глубинная бомба, а может, торпеда или ракета. Она пробила основание паруса и согнула его вперед.

– Какого паруса? – спросил Орфу. – Ты про треугольный парус, как был на фелюге, в которой мы плыли по долинам Маринера?

– Нет, вон ту часть, почти у силового поля. На заре строительства субмарин их называли боевыми рубками. А когда в двадцатом веке наладили производство атомных подлодок вроде этого бумера, стали называть боевую рубку парусом.

– Почему? – спросил Орфу с Ио.

– Не знаю, – ответил Манмут. – Вернее, где-то в банках памяти у меня все есть, но это сейчас не важно. Не хочу тратить время на поиски.

– Что такое бумер?

– Уменьшительно-ласкательное прозвище. Так в начале Потерянной Эпохи называли субмарины, вооруженные баллистическими ракетами, – сказал Манмут.

– Они давали уменьшительно-ласкательные прозвища машинам, чье единственное назначение – уничтожать города, людей, планету?

– Да, – сказал Манмут. – Этот бумер, вероятно, был построен лет за сто или двести до того, как затонул. Возможно, его построила большая держава и продала какой-то стране поменьше. Что-то потопило его задолго до того, как в Атлантическом океане появилась эта борозда.

– Мы сможем подобраться к боеголовкам? – спросил Орфу.

– Оставайся на связи. Сейчас выясним.

Опасаясь приближаться к силовой стене и пустоте за ней, Манмут очень медленно повел «Смуглую леди» вперед, освещая мощными прожекторами погибшую субмарину, в то время как приборы уже сканировали ее внутренности.

– Что-то не так, – пробормотал Манмут вслух по личной связи.

– Что не так? – спросил Орфу.

– Подлодка заросла анемонами и ракушками, внутри кишит подводная живность, но, судя по всему, затонуло судно лет сто назад, а не два с половиной тысячелетия назад, как должно быть.

– Мог кто-то плавать на ней около ста лет назад? – спросил Орфу.

– Нет. Разве что все наши наблюдатели ошибались. Последние две тысячи лет люди старого образца почти не знали технологий. Даже если бы кто-нибудь наткнулся на субмарину и сумел выйти в море, кто бы ее потопил?

– Постлюди?

– Вряд ли, – ответил Манмут. – Они бы не стали действовать так грубо: торпеды, глубинные бомбы… И не оставили бы в таком состоянии боеголовки с черными дырами.

– Но боеголовки здесь, – сказал Орфу. – Я вижу их верхушки на глубоководном радаре и сдерживающее поле черных дыр внутри. Пора за работу.

– Погоди, – ответил Манмут.

Он отправил на погибшее судно дистанционно управляемые машинки не больше собственной ладони, и вот с них по сверхтонким трубочкам потекла информация. Одно устройство как раз подключилось к ИскИну в центре управления.

Манмут и Орфу выслушали прощальные речи двадцати шести членов экипажа, готовых запустить баллистические снаряды и уничтожить планету.

Когда голоса стихли, моравеки с минуту сидели молча.

– О, что за мир, – прошептал наконец Орфу, – где обитают такие люди!

– Сейчас я спущусь и подготовлю тебя к выходу, – глухо сказал Манмут. – Посмотрим вблизи, что можно сделать.

– А можно взглянуть на сухую полосу? – спросил Орфу.

– Я не стану к ней даже приближаться, – сказал Манмут. – Силовое поле может нас уничтожить. Приборы «Леди» даже не способны определить, из чего оно. И поверь на слово, на суше от нее мало проку. Мы не будем приближаться к бреши.

– Ты видел аэрофотоснимки носа развалины, сделанные с космошлюпки? – спросил Орфу.

– Конечно. Они передо мной, на экране. Нос значительно поврежден, однако это нас не касается, – ответил Манмут. – То, что нам нужно, располагается у кормы.

– Нет, я о том, что лежит на земле, – сказал Орфу. – Может, мои радары не так хороши, как твои оптические глаза, только один из валунов очень уж похож на человека.

Манмут всмотрелся в изображение на экране. Космошлюпка, прежде чем улететь, сделала большую серию снимков и передала их на «Леди».

– Если это и был человек, то он давно умер. Тело сплющено, обезвожено, конечности неестественно вывернуты. Впрочем, я не думаю, что это человек. Мы просто пытаемся увидеть что-то осмысленное в случайных формах. Странных камней там хватает.

– Ладно, – сказал Орфу, решив не отвлекаться от главного. – Как мне подготовиться?

– Оставайся на месте, – ответил Манмут. – Я к тебе спущусь, и выйдем наружу вместе.

«Смуглая леди» сидела на коротких ножках меньше чем в десяти метрах к западу от кормы затонувшего судна. Орфу гадал, как они выберутся наружу, если двери грузового отсека расположены в брюхе подлодки, а она стоит на дне, но вопрос разрешился, когда Манмут удлинил посадочные шасси.

Он вошел в грузовой отсек через внутренний шлюз, напрямую подключился к товарищу, а тем временем автопилот «Леди» медленно заполнил трюм земной океанской водой, выровнял давление и только тогда открыл дверь грузового отсека. Они отсоединили от Орфу разные шланги, и оба моравека плавно опустились на дно.

Видавший виды панцирь Орфу не пропускал воду. Когда Орфу выразил любопытство по поводу давления, которое регистрировали его корпус и другие части тела, Манмут объяснил.

Атмосферное давление наверху, на воображаемом пляже или попросту на поверхности океана, довольно близко к постоянному уровню четырнадцать целых семь десятых фунта на квадратный дюйм. Примерно каждые десять метров, или тридцать три фута, сказал Манмут, пользуясь мерами длины Потерянной Эпохи, которые Орфу воспринимал так же легко, оно повышается на одну атмосферу. То есть на глубине тридцати трех футов на каждый квадратный дюйм внешнего покрова моравеков приходилось бы двадцать девять целых четыре десятых фунта, на глубине шестидесяти шести футов – три атмосферы и так далее. На той глубине, где лежала подлодка, – более двухсот тридцати футов – на каждый дюйм моравеков и «Смуглой леди» давило восемь атмосфер.

Моравеки были рассчитаны на куда большее давление. Правда, Орфу, работавший в наполненном серой и радиацией пространстве вокруг Ио, привык скорее котрицательной разнице давлений.

Кстати, о радиации: она здесь была высокая. Они оба – и приборы «Леди» – постоянно ее мониторили. И хотя моравекам их конструкции она была неопасна, о пронизывающих тело нейтронных и гамма-лучах трудно было не думать.

Манмут объяснил, что при таком давлении, если бы они были людьми и дышали из баллонов стандартным земным воздухом (смесью двадцати одного процента кислорода и семидесяти девяти процентов азота), умножающиеся и растущие пузырьки азота вызвали бы у них азотный наркоз, искажающий разум и чувства. Им нельзя было бы подняться на поверхность без долгих часов декомпрессии на разных уровнях. Однако моравеки дышали чистым кислородом, а система рециркуляции компенсировала избыточное давление.

– Ну что, посмотрим в лицо врагу? – спросил Орфу с Ио.

Манмут пошел первым. Как ни аккуратно он карабкался по выпуклому корпусу субмарины, ил окутал их облаком, будто пыльная буря на суше.

– Твой чувствительный радар что-нибудь видит? – спросил Манмут. – От этой дряни я совершенно ослеп в видимом диапазоне. Я читал про такое в старинных книгах о земных ныряльщиках. Первый спустившийся на дно или на затонувшее судно еще что-то видит, остальным приходится ждать, когда уляжется муть.

– Ослеп, говоришь? – сказал Орфу. – Добро пожаловать в наш клуб, амиго. Чувствительный радар, которым я пользуюсь в сернистом космосе возле Ио, отлично пробивает облака мути. Я вижу корпус, выпуклый торпедный отсек, сломанный… этот, как его… парус в тридцати метрах вперед. Если тебе нужна помощь, просто скажи – и я поведу тебя за руку.

Манмут хмыкнул и переключил основное зрение на радарные частоты и тепловидение.

Они проплыли над ракетным отсеком, в пяти метрах над боеголовками, маневрируя встроенными движителями и стараясь не пустить струю в направлении упавших боеголовок.

Упавших как попало. Сорок восемь из сорока восьми пусковых шахт были открыты.

Судя по виду, крышки тяжелые, передал Манмут по фокусированному лучу.

Все, что они говорили и видели, включая разговоры по фокусированному лучу, передавалось на «Королеву Маб» и космошлюпку посредством радиобуя, запущенного со «Смуглой леди».

Орфу взялся за крышку диаметром с собственное тело и сказал:

– Семь тонн.

Даже после того, как ИскИн субмарины получил от команды приказ открыть все сорок восемь люков пусковых шахт, сами ракеты были по-прежнему закрыты водонепроницаемым куполом из синего стекловолокна. Манмут сразу понял, что ракеты, вытолкнутые давлением азота (их двигатели включались только при соприкосновении с воздухом), легко пробили бы стекловолоконные оболочки.

Однако снаряды не вырвались из пусковых шахт в пузырях азота, их двигатели не включились. Стекловолоконные купола давно обветшали, остались только хрупкие синие фрагменты.

– Ну и бардак, – заметил Орфу.

Манмут кивнул. То, что ударило «Меч Аллаха» над машинным отделением, пробило дыру, через которую вода хлынула во все помещения бумера, разворотило главные турбины и раскидало снаряды, словно охапку соломы. Некоторые ракеты еще указывали куда-то вверх, другие, с их проржавевшими двигателями и твердым топливом, лежали поверх ушедших в ил боеголовок.

Забудь про плевую работу на шесть тысяч девятьсот двенадцать часов, передал Орфу по фокусированному лучу. За это время мы только доберемся до части боеголовок. И очень велика вероятность, что, как только мы начнем всерьез работать газовым резаком, они сдетонируют одна за другой.

Да, ответил Манмут. Здесь не было взбаламученного ила, и он смотрел на кучу поваленных ракет в визуальном диапазоне.

– У кого-нибудь из вас есть предложения? – спросил первичный интегратор Астиг/Че.

Манмут едва не подпрыгнул от неожиданности. Он знал, что все на «Королеве Маб» их мониторят, но так увлекся осмотром, что почти об этом позабыл.

– Да, – сказал Орфу с Ио, переключившись на общую частоту. – Вот что мы сделаем.

И он как можно доступнее изложил свою идею. Вместо того чтобы обезвреживать боеголовки по одной согласно присланному первичными интеграторами длинному протоколу, Орфу предлагал действовать быстро и грубо. Манмут подведет «Смуглую леди» к затонувшей субмарине сверху, максимально удлинит ее ножки и аккуратно опустит ее на бумер, словно курицу-наседку на гнездо. Работать будут при свете фюзеляжных прожекторов. Орфу и Манмут газовыми резаками отрежут каждую боеголовку от ракеты, затем при помощи простой системы блоков поднимут носовые конусы в грузовой трюм «Смуглой леди» и разместят между перегородками, как яйца в картонной коробке.

– Разве не велика вероятность, что черные дыры достигнут критического состояния, пока вы будете так их кантовать? – спросил Чо Ли с мостика «Королевы Маб».

– Велика, – громыхнул Орфу. – Но если ковыряться с ними год, а то и больше, они активируются с вероятностью сто процентов. Так что сделаем по-моему.

Манмут тронул один из манипуляторов Орфу и кивнул в знак согласия, уверенный, что радар ионийца уловит его движение.

Тут по общей связи послышался суровый голос Сумы IV:

– И что вы предлагаете делать с сорока восемью боеголовками и семьюстами шестьюдесятью восемью черными дырами, когда погрузите их на свою подлодку?

– Вы нас отсюда заберете, – сказал Манмут. – Шлюпка поднимет начиненную смертью «Леди» в открытый космос, и мы отправим дыры куда подальше.

– Шлюпка не рассчитана на полет выше колец! – рявкнул Сума IV. – И роботы-лейкоциты на э- и п-кольцах точно уничтожат нас по пути.

– Это уж ваша забота, – пророкотал Орфу. – Сейчас мы приступим к делу. За десять или двенадцать часов отрежем боеголовки и погрузим их на «Смуглую леди». Потом всплываем, и вам к тому времени надо иметь план. Мы знаем, что у вас есть и другие корабли помимо «Маб» – невидимые, за кольцами или где там еще. Пусть один из них встретит космошлюпку на низкой земной орбите и заберет у нас эту гадость. Мы не для того отмахали такой путь до Земли, чтобы ее уничтожить.

– Вас понял, – сказал Астиг/Че. – Извещаю вас, что в данную минуту небольшое космическое судно – соньер, я полагаю, – садится на орбитальном острове Сикораксы.

80

Отлет Никого произошел без всяких церемоний. Только что бородач сидел в низко зависшем соньере и болтал со стоящими на земле Даэманом, Ханной и Томом, в следующую секунду диск наклонился почти вертикально, силовым полем вжав пилота в нишу, взвился в небо, как флешетта, и через мгновение пропал за низкими серыми облаками.

Ада почувствовала себя обманутой. Она рассчитывала поговорить на прощанье с другом, которого некогда знала под именем Одиссей.

Вопрос, давать ли Никому соньер, решился с перевесом в один голос. И голос этот принадлежал даже не уцелевшему обитателю Ардиса, а лысому мужчине по имени Элиан, вожаку шестерых беженцев из Хьюзтауна.

Ардисцы, голосовавшие против того, чтобы отдать соньер, пришли в ярость и требовали заново пересчитать голоса. Раздавались гневные крики, кто-то уже поднял дротиковые винтовки.

Ада вышла на середину и громким, но ровным голосом объявила, что решение принято. Никто получит соньер и постарается вернуть его как можно скорее. А до тех пор у них есть скайрафт, который Никто и Ханна собрали вручную в гараже Золотых Ворот. В соньере умещается только шестеро, скайрафт, если придется спасаться на остров, может за раз поднять до четырнадцати человек. Так что вопрос закрыт.

Дула винтовок опустились, но недовольный ропот не утихал. Старые друзья еще несколько часов избегали смотреть Аде в глаза, и она понимала, что израсходовала весь капитал своего влияния.

Теперь, когда Никто улетел на соньере, Ада почувствовала себя одинокой как никогда. Она дотронулась до слегка округлившегося живота и подумала: «Маленький человечек, сын или дочь Хармана! Если я совершила ошибку и подвергла тебя опасности, то буду раскаиваться до самой смерти».

– Ада? – окликнул Даэман. – Мы можем поговорить наедине?

Они отошли за северный частокол, туда, где раньше был литейный купол Ханны. Даэман рассказал о встрече с постженщиной, которая назвалась Мойрой, но выглядела в точности как молодая Сейви и во время собрания была невидима всем, кроме Даэмана, рядом с которым стояла все время.

Ада медленно покачала головой:

– Все это какая-то бессмыслица. Зачем постженщине являться в теле Сейви, да еще оставаться невидимой для нас? Как это возможно? И для чего?

– Не знаю, – ответил Даэман.

– Она что-нибудь еще говорила?

– Она обещала – до собрания, – что потом расскажет мне что-то про Хармана.

– И?.. – спросила Ада.

Сердце у нее заколотилось так, словно ребенок зашевелился внутри, не меньше матери желая услышать новости.

– А потом призрак-Мойра сказала мне только: «Помни, что Никого нет в гробе Никого».

Заставив Даэмана повторить фразу дважды, Ада сказала:

– Опять какая-то бессмыслица.

– Знаю, – ответил Даэман. Вид у него был подавленный, плечи ссутулились. – Я пытался разговорить ее, но она… просто исчезла.

Ада строго посмотрела на него:

– Ты уверен, что все это было на самом деле, Даэман? Мы слишком много работаем, слишком мало спим, слишком сильно переживаем. Ты уверен, что она тебе не почудилась?

Даэман сердито блеснул глазами, однако ничего не ответил.

– «Помни, что Никого нет в гробе Никого», – пробормотала Ада и огляделась.

Люди продолжали заниматься обычными дневными делами, но только разбившись на кучки по тому, кто как голосовал. Ни те ни другие не разговаривали с лысым Элианом. Ада пересилила желание расплакаться.

Ни соньер, ни его пилот в тот день так и не вернулись. На другой и на третий – тоже.

Наконец Ада поднялась в небо на шатком скайрафте вместе с Ханной (та управляла машиной) – отвезти Даэмана и его охотничий отряд за пределы кольца из войниксов, а заодно прикинуть число безголовых тварей-убийц. Утро выдалось чудесное, голубое небо, без единого облачка, теплый ветерок обещал весну… и Ада прекрасно видела, что войниксов в радиусе двух миль от Ямы стало больше.

– Мне трудно определить точно, – прошептала Ада на ухо Даэману, хотя они летели в тысяче футов над войниксами. – Но кажется, только на том лугу их три-четыре сотни. А сколько всего, по-твоему? Тысяч пятнадцать? Больше?

– Думаю, больше, – спокойно ответил Даэман. – Наверное, тридцать-сорок тысяч.

– И как они не устанут стоять на месте? – спросила Ада. – Им что, не нужно ни есть, ни пить?

– По-видимому, не нужно, – ответил Даэман. – Когда мы считали их механическими слугами, я никогда не видел, чтобы хоть один из них уставал, или ел, или пил. А ты?

Ада ничего не ответила. Те времена ушли в далекое прошлое, о котором не стоило и вспоминать, хотя закончились они чуть меньше года назад.

– Пятьдесят тысяч, – пробормотал Даэман. – Возможно, их уже пятьдесят тысяч. И каждый день сюда факсируют новые.

Ханна повела скайрафт на запад, на поиски дичи и свежего мяса.

На четвертый день детеныш Сетебоса в Яме достиг размеров годовалого теленка – тех годовалых телят, которых перебили войниксы, – если можно представить себе теленка в виде серого мозга с желтыми глазками, пульсирующими ротовыми отверстиями, двумя десятками розовых рук на животе и со множеством трехпалых ладошек на серых стеблях.

Мамочка, мамуля, шептала тварь в голове Ады, во всех головах, мне пора выходить. Эта ямка слишком тесная, а я так хочу кушать, что больше не могу терпеть.

Ранним вечером, за час до наступления сумерек и долгой зимней ночи, у Ямы собралась группа людей. Люди по-прежнему держались ближе к тем, с кем одинаково голосовали по поводу соньера. У всех теперь были дротиковые винтовки, но арбалеты тоже на всякий случай держали под рукой.

Касман, Каман, Греоджи и Эдида стояли у Ямы, направив винтовки на чудовище-переростка. Остальные толпились рядом.

– Ханна, – спросила Ада, – как там скайрафт, его нагрузили припасами?

– Да, – ответила Ханна, – ящики для первого рейса уже на борту, и еще хватит места для десяти человек. Потом можно будет сажать по четырнадцать пассажиров.

– И сколько времени ушло в тренировочном полете на то, чтобы доставить людей на остров и выгрузить вещи? – осведомилась Ада.

– Сорок две минуты, – ответил Ламан, потирая обрубки пальцев на правой руке. – Тридцать пять, если только с людьми. На посадку и высадку уходит несколько минут.

– Плоховато, – нахмурилась Ада.

Ханна подошла ближе к огню, который постоянно горел у Ямы:

– Дорога на остров занимает четверть часа в один конец. Машина не может лететь быстрее.

– А соньер добрался бы меньше чем за минуту, – заметил Лоэс, один из самых вспыльчивых членов общины. – Минут через десять мы все были бы на месте.

– Соньера у нас нет, – бесцветным голосом произнесла Ада и невольно покосилась на юго-запад, на реку и остров, но и на лес, где ждали пятьдесят-шестьдесят тысяч войниксов.

Никто был прав. Даже если перенести всех на остров, войниксы нагрянут через несколько часов или минут. Несмотря на то что факс-узел Ардиса по-прежнему не работал (двое дежурных проверяли его днем и ночью), войниксы факсировали. Ада поняла, что людям нигде не укрыться от горбатых убийц.

– Давайте займемся ужином! – воскликнула она, заглушая гул; все чувствовали липкий голос Сетебосова отродья у себя в голове.

Мамуля, папуля, мне пора выходить. Откройте решетку, папуля, мамуля, не то я сам управлюсь. Я уже сильный. И очень голодный. Мы скоро встретимся.

Греоджи, Даэман, Ханна, Элиан, Боман, Эдида и Ада проговорили до поздней ночи. Над ними, как всегда, беззвучно вращались э- и п-кольца. Большая Медведица висела над северным горизонтом. Сиял молодой месяц.

– Думаю, завтра на рассвете мы позабудем затею с островом и начнем эвакуировать людей к Золотым Воротам, – сказала Ада. – Надо было так и сделать недели назад.

– Этому дурацкому скайрафту нужны недели, чтобы добраться до Золотых Ворот, – заметила Ханна. – К тому же он может поломаться и вообще не долететь. Никто еще устранил бы неисправность, а так люди окажутся в ловушке.

– А если машина сломается здесь, то нам всем конец, – сказал Даэман и тронул за плечо внезапно ссутулившуюся Ханну. – Ты прекрасно поддерживала рафт в рабочем состоянии, но эту технологию нам не понять.

– А какую технологию мы понимаем? – пробормотал Боман.

– Арбалеты, – ответила Эдида. – Мы чертовски хорошо научились делать арбалеты.

Никто не рассмеялся.

Несколько минут спустя Элиан сказал:

– Объясните мне еще раз, почему войниксы не могут забраться в жилую часть моста в Мачу-Пикчу.

– Жилые пузыри висят, как гроздья винограда, – отозвалась Ханна, которая пробыла там дольше других. – Они соединяются между собой и сделаны из чего-то вроде прозрачного пластика. Сверху – какое-то силовое поле. Это технология Потерянной Эпохи, а может быть, постлюдей. Войниксы с него просто скатываются.

– Чем-то похожим был покрыт купол вездехода, на котором Сейви везла нас из Иерусалима в Средиземный бассейн, – добавил Даэман. – Она сказала, это покрытие против дождевых капель. Но оно помогло нам и от войниксов и калибанов.

– Здорово было бы увидеть этих калибанов, – сказал Элиан. – И самого Калибана, о котором ты рассказывал.

Его лицо как будто всегда выказывало силу и любопытство.

– Нет, – тихо ответил Даэман. – Тебя бы это не обрадовало. Особенно встреча с Калибаном. Поверь мне на слово.

Наступившую тишину нарушил Греоджи, высказав то, о чем все думали:

– Придется тянуть соломинки… Или что-то в таком роде. Четырнадцать человек полетят к Золотым Воротам. С собой захватят оружие, воду, минимальный запас еды. Может, будут охотиться по дороге, чтобы загрузить людей по максимуму. Все прочие останутся здесь.

– Выживут четырнадцать из пятидесяти четырех? – проговорила Эдида. – Как-то нечестно.

– Ханна будет среди тех, кто полетит, – продолжал Греоджи. – Если первые четырнадцать долетят до моста, она вернется за другими.

Ханна мотнула головой:

– Греоджи, ты можешь управлять рафтом не хуже меня. Невелика хитрость, я научу ей любого. Так что мое участие в первом полете вовсе не обязательно. И вы все знаете, что второго не будет. Рафт не в том состоянии. Войниксы прибывают. Сетебос растет и крепнет с каждым часом. Те, кому достанутся четырнадцать коротких соломинок или длинных соломинок – не важно, – получат надежду выжить. Остальные погибнут здесь.

– Мы примем решение, как только рассветет, – сказала Ада.

– Может произойти перестрелка, – заметил Элиан. – Люди рассержены, голодны, они в отчаянии. Возможно, они не захотят тянуть соломинки. Они могут попытаться захватить рафт сразу или когда им не достанется мест.

Ада кивнула:

– Даэман, возьми десять самых надежных людей, пусть встанут у рафта еще до того, как я созову совет. Эдида, тихонько собери с друзьями сколько сможете бесхозного оружия.

– Большинство спит в обнимку с винтовкой, – ответила блондинка. – Даже из рук не выпускают.

Ада снова кивнула:

– Сделайте что сумеете. Я поговорю со всеми. Объясню, что это единственный выход.

– Проигравшие как минимум потребуют перенести их на остров, – заметил Греоджи.

– Я потребую, если вытащу не ту соломинку, – сказал Боман.

Ада вздохнула:

– Не поможет. На острове, здесь ли – какая разница, где умирать. Войниксы будут там через насколько минут, едва лишь мы останемся без защиты Сетебоса. Но это придется сделать. Сначала перевезем всех желающих на остров, потом отпустим лететь к мосту тех, кому повезет.

– Потеряем время, – сказала Ханна. – К тому же это лишняя нагрузка на рафт.

Ада подняла руки ладонями кверху:

– Зато наши люди не бросятся убивать друг друга. У тех четырнадцати появится надежда. Остальные сами решат, где встретить смерть. Пусть у них будет хотя бы иллюзия выбора.

Больше говорить было не о чем, и они разошлись по спальным палаткам.

Ханна пошла проводить Аду и в темноте перед палаткой коснулась ее руки:

– Я сердцем чувствую, что Харман жив. Надеюсь, тебе повезет, когда мы станем тянуть жребий.

Ада улыбнулась – белые зубы блеснули в свете колец:

– Я тоже так чувствую, что Харман жив. Но уж точно не буду одной из четырнадцати. Я уже решила не принимать участия в жеребьевке. Мы с малышом остаемся в Ардисе.

В конце концов все их планы пошли прахом.

Сразу после рассвета Аду разбудили холодные руки в сознании и в животе.

Мамуля, я с твоим сынишкой. Он тут побудет еще несколько месяцев, пока я поучу его разным штукам, чудесным штукам, но мне пора играть, и я выхожу!

Ада закричала, чувствуя, как тварь из Ямы трогает развивающийся разум ее младенца.

В ту же секунду, пока никто окончательно не проснулся, она вскочила и выбежала из палатки с двумя дротиковыми винтовками в руках.

Малыш Сетебос погнул прутья и теперь протискивался серой массой сквозь решетку. Его щупальца уже протянулись на пятнадцать футов в стороны, трехпалые ладони ушли глубоко в землю. Три ротовых отверстия были открыты и, свесив наружу длинные мясистые придатки, пили из почвы скорбь, ужас, историю Ардиса. Желтые глазки блестели, а пальцы на больших розовых руках колыхались, словно морские анемоны в сильном течении.

Все в порядке, мамуля, мыслешипело существо, вылезая из Ямы. Я хочу только…

Сзади бежали Даэман и другие, но Ада не обернулась. Она сорвала с плеча винтовку и выпустила в отродье Сетебоса целую обойму.

Тысячи хрустальных дротиков со свистом вырвали клок из левой лобной доли. Тварь завертелась. Щупальца потянулись к Аде.

Ада увернулась, вставила вторую обойму и разрядила ее в корчащийся мозг.

Мамммммммаааааааааааааааааааааааааааааа…

Когда и второй магазин опустел, Ада отбросила винтовку, вскинула на плечо другую, сделала три шага вперед среди змеящихся щупалец и выпустила полную обойму между желтых глаз в передней части мозга.

Отродье Сетебоса громко завопило всеми своими настоящими ртами – и рухнуло обратно в Яму.

Ада подошла к самому краю, зарядила еще один магазин и принялась палить, не обращая внимания на крики у себя за спиной. Потом она вставила третий, прицелилась в окровавленную серую массу на дне Ямы и снова выстрелила. И снова. И снова. Мозг развалился на полушария, и Ада превратила каждое в кашу, как тыкву. Длинные стебли с розовыми ладошками еще дергались, но детеныш Сетебоса был мертв.

Ада сразу это почувствовала. И все остальные тоже. Последний мысленный вопль чудовища – на языке боли – с шипением уходил из сознания, словно грязная вода в сливное отверстие.

Все, кроме караульных, сбежались к Яме и стояли, не веря собственным ощущениям и глазам.

– Что ж, думаю, соломинок мы тянуть не будем, – сказал Греоджи, склонившись к Аде и почти шепча среди оглушительной тишины.

Внезапно со всех сторон послышался шум – жужжание, свист и гул одновременно. Сперва отдаленный, он стремительно нарастал, и вскоре скрежет эхом наполнил лес и окрестные холмы.

– Что за черт… – начал Касман.

– Войниксы. – Даэман забрал у Ады винтовку, перезарядил и вернул хозяйке. – Они идут. Все разом.

81

И вот я наблюдаю, как бог сходит с ума.

Не знаю, какую подмогу для затравленных, умирающих ахейцев я рассчитывал найти на Олимпе, но в итоге сам, как и они, угодил в западню. Греки бьются на узкой полоске пляжа, прижатые к морю врагами, а я стою, обливаясь потом под кожей хамелеона, бок о бок с тысячей бессмертных, почти не дышу, дабы не выдать своего присутствия, смотрю на Зевса, царя богов, и слушаю, как он провозглашает себя единственным Вечным и Всемогущим Богом.

Впрочем, не стоило волноваться, что меня заметят. Олимпийцы вокруг меня смотрят на Зевса, уронив божественные челюсти и выпучив бессмертные глаза.

Зевс помешался. Брызжа слюной, он разглагольствует о своем переходе в высшую божественность и, кажется, насквозь буравит меня темными зрачками. Я уверен, что он меня видит. У него довольный взгляд кота, забавляющегося с мышью.

Я кладу руку на квит-медальон, висящий на груди под липким хамелеоньим костюмом.

Но куда мне деваться? Обратно к ахейцам – неминуемая гибель. Назад в Илион, к Елене, к удовольствиям и безопасности, но это значит предать… кого? Греки даже не замечали меня, когда я ходил между ними, – по крайней мере, с тех пор, как Одиссей и Ахиллес исчезли по ту сторону сомкнувшейся Бран-дыры. Почему я должен хранить им верность, если они…

И все-таки.

Кстати, об Одиссее… При мысли о нем память подсовывает непрошеные картинки для взрослых. Я могу квитироваться обратно на «Королеву Маб». Там для меня самое надежное место, хотя чутье подсказывает: мне вообще нет места среди моравеков.

Кажется, что бы я ни выбрал, все будет неправильно. Трусливое предательство – в лучшем случае.

Бога ради, кого я предаю? Я поминаю имя Господне всуе в тот самый миг, когда новый Господь вселенной и единственный Всемогущий Бог сверлит меня взглядом и заканчивает свою тираду, брызжа слюной и грохоча кулаком.

И хотя владыка Зевс не завершает речь словами: «ВОПРОСЫ ЕСТЬ?!», однако суть та же, судя по тишине, которая воцарилась в Великом чертоге собраний.

Внезапно и необъяснимо, учитывая ужас происходящего, внутренний голос неистребимого педанта – скорее ученого, чем бывшего схолиаста – огорошивает меня фразой мильтоновского Люцифера: «Выше звезд Божьих вознесу свой трон…»[70]

Что-то срывает крышу и начисто сносит верхние этажи Великого чертога. В обнажившемся небе высится бесформенная фигура. Слышится рев голосов и ветра.

Стена обваливается внутрь. Исполинские существа, лишь отдаленно похожие на людей (да и то не все), рушат каменную кладку, опрокидывают колонны, пикируют из-под облаков на собравшихся божеств. Те из бессмертных, кто сохранил остатки разума, квитируются куда подальше либо спасаются бегством. Я каменею на месте.

Зевс рывком поднимается на ноги. Золотые латы и оружие сложены на полу в каких-то двадцати футах от него, но и это чересчур далеко. Молниеносная атака неисчислимых врагов не позволяет вооружиться даже отцу бессмертных.

Он выпрямляется и заносит могучую руку, чтобы метнуть гром и молнию.

Ничего не происходит.

– О горе! – восклицает Зевс, глядя на пустую правую руку, как будто она перестала ему подчиняться. – Не слушают меня стихии[71]!

– НИ ЖАЛОСТИ, НИ КАПЛИ СНИСХОЖДЕНЬЯ! – громогласно раздается из грозовых туч, густо клубящихся над разломанным зданием, где боги бьются с чудовищами. – СОЙДИ И В БЕЗДНУ УХОДИ СО МНОЙ. ТЕ, КТО ОСТАНЕТСЯ, ДА НЕ ВОЗЛЮБЯТ НИ ТРОНОВ, НИ СУДОВ, НИ АЛТАРЕЙ, НИ ТЮРЕМ – ВИДЕНИЯ, ПРОТИВНЫЕ И БОГУ, И СЕРДЦУ ЧЕЛОВЕКА. ИДЕМ ЖЕ, УЗУРПАТОР И ТИРАН ЗЕМЛИ, ТЕБЯ ЖДЕТ НОВАЯ ОБИТЕЛЬ – НЕЗДЕШНЯЯ, УЖАСНАЯ И ЗЛАЯ.

Этот жуткий голос пугает даже не своей громоподобностью, а спокойствием.

– Нет! – вопит Зевс и квитируется прочь.

Из гущи сражения слышатся крики «Титаны!» и «Крон!».

Вот тут и я пускаюсь наутек, молясь про себя, чтобы костюм хамелеона сохранил невидимые свойства, бегу между падающими колоннами, между сражающимися, через молнии, бьющие с огненного неба над Олимпом.

Некоторые боги добежали до своих колесниц, но в небе их атакуют исполинские, странного вида летучие повозки, управляемые неописуемыми возничими. По всему берегу Кальдерного озера боги бьются с титанами. Кто-то – очевидно, Крон – схватился разом с Аресом и Аполлоном. Чудовища сражаются с олимпийцами, и олимпийцы бегут.

Внезапно кто-то меня хватает и прижимает мне правую руку к телу, так что я не успеваю взяться за квит-медальон, и сдергивает с меня хамелеонью кожу, словно обертку с рождественского подарка.

Это Гефест, бородатый карликовый бог огня, главный искусник Зевса и других олимпийцев. За его спиной на траве валяется что-то похожее на пушечные ядра и аквариум.

– Ты что здесь делаешь, Хокенберри? – рычит косматый бородач. Карлик по сравнению с остальными бессмертными, он все равно выше меня.

– Как ты меня увидел? – только и могу выдавить я.

Ярдах в пятидесяти Крон убивает Аполлона исполинской дубиной. Свирепые ветры, воющие у вершины Олимпа, понемногу разгоняют тучи над оставшимся без крыши Великим чертогом собраний.

Гефест усмехается и щелкает по прибору из стекла и бронзы, висящему на его жилетке среди сотни других штуковин:

– Разумеется, я тебя вижу. И Зевс тоже. Для того он и велел мне создать тебя, Хокенберри. Чтобы его нынешнее восхождение на Божественный Престол не осталось без наблюдателя – такого наблюдателя, который мог бывсе это нахрен записать. Мы же неграмотные, ты знаешь.

Не дав мне пошевелиться или сказать хоть слово, Гефест хватает мой тяжелый квит-медальон, срывает его – порвав цепочку – и крошит в массивном грязном кулаке.

«Иисусе-Господи-Всемогущий-только-не-это…» – успеваю подумать я.

Бог огня чуть открывает огромный кулак и ссыпает золотые крошки в широко оттянутый карман жилета.

– Не ссы, Хокенберри! – хохочет бог. – Игрушка никогда не работала. Смотри – внутрини хера нет! Один диск, чтобы крутить. Это всегда было твоим перышком Дамбо[72].

– Он работал… всегда… я же вернулся с… я…

– Это не он, – отвечает Гефест. – При сборке я вложил в тебя наногены, чтобы ты мог квант-телепортироваться, как большие мальчики. Как мы, боги. Просто тебе не полагалось ведать об этом раньше времени. Афродита опередила события, когда дала тебе фальшивый медальон, чтобы ты убил Афину.

Я дико озираюсь. Великий чертог собраний рухнул. Поваленные колонны лижет пламя. Поле битвы стремительно разрастается, однако вершина вулкана заметно пустеет: боги скрываются на Земле Илиона. Повсюду открываются бран-дыры, титаны и чудища преследуют бегущих олимпийцев.

Существо из грозовых туч, сорвавшее крышу и три этажа Великого чертога собраний, бесследно исчезло.

– Помоги мне спасти греков, – говорю я; зубы у меня стучат.

Гефест опять смеется и вытирает жирный рот тыльной стороной испачканной в саже ладони.

– Я уже очистил вашу гребаную Землю Илиона от остальных людей. Зачем мне спасать греков? Или даже троянцев, если на то пошло? Много они обо мне заботились в последнее время? Плюс мне понадобятся люди, которые будут поклоняться мне, когда я через несколько дней займу трон Олимпа…

– Так этоты очистил планету? – У меня глаза лезут на лоб. – Ты превратил человечество этой Земли в голубой луч, бьющий из Дельф?

– А кто, по-твоему, это сделал? Зевс? С его техническими познаниями? – Гефест качает головой.

Братья-титаны Крон, Япет, Гиперион, Кей, Крий и Океан шагают в нашу сторону. Они залиты ихором – золотой кровью богов.

Внезапно из горящих руин появляется Ахиллес. Он облачен в золотые доспехи. Красивый щит тоже забрызган бессмертной кровью, меч высоко поднят, глаза безумно сверкают сквозь щели пыльного, в грязных разводах шлема. Не обратив на меня внимания, он орет Гефесту:

– Зевс удрал!

– Само собой, – отвечает бог огня. – Ты думал, он станет ждать, когда Демогоргон утащит его за собой в Тартар?

– Даже локатор голографического пруда не смог его отыскать! – орет Ахиллес. – Я заставил Диону, мать Афродиты, помочь мне с локатором. Она обещала найти Зевса в любой точке вселенной. Когда она не справилась, я порубил ее в куски. Где он?!

Гефест ухмыляется:

– Помнишь, быстроногий мужеубийца, где Зевс укрылся от всех глаз, когда Гера хотела затрахать его и погрузить в вечный сон?

Ахиллес хватает олимпийца за плечо и чуть ли не отрывает от земли.

– Дом Одиссея! Перенеси меня туда! Быстро!

Гефест недобро щурится:

– Не смей приказывать будущему владыке Олимпа, смертный. Ты хоть и сингулярность, старших надо уважать.

Ахиллес убирает руку:

– Пожалуйста. Скорее. Прошу тебя.

Гефест кивает и смотрит на меня:

– Схолиаст Хокенберри, отправляйся с нами. Зевс готовил тебя именно для этого дня. Ему был нужен свидетель. Вот и будешь свидетелем.

82

Моравеки на «Королеве Маб» следили за происходящим в режиме реального времени, поскольку нанокамеры и передатчики Одиссея исправно работали, однако Астиг/Че решил не транслировать репортаж Манмуту и Орфу, работавшим в земном океане. Два моравека уже шесть часов отрезали боеголовки с черными дырами и по одной грузили их в трюм «Смуглой леди». Никто на «Маб» не хотел их отвлекать.

А отвлечься им было бы на что.

Бешеное совокупление Одиссея с женщиной, представившейся как Сикоракса, было поставлено на очередную паузу. Они лежали голые на смятых покрывалах, пили вино из больших двуручных кубков и ели фрукты, когда похожее на амфибию чудище с жабрами и клыками отодвинуло занавес и, шлепая перепончатыми лапами, вошло в покои Сикораксы.

– Маманя, думат так, что должен возвестить, когда хотел размять большую тыкву, услышал Калибан шипение воздушных шлюзов. Маманя, некое созданье к тебе явилось. Так говорит, что у него мясистый нос и пальцы как обрубки. Коль скажешь, ради имени Его сорву зубами лакомую плоть с костей, что мягчее мела.

– Нет, Калибан, спасибо тебе, дорогой, – сказала голая женщина с пурпурными бровями. – Проводи сюда нашего гостя.

Тот, кого назвали Калибаном, отступил в сторону. Вошел другой Одиссей, старше.

Сходство заметили все моравеки, даже те, которым люди казались на одно лицо. Молодой Одиссей, лежащий на шелковых подушках, уставился на более старого Одиссея. Тот был так же приземист и широк в груди, но с седыми волосами и проседью в бороде, шрамов у него было гораздо больше, и держался он степеннее, чем пассажир «Королевы Маб».

– Одиссей, – сказала Сикоракса.

Как показывали моравекские аудиоанализаторы человеческих эмоций, она была искренне удивлена.

Гость покачал головой:

– Теперь меня зовут Никто. Рад тебя видеть снова, Цирцея.

Женщина улыбнулась:

– Значит, мы оба переменились. Для мира и для себя я теперь Сикоракса, мой много страдавший Одиссей.

Молодой Одиссей начал вставать с подушек, уже сжимая кулаки, но Сикоракса небрежно повела левой рукой, и он рухнул обратно.

– Ты Цирцея, – упрямо сказал назвавшийся Никем. – Ты всегда была Цирцеей. И всегда будешь Цирцеей.

Сикоракса чуть заметно пожала плечами, качнув тяжелой грудью, и погладила пустые подушки справа (слева лежал молодой Одиссей).

– Подойди и сядь со мною рядом, Никто.

– Нет, Цирцея, благодарю, – отвечал мужчина в тунике, шортах и сандалиях. – Я постою.

–Ты подойдешь и сядешь рядом, – с нажимом произнесла Сикоракса и сделала какое-то странное движение правой рукой, замысловато пошевелив пальцами.

– Нет, спасибо, я постою.

И снова женщина изумленно заморгала. Анализаторы выражений человеческого лица заключили, как ее изумление бесконечно возросло.

–Моли[73], – сказал Никто. – Уверен, ты о нем слышала. Это вещество готовится из редкого черного корня, на котором каждую осень распускается молочно-белый цветок.

Сикоракса медленно кивнула:

– Ну и далеко же завели тебя странствия. Но разве ты не слышал? Гермес мертв.

– Это не важно, – сказал Никто.

– Да, пожалуй. Как ты сюда попал, Одиссей?

– Никто.

– Как ты сюда попал, Никто?

– На старом соньере Сейви. Почти четыре дня перебирался с одного орбитального острова на другой, прячась от твоих роботов-уничтожителей или обходя их в стелс-режиме. Пора от них избавляться, Цирцея. Или, по крайней мере, оборудовать соньеры туалетами.

Сикоракса тихонько хохотнула:

– С какой стати я буду уничтожать перехватчики?

– Потому что я тебя прошу.

– А с какой стати мне исполнять твои просьбы, Одис… Никто?

– Объясню, когда изложу весь список.

Калибан за спиной гостя грозно зарычал. Человек не обращал внимания ни на тварь, ни на ее ворчание.

– Излагай, – сказала Сикоракса, улыбкой давая понять, как мало ее заботят чьи-то просьбы.

– Во-первых, как я уже сказал, устрани орбитальные перехватчики. Или хотя бы перепрограммируй их так, чтобы космические корабли могли свободно летать между кольцами.

Улыбка Сикораксы не дрогнула. Взгляд фиолетовых, подведенных лиловым глаз ничуть не потеплел.

– Во-вторых, – продолжал Никто, – убери силовое поле над Средиземным бассейном и поле Геркулесовых Рук.

Ведьма вполголоса засмеялась:

– Странное желание. Цунами сметет все.

– Ты можешь сделать это постепенно, Цирцея. Знаю, что можешь. Заполни Бассейн.

– Прежде чем продолжать, – сухо проронила она, – назови хоть одну причину, чтобы я этим занялась.

– В Средиземном бассейне много такого, что людям старого образца не следует получить в ближайшее время.

– Ты имеешь в виду склады, – сказала Сикоракса. – Космические корабли, оружие…

– Много чего. Пусть винноцветное море снова заполнит Бассейн.

– Возможно, ты не заметил, пока странствовал, – сказала Сикоракса, – но люди старого образца на грани вымирания.

– Заметил. И все же прошу тебя осторожно, мало-помалу заполнить Бассейн. А заодно уничтожить эту идиотскую Атлантическую Брешь.

Сикоракса покачала головой и пригубила вино из двуручного кубка, не предложив гостю. Молодой Одиссей по-прежнему лежал с остекленелым взглядом, не в силах пошевелиться.

– Это все? – осведомилась хозяйка.

– Нет, – ответил Никто. – Еще я прошу реактивировать для людей старого образца все факс-узлы, все линии связи функций и омолаживающие баки на орбитальном и полярном кольцах.

Сикоракса молчала.

– И наконец, – продолжал Никто, – пошли своего ручного монстра известить Сетебоса, что на эту Землю скоро придет Тихий.

Калибан зашипел, а потом заворчал, будто пес:

– Так думат, что пора уродцу ноги оторвать, пусть на культи любуется. Так думат, что он Сила, Вождь, и сей побитый червячка получит и двух получит за то, что имя всуе поминал.

– Молчать! – рявкнула Сикоракса и встала, более величественная в своей наготе, чем другие царицы в торжественном облачении. – Никто, Тихий и впрямь придет на эту Землю?

– Думаю, да.

Она вроде бы успокоилась, взяла из чаши на постели виноградную гроздь и поднесла гостю. Тот мотнул головой.

– Ты многого просишь для старика и Не-Одиссея, – вкрадчиво начала Сикоракса, меря шагами пространство между кроватью и бородачом. – Что я получу взамен?

– Рассказ о моих путешествиях.

Сикоракса снова рассмеялась:

– Я знаю про твои путешествия.

– Про эти не знаешь. На сей раз они длились двадцать лет, не десять.

Прекрасное лицо ведьмы исказилось тем, что анализаторы моравеков интерпретировали как усмешку.

– И как всегда, искал одно и то же… свою Пенелопу.

– Нет, – возразил Никто. – На сей раз нет. На сей раз, когда ты отправила меня молодого через порталы Калаби-Яу, все мои странствия в пространстве и времени – двадцать лет для меня – были поисками тебя.

Сикоракса будто наткнулась на невидимую преграду и остановилась, недоверчиво округлив глаза.

– Тебя, – повторил Никто. – Моей Цирцеи. Мы любили друг друга, и мы славно любились в эти двадцать лет. Я находил тебя в разных обличьях: Цирцеи, Сикораксы, Элис, Калипсо.

– Элис? – переспросила ведьма.

Никто молча кивнул.

– Скажи, тогда у меня был маленький зазор между передними зубами?

– Был.

Сикоракса мотнула головой:

– Ты лжешь. Во всех реальностях происходит одно и то же, Одиссей-Никто. Я спасаю тебя, вытаскиваю из моря, холю, кормлю лучшими кушаньями и медвяным вином, выхаживаю от ран, мою в горячей ванне, услаждаю телесной любовью, какая тебе и не снилась, предлагаю сделать бессмертным и нестареющим на веки вечные, а ты каждый раз оставляешь меня ради этой своей ткачихи Пенелопы. И сына.

– Я видел его двадцать лет назад, – сказал Никто. – Он вырос в славного мужа. К чему нам встречаться? Я хочу остаться с тобой.

Сикоракса опускается на постель и пьет из большого двуручного кубка.

– Я думаю обратить всех твоих спутников-моравеков в свиней, – сказала она наконец.

Никто пожал плечами:

– Почему бы нет? Ты поступала так с другими моими товарищами во всех других мирах.

– Как по-твоему, какие свиньи получатся из моравеков? – спросила ведьма тоном светской беседы. – Будут ли они похожи на шеренгу пластмассовых копилок?

– Мойра проснулась, – сообщил Никто.

Ведьма заморгала:

– Мойра? Почему именно сейчас?

– Не знаю, – ответил гость, – но у нее тело юной Сейви. Мы повстречались перед моим отлетом с этой Земли. Правда, так и не поговорили.

– Тело Сейви? – эхом откликнулась хозяйка. – Что же она задумала? И почему теперь?

– Так думат, – сказал Калибан за спиной Никого. – Он Сейви сделал из сладкой глины, чтобы сыну укусить и грызть, добавить мед и те зеленые стручки, жевать ей шею, а как настоится пойло – быстро выпить все разом, и в мозгах бегут мурашки.

Сикоракса встала, приблизилась к Никому, подняла руку, словно желая коснуться его обнаженной груди, но вдруг отпрянула. Калибан зашипел и присел на корточки, сгорбился, уперев руки между могучими ногами, и злобно вытаращил глаза. Впрочем, он оставался там, где было велено.

– Тебе известно, я не могу послать сына предупредить его отца Сетебоса о Тихом, – негромко сказала ведьма.

– Мне известно, что эта…тварь… тебе не сын, – возразил Никто. – Ты создала его из говна и бракованной ДНК в баке зеленой слизи.

Чудовище со свистом втянуло воздух и снова зачастило свою жуткую тарабарщину. Сикоракса знаком велела ему замолчать.

– Знаешь ли ты, что твои друзья-моравеки прямо сейчас поднимают на орбиту более семисот черных дыр? – спросила она.

Никто пожал плечами:

– Не знал, но надеялся, что так будет.

– Откуда взялся этот груз?

– Ты знаешь откуда. Семьсот шестьдесят восемь боеголовок с черными дырами? Есть лишь одно место.

– Невозможно, – сказала Сикоракса. – Я заключила затонувшую лодку в силовой кокон около двух тысячелетий назад.

– А мы с Сейви раскрыли его больше века назад, – ответил Никто.

– Да, я наблюдала, как вы с этой гадиной пытались осуществить свои жалкие замыслы, – произнесла Сикоракса. – Чего вы надеялись добиться туринскими подключениями к Илиону?

– Это была подготовка, – сказал Никто.

– К чему? – засмеялась Сикоракса. – Ты же не думаешь, что эти две человеческие расы когда-нибудь встретятся? Это несерьезно. Греки, троянцы и иже с ними слопают ваших наивных старообразных и не подавятся.

Никто пожал плечами:

– Отмени войну с Просперо, а там посмотрим.

Сикоракса с грохотом опустила винный кубок на ближайший стол.

– Оставить поле битвы этому гаду Просперо? – воскликнула она. – Ты шутишь.

– Нет, – сказал Никто. – Сущность, называющая себя Просперо, выжила из ума. Его дни сочтены. Но ты можешь спастись, пока тебя не охватило то же безумие. Давай покинем этот край, Цирцея. Только мы с тобой.

– Покинуть? – тихо и недоверчиво переспросила ведьма.

– Я знаю, твой остров оснащен термоядерными двигателями и генераторами бран-дыр. Мы можем улететь к звездам, дальше звезд. Если заскучаем, шагнем сквозь портал Калаби-Яу и будем предаваться любви по всей огромной вселенной истории. Мы будем сменять века и тела, как другие меняют одежду, будем перемещаться во времени, чтобы присоединяться к себе самим на ложе любви, замораживать время, чтобы принять участие в собственных утехах. Воздуха и еды здесь хватит на тысячу лет – даже на десять тысяч, если захочешь.

– Ты забыл. – Сикоракса встала и вновь принялась ходить. – Ты смертный. Через двадцать лет мне придется кормить тебя с ложечки, а после менять подгузники. Через сорок тебя не станет.

– Однажды ты предлагала мне бессмертие. Омолаживающие баки по-прежнему здесь, на острове.

– Но тыотверг мой дар! – крикнула Сикоракса и, схватив тяжелый кубок, запустила им в гостя.

Никто пригнулся, однако не сдвинулся с места.

– Ты отвергал бессмертие снова и снова! – визжала она, вырывая на себе волосы и впиваясь ногтями в щеки. – Бросал его мне в лицо, лишь бы только вернуться к своей ненаглядной…Пенелопе… еще и еще! Ты насмехался надо мной!

– Сегодня я не смеюсь. Давай улетим вдвоем.

Ее лицо исказилось дикой злобой.

– Я велю Калибану сожрать тебя на моих глазах. И буду смеяться, когда он станет высасывать мозг из твоих костей.

– Летим со мной, Цирцея, – сказал Никто. – Реактивируй факсы и функции, избавься от Геркулесовых Рук и прочих бесполезных игрушек, и летим вместе. Будь, как раньше, моей.

– Да из тебя песок сыплется! – фыркнула ведьма. – Тело в шрамах, седые волосы… Почему бы мне предпочесть старика молодому и полному жизни любовнику? – Она погладила бедро и поникший пенис неподвижного и как будто загипнотизированного молодого Одиссея.

– Потому что я Одиссей, который не скроется сквозь портал Калаби-Яу через неделю, месяц или восемь лет, как этот юнец. Потому что я Одиссей, который тебя любит.

Сикоракса издала какой-то сдавленный звук, похожий на глухое рычание. Калибан заворчал в ответ, словно верный пес.

Никто запустил руку под тунику и вытащил из-за широкого пояса спрятанный пистолет.

Ведьма замерла и уставилась на него:

– Ты же не думаешь, будто эта вещь для меня опасна?

– Я взял ее для другого, – ответил Никто.

Сикоракса покосилась на застывшего молодого Одиссея:

– Ты сошел с ума. Знаешь ли ты, какие беды на квантовом уровне повлечет подобная выходка? Даже играя с такими мыслями, ты играешь с хаосом. Это нарушит круговорот событий, который продолжается в тысяче миров тысячу с лишним…

– Вот и пора все прекратить, – сказал Никто.

Он выстрелил шесть раз, и каждый выстрел казался громче предыдущего. Шесть тяжелых пуль вошли в голого Одиссея, разворотили ему грудную клетку, разорвали сердце, прошили середину лба.

Тело молодого мужчины задергалось и сползло на пол. На шелковых подушках остались красные полосы, по мрамору растекалась лужа крови.

– Решай, – сказал Никто.

83

Не знаю, телепортировался я собственными силами, без помощи медальона, или просто перенесся вместе с Гефестом, поскольку держал его за рукав, когда он квитировался. Да это и не важно. Главное, что я здесь.

В доме Одиссея. Как только мы с Гефестом и Ахиллесом являемся из ниоткуда, на нас обрушивается яростный лай. Ахиллес в окровавленном шлеме смотрит на пса, и тот, поскуливая и поджав хвост, убегает во двор.

Мы в прихожей пиршественного чертога в Одиссеевом дворце на острове Итака. Внутренний двор и здание накрыты сверху гудящим силовым полем. За длинным столом нет наглых женихов, молодой Телемах не придумывает, как от них избавиться, верная Пенелопа не горюет, и слуги не снуют туда-сюда, разнося нахалам еду и питье отсутствующего Одиссея. Однако комната выглядит, будто избиение женихов уже состоялось: стулья опрокинуты, сорванный со стены ковер сполз со столешницы на пол и пропитан разлитым вином, и даже великий лук Одиссея – тот, который, по легенде, он один мог натянуть, настолько редкое и ценное оружие, что он решил не брать его с собой в Трою, – валяется на каменном полу среди россыпи знаменитых Одиссеевых стрел, зазубренных и смазанных ядом.

Зевс молниеносно разворачивается к нам. На великане все та же мягкая одежда, в которой он восседал на олимпийском престоле, вот только рост пришлось чуть уменьшить, дабы втиснуться в помещение. И все-таки он в два раза выше Ахиллеса.

Быстроногий мужеубийца делает нам знак отойти в сторону, а сам поднимает щит, вытаскивает меч и входит в пиршественный чертог.

– Сын мой, – рокочет Громовержец, – избавь меня от своего мальчишеского гнева. Хочешь одним жестоким ударом совершить богоубийство, тираноубийство и отцеубийство?

Ахиллес наступает – наконец его отделяет от Зевса один лишь широкий обеденный стол.

– Защищайся, старик.

Зевс улыбается, не выказывая ни малейшей тревоги:

– Думай, быстроногий Ахиллес. Воспользуйся для разнообразия головой, а не только членом и мускулами. Ты что, предпочтешь увидеть на золотом олимпийском троне никчемного калеку? – Он кивает в сторону Гефеста, который безмолвно стоит на пороге рядом со мной.

Ахиллес не оборачивается.

– Подумай хоть разок, – повторяет Зевс, и от его голоса в соседней кухне дребезжит посуда. – Ахиллес, сын мой, будь со мной. Соединись с всепроникающим присутствием, которое есть Зевс, отец богов. Вместе отец и сын, бессмертный и смертный, два могучих духа породят третий, могущественней каждого из нас. Триедины, отец и сын и святая воля, мы станем править небесами и Троей и сбросим титанов обратно в Тартар на веки вечные.

– Сражайся, старый хрыч, – говорит Ахиллес.

Лик Зевса покрывается красными пятнами нескольких разных оттенков.

– Гнусное отродье! Да я и теперь, утратив власть над стихиями, тебя растопчу!

Зевс хватает длинный стол за край и швыряет в Ахиллеса. Тяжелые пятидесятифутовые доски с увесистыми ножками-столбами свистят в воздухе. Ахиллес низко пригибается, стол ударяет в стену за его спиной, уничтожает красивую фреску и разлетается щепками во всех направлениях.

Ахиллес делает два шага вперед.

Зевс разводит руками, показывая ладони:

– Ты убьешь меня вот так,смертный? Безоружного? Или схватимся голыми руками, словно герои на славной арене, до тех пор, когда один из нас не сможет подняться, а другой получит награду?

Ахиллес медлит одну секунду. Потом снимает и откладывает в сторону золотой шлем. Стягивает с руки круглый щит, пристраивает на остром выступе меч, рядом – бронзовые нагрудные латы, поножи – и все это отправляет пинком ноги к дверям, где стоим мы с Гефестом. Теперь на нем только рубашка с короткой юбкой, широкий кожаный пояс и сандалии.

За восемь шагов от Зевса Ахиллес разводит руки и сгибает колени, становясь в борцовскую позу.

Зевс улыбается и – движением настолько быстрым, что я почти не успеваю его заметить, – хватает прославленный лук Одиссея и черноперую стрелу.

Беги! – успеваю я мысленно крикнуть Ахиллесу, но мускулистый блондин и ухом не ведет.

Зевс легко натягивает лук, с которым никто, кроме Одиссея, не должен справиться, и, направив широкий отравленный наконечник прямо в сердце Ахиллеса, спускает тетиву.

Стрела пролетает мимо.

Промахнуться с такого расстояния невозможно – стрела не искривлена, черное оперение тоже в порядке, – и все-таки она пролетает в футе от Ахиллеса и глубоко вонзается в упавший возле стены опрокинутый стол. Я почти чувствую, как ужасный яд, взятый, по слухам, у самых смертоносных змей Геракла, разъедает крепкое дерево.

Зевс смотрит в изумлении. Ахиллес не двигается с места.

Зевс молниеносно наклоняется, хватает с полу новую стрелу, шагает ближе, натягивает тетиву, отпускает…

И не попадает. С пяти шагов.

Ахиллес стоит не шелохнувшись, только с яростью смотрит в глаза отца богов, в которых уже разгорается паника.

Зевс наклоняется, аккуратно прилаживает стрелу, натягивает тетиву, так что блестящие от пота мускулы заметно напрягаются. Могучий лук почти гудит от натуги. Царь богов идет вперед, пока наконечник не оказывается в футе от широкой груди Ахиллеса.

Зевс спускает тетиву.

Стрела пролетает мимо.

Это невозможно, но острие впивается в стену за спиной героя. Стрела не прошла сквозь Ахиллеса, не обогнула его, а неизвестно как – совершенно немыслимым образом – пролетела мимо.

И тогда быстроногий прыгает, ударом отбрасывает лук и хватает за горло бога в два раза выше себя.

Зевс, шатаясь, ходит по комнате, пытается стряхнуть со своей шеи сильные руки ахейца, бьет его кулаком шириной в половину человеческой спины. Мужеубийца продолжает висеть, а Зевс крушит гигантские брусья, дубовую столешницу, дверной проем и стены. Со стороны кажется, будто ребенок повис на шее взрослого человека. Но Ахиллес по-прежнему не ослабляет хватку.

Бог исполинскими пальцами разжимает пальцы ахейца, стискивает массивными ручищами его предплечья и начинает колотить болтающимся героем по всем встречным предметам, так что слышится грохот, будто от катящихся валунов, и наконец придавливает Ахиллеса своим телом к стене и двери напротив нас. Спина человека гнется, повторяя очертания каменного дверного проема.

Еще пять секунд – и позвоночник Ахиллеса переломится, словно лук из дешевой бальзы.

Но Ахиллес не ждет пяти мгновений. Или даже трех.

Покуда Зевс продолжает со скрежетом гнуть его спину, быстроногий мужеубийца каким-то образом вызволяет правую руку.

Что происходит дальше, я вижу как след на сетчатке после удара молнии.

Ахиллес выхватывает из-за пояса короткий нож.

Он всаживает лезвие в горло Зевса, поворачивает, загоняет глубже и снова вращает, крича даже громче самого олимпийца, взвывшего от ужаса и боли.

Зевс пятится и вламывается в соседнюю комнату. Мы с Гефестом бежим следом.

Теперь они в спальных покоях Одиссея и Пенелопы. Ахиллес выдергивает нож, и отец богов вскидывает массивные руки к собственному горлу, к собственному лицу. Из ноздрей и разинутого рта у Зевса хлещет фонтан, заливая седую бороду одновременно золотым ихором и алой кровью.

Зевс падает спиной на кровать. Ахиллес замахивается, вонзает нож в божественное брюхо и тащит чудесное лезвие кверху и вправо. Слышится скрежет клинка о ребра.

Зевс опять кричит и хочет зажать живот, но Ахиллес ловко вытягивает несколько ярдов серых блестящих кишок и, намотав их на ножку гигантской Одиссеевой кровати, проворно завязывает крепким морским узлом.

«Эта ножка – ствол живой оливы, вокруг которого Одиссей и выстроил опочивальню», – ошалело думаю я. На память приходят строки из «Одиссеи» в переводе Фицджеральда, который я читал в детстве. Одиссей говорит сомневающейся Пенелопе:

Теперь не только бычьи ремни окрашены в пурпур. Зевс, привязанный собственными кишками, отчаянно рвется на свободу. Из его горла, ноздрей и живота льются золотой ихор и чересчур человеческая алая кровь. Ослепленный болью и кровью, Всемогущий Зевс, размахивая руками, ищет своего мучителя на ощупь. Каждое усилие вытягивает из брюха еще больше блестящих серых потрохов. От воплей бога даже неколебимый Гефест зажимает уши.

Ахиллес легко уворачивается от Зевса, но только чтобы вернуться снова, и рубит слепого бога по рукам, ногам, бедрам, пенису, подколенным сухожилиям.

Зевс валится на спину, по-прежнему привязанный к ножке из живой оливы тридцатью с лишним футами серых кишок. Бессмертное существо по-прежнему содрогается и ревет, заплевывая потолок замысловатыми пятнами Роршаха.

Ахиллес выходит из комнаты и возвращается с мечом. Ногой в сандалии он наступает на левую руку бога, высоко вскидывает меч и наносит столь мощный удар, что лезвие, перерубив Зевсу шею, высекает из пола искры.

Голова отца бессмертных кувыркается и катится под кровать.

Ахиллес преклоняет окровавленное колено и как будто зарывается лицом в огромную рану на бронзовом мускулистом животе Зевса. Какой-то абсолютно ужасный миг я уверен, что Ахиллес пожирает внутренности поверженного врага, – человек превратился в хищника, в бешеного волка.

Но он всего лишь кое-что искал.

– Ага! – восклицает быстроногий мужеубийца, извлекая из блестящей серой массы что-то лиловое, еще пульсирующее.

Это печень Зевса.

– И где же этот клятый Одиссеев пес? – спрашивает Ахиллес сам себя, сверкая глазами, и уходит отнести угощение Аргусу, который прячется во дворе.

Мы с Гефестом быстро уступаем Ахиллесу дорогу.

И только после того, как шаги мужеубийцы – теперь уже богоубийцы – затихают, мы с богом огня оглядываемся по сторонам.

На полу, стенах и постели не осталось и дюйма, не забрызганного божественной кровью.

Исполинское обезглавленное тело, привязанное кишками к подножию из оливы, по-прежнему извивается, дергая залитыми ихором пальцами.

– Умереть и не встать, – произносит Гефест.

Мне хочется отвести взгляд, но я не могу. Хочется выскочить на улицу и сблевать, но я и этого не могу.

– А что… как… он еще… отчасти… живой, – заикаюсь я.

Гефест ухмыляется с самым безумным видом:

– Зевс ведь бессмертный, ты забыл, Хокенберри? Он и сейчас в агонии. Придется спалить его останки в Небесном огне. – Он наклоняется и вытаскивает нож, которым орудовал Ахиллес. – А заодно и богоубийственный кинжал Афродиты. Переплавлю во что-нибудь еще – может, сделаю мемориальную доску в память о Зевсе. Не стоило вообще ковать это лезвие для кровожадной стервы.

Я моргаю, трясу головой, а потом хватаю бога огня за кожаную жилетку:

– И что теперь?

Гефест пожимает плечами:

– Все будет по уговору, Хокенберри. Никта и Судьбы, всегда правившие вселенной – по крайней мере, нашей, – позволят мне сесть на золотой трон Олимпа, как только закончится эта безумная вторая война с титанами.

– Откуда ты знаешь, кто победит?

Из черной нечесаной бороды сверкают неровные белые зубы.

По двору разносится повелительный голос Ахиллеса:

– Ко мне, собачка… Ко мне, Аргус… К ноге, мальчик. Вот умница. Хочешь вкусненького?.. Хороший пес.

– Судьбы недаром носят свое имя, Хокенберри, – отвечает Гефест. – Будет мучительная, затяжная война, больше на Земле Илиона, чем на Олимпе, но немногие уцелевшие олимпийцы снова победят.

– А как же этот… из туч… с голосом…

– Демогоргон убрался обратно в Тартар, – рокочет Гефест. – Ему по барабану, что станется с Марсом, Землей или с Олимпом.

– Но мой народ…

– Твои дружки-данайцы в полной заднице, – говорит бог огня и ухмыляется своей шутке. – Впрочем, если тебе от этого легче, троянцы тоже. Все, кто остался на Земле Илиона, угодят под перекрестный огонь на ближайшие пятьдесят или сто лет.

Я крепче сжимаю его жилетку:

– Ты должен помочь нам…

Гефест без усилия стряхивает мою руку, точно взрослый, отмахивающийся от двухлетнего ребенка:

– Я никому ни хрена недолжен, Хокенберри. – Он утирает рот тыльной стороной ладони, глядит на бьющийся на полу труп и произносит: – Но в данном случае так и быть. Квитируйся-ка назад, к своим жалким ахейцам и своей женщине Елене, и скажи горожанам: пусть немедленно уходят подальше от высоких башен, от стен и домов. Через несколько минут в Илионе разразится девятибалльное землетрясение. А мне пора сжечь эту… крупную тушу и вернуть нашего доблестного героя на Олимп, чтобы Целитель попытался воскресить его подружку.

Ахиллес возвращается, посвистывая на ходу. За ним, скребя когтями каменные плиты, следует Аргус.

– Давай! – торопит меня бог огня и ремесел.

Я тянусь к медальону, вспоминаю, что его больше нет, затем вспоминаю, что не нуждаюсь в нем, и квитируюсь прочь.

84

Двенадцать часов работы растянулись до восемнадцати. Извлечь сорок восемь ракет из пусковых шахт и разрезать их оказалось намного сложнее, чем предполагалось. Некоторые металлические оболочки развалились, оставив лишь пластоидный сплав и сдерживающее поле разделяющихся боеголовок, от которого шло собственное голубоватое черенковское свечение.

Найдись тут сторонний наблюдатель, помимо молчащих моравеков на «Королеве Маб», ему предстало бы внушительное зрелище. «Смуглая леди» застыла над затонувшей боевой субмариной, освещая всеми прожекторами подводный мир: мутный ил, колышущиеся анемоны, обрывки тросов, перекрученные провода и смертоносные позеленевшие ракеты и боеголовки. Ярче пятен дневного света из Бреши, ярче супергалогенных прожекторов, нацеленных на рабочую зону, ярче самого солнца пылали раскаленные до десяти тысяч градусов по Фаренгейту факелы газовых резаков, которыми бережно, точно скальпелями, орудовали слепой Орфу и ослепший от взбаламученного ила Манмут.

Балки, брусья, перекладины, лебедки, блоки, цепи – все было на месте и работало в напряженном режиме. Два моравека и сама «Смуглая леди» руководили подъемом каждой отрезанной боеголовки. Строго говоря, трюм европеанской подлодки никогда не пустовал; его наполняла ноздреватая программируемая пена. Если лодка шла порожняком, пена превращалась в рифленые соборные контрфорсы, противостоящие огромному давлению снаружи, но при надобности плотно облегала всякий груз, в том числе Орфу во время его путешествия в углу трюма. Сейчас она бережно обнимала тяжелые неровные обрезки ракет, поднятые Манмутом и Орфу при помощи лебедок и брани.

Примерно посередине изнуряющей работы Манмут сделал вид, будто поглаживает одну из светящихся боеголовок в пене, и пробормотал:

– Твой старина Уилл? – спросил Орфу, опускаясь вместе с товарищем обратно во взмученный ил, чтобы заняться следующей боеголовкой.

– Да, – отвечал Манмут, – сонет пятьдесят третий.

Часа через два, пристроив очередную боеголовку в почти заполненном отсеке (моравеки старались размещать черные дыры как можно дальше друг от друга), Орфу сказал:

– Такое решение вопроса будет стоить тебе корабля. Мне жаль, Манмут.

Манмут кивнул, полагаясь на чувствительные радары приятеля, которые должны были уловить его движение. В ту минуту, когда Орфу предложил этот вариант, Манмут понял, что навсегда утратит свою возлюбленную подлодку, поскольку не было способа извлечь боеголовки из мягкой пены и переместить их куда-нибудь еще. В лучшем случае другое судно подхватит «Леди» с ее смертоносным грузом низко на орбите и как можно нежнее отправит ее в дальний космос.

– У меня такое чувство, будто я только что ее вернул, – произнес Манмут по радио и сам удивился глубокой печали, прозвучавшей в его словах.

– Когда-нибудь тебе построят другую, – сказал Орфу.

– Но не такую же, – возразил Манмут, который провел на своей подлодке более полутора столетий.

– Да, – согласился Орфу. – После всех этих событий ничто уже не будет прежним.

Через восемнадцать часов работы, уложив на мягкую пену последний комплект черных дыр в голубом черенковском излучении, два моравека заперли двери трюма и зависли над бумером. Оба испытывали почти полное физическое и нервное истощение.

– Нужно ли подробнее изучить «Меч Аллаха» или что-нибудь оттуда забрать? – спросил Орфу.

– Не в этот раз, – ответил Астиг/Че с «Королевы Маб», подозрительно молчавшей последние восемнадцать часов.

– Ни за что не хотел бы увидеть эту треклятую посудину снова, – заметил Манмут. От усталости его не заботило, что он говорит по прямой связи. – Невероятная гнусность.

– Аминь, – сказал центурион-лидер Меп Аху с кружащей наверху шлюпки.

– Вы не хотите рассказать, что происходило с Одиссеем и его подружкой последние восемнадцать с чем-то часов? – спросил Орфу.

– Не сейчас, – сказал первичный интегратор Астиг/Че. – Поднимайте боеголовки. Поосторожнее.

– Аминь, – повторил Меп Аху; в голосе боевого роквека не слышалось иронии.

Сума IV был чертовски хорошим пилотом. Орфу и Манмут не могли этого не признать. Он завис на космошлюпке, так что «Смуглая леди» оставалась полностью погруженной, покуда вокруг нее смыкались двери грузового отсека, затем понемногу выпустил морскую воду, одновременно заполняя пустоту пеной, которая облекла субмарину еще одним защитным слоем.

Орфу с Ио уже перебрался при помощи тросов на крышу шлюпки, но Манмут покинул свой модуль только в последний миг, позволив «Смуглой леди» самой наблюдать за подъемом и размещением. Он чувствовал, что должен что-то сказать, навсегда покидая любимый корабль, но так ничего и не придумал, если не считать безответного: «Прощай, леди», посланного искусственному интеллекту подлодки по фокусированному лучу.

Только когда шлюпка поднялась из воды и океанская вода потоками хлынула по отводным шахтам, Манмут напряг остаток механических и органических сил, чтобы взобраться на крышу шлюпки, а потом через маленький люк спуститься внутрь, в отсек для личного состава.

При любых иных обстоятельствах обстановка в этом отсеке показалась бы довольно комичной, но сейчас Манмута мало что могло рассмешить. Даже втянув манипуляторы и антенны, Орфу еле втиснулся в отсек через самый большой люк и занял собой пространство, где прежде размещалось двадцать боевых роквеков. Шипастые солдаты с оружием перебрались в узкий коридор, и Манмуту пришлось карабкаться по черным хитиновым телам, чтобы попасть в переполненную рубку, где ждали Меп Аху и Сума IV.

Ганимедянин вел космошлюпку в ручном режиме, перебирая клавиши управления соплами, словно земной пианист из далекого прошлого.

– Пристежные ремни закончились, – не поворачивая головы, сообщил Сума IV Манмуту. – Последние ушли на то, чтобы устроить твоего большого друга в отсеке для личного состава. Пожалуйста, занимай последнее откидное сиденье и примагничивайся к обшивке.

Манмут поступил, как было сказано. От усталости он уже не смог бы подняться: в конце концов, земная гравитация просто ужасна. Ему хотелось плакать из-за химических веществ, высвободившихся после напряженной работы последних восемнадцати часов.

– Держись крепче, – сказал Сума IV.

Шлюпка поднималась медленно, по вертикали, метр за метром, без толчков и неожиданностей. Манмут наблюдал в иллюминатор, как, набрав высоту около двух километров, они перешли с вертикальной тяги на горизонтальную. Он и не представлял себе, что с машиной можно управляться столь деликатно.

Правда, без небольших сотрясений все-таки не обошлось, и каждый раз у Манмута перехватывало дыхание, а органическое сердце начинало громко стучать: вот сейчас черные дыры в животе шлюпки достигнут критического состояния! Достаточно сработать одной – и все остальные схлопнутся через миллионную долю секунды.

Манмут попытался вообразить последствия: мини-дыры сливаются, почти мгновенно пробивают корпусы «Смуглой леди» и космошлюпки и несутся к центру Земли с ускорением тридцать два фута в секунду за секунду, засасывают в себя оба моравекских судна, затем молекулы воздуха, затем море, затем морское дно, затем камни, затем земную кору…

Сколько дней или месяцев будет прыгать через планету большая мини-дыра, составленная из семисот шестидесяти восьми черных дыр, вырываясь по дуге в космос – насколько высоко? Электронная компьютерная часть мозга выдала готовый ответ, хотя изможденная физическая часть не хотела и не могла его принять. Достаточно высоко, чтобы за первую сотню прыжков поглотить миллион с лишним небесных тел, составляющих орбитальные кольца, но не настолько высоко, чтобы поглотить Луну.

Для Манмута, Орфу и остальных моравеков, даже для тех, кто находится на «Королеве Маб», это ничего не изменит. Моравеки со шлюпки спагеттифицируются, их молекулы растянутся к центру Земли вместе с падающей мини-дырой, а потом еще дальше, эластифицируясь (Манмут сомневался, что вспомнил верное слово) обратно сквозь себя, когда черная дыра двинется назад через жидкое вращающееся ядро планеты.

Манмут закрыл виртуальные глаза и сосредоточился на дыхании, на плавном постоянном ускорении, с которым поднималось судно. Они словно скользили в небо по невидимой наклонной плоскости. Все-таки Сума IV былочень хорошим пилотом.

Предвечерняя синева понемногу сменилась черным вакуумом. Горизонт изогнулся подобно луку. В иллюминаторах вспыхнули звезды.

Манмут активировал зрение, чтобы смотреть не только через иллюминатор, но и через внешние камеры космошлюпки.

Они явно поднимались не к «Королеве Маб». Сума IV выровнял полет на высоте меньше трехсот километров – то есть над самой атмосферой – и повернул шлюпку створками грузового отсека к Солнцу. Кольца и «Маб» располагались на тридцать тысяч километров выше, и к тому же атомный космический корабль моравеков был сейчас на противоположной стороне планеты.

Манмут на секунду отключил виртуальные источники данных, ощущая невесомость как освобождение от тяжести восемнадцатичасового труда, и посмотрел через прозрачный потолок на границу между светом и тьмой, ползущую по суше, которая некогда называлась Европой, на голубой простор Атлантического океана и белые клубы облаков над ним (высота или угол зрения не позволяли разглядеть загадочную брешь даже как тоненькую нить) и не впервые за последние восемнадцать часов задумался: как живые существа, получившие в дар столь прекрасный мир, могли вооружить субмарину – или себя, или любую машину – таким оружием тотального разрушения? Что, во имя любой ментальной вселенной, оправдывало в их глазах убийство миллионов, не говоря уже об уничтожении всей планеты?

Впрочем, Манмут понимал, что опасность еще не миновала. То, что они поднялись на несколько сот километров, технически ничего не меняет. Стоит активироваться одной боеголовке, превратив остальные в сингулярность, начнется ужасный пинг-понг сквозь сердце Земли, и миру наступит столь же неотвратимый конец. Быть в невесомости вовсе не значит выйти из поля притяжения Земли. Боеголовки перестанут угрожать планете, лишь оказавшись в миллионах километров от нее и уж точно за орбитой Луны, поскольку там земное тяготение по-прежнему действует. На столь ничтожной высоте исход окажется тем же, разве что в первые минуты коэффициент спагеттификации моравеков увеличится на несколько процентов.

Матово-черный космический корабль обрел видимость – демаскировался, разоблачился… Манмут не мог подобрать нужного слова… возник менее чем в пяти километрах от судна, со стороны Солнца. Корабль был явно моравекский, но куда современнее всего, что Манмуту случалось видеть. Если «Королева Маб» напоминала земной артефакт двадцатого столетия Потерянной Эпохи, то этот корабль, казалось, опередил технологии моравеков на века. Каким-то образом он выглядел одновременно пузатым и безукоризненно обтекаемым, простым и невероятно сложным в своей фрактальной геометрии крыльев летучей мыши, а главное, Манмут ни капли не сомневался, что на борту находится какое-то мощное оружие.

На несколько мгновений он почти поверил, будто первичные интеграторы намерены рискнуть столь совершенным боевым кораблем. Но нет… Не успел он даже задаться этим вопросом, как в изогнутом фюзеляже появилось отверстие и в космос на пероксидной тяге выплыло устройство, похожее на длинную ведьмину метлу, повернулось, выровнялось со шлюпкой и, пользуясь вторичными реактивными двигателями по обе стороны от нелепо раздутого сопла, беззвучно поплыло к ним.

Чему мы, собственно, удивляемся? – передал Орфу по фокусированному лучу. У первичных интеграторов было целых восемнадцать часов, а мы, моравеки, прирожденные инженеры.

Манмут не мог с ним не согласиться. «Метла» приближалась, постепенно замедляя ход и вновь начиная вращаться, так чтобы струи реактивных двигателей были направлены как можно дальше от космошлюпки. Манмут прикинул длину устройства: она составляла около шестидесяти метров; в центре тяжести, словно седло на костлявой кляче, сидели маленький узел с мозгом ИскИна и множество серебристых манипуляторов и зажимов из тяжелого металла, а сразу перед раструбом – непомерно огромный двигатель большой тяги с десятками реактивных сопел.

– Спускаю подлодку, – объявил по общей связи Сума IV.

Манмут смотрел по внешним камерам космошлюпки, как открылись длинные двери грузового отсека и «Смуглая леди», выпустив легчайшее облачко газа, осторожно выплыла наружу. Его любимая субмарина начала медленно вращаться, но, поскольку ее система стабилизации была отключена, даже не попыталась остановить вращение. Манмут подумал, что еще никогда не видел ничего более противоестественного, чем его «Леди» в открытом космосе, на высоте трех тысяч километров над густой синевой вечернего земного океана.

Робот-корабль в форме метлы не оставил подлодку беспомощно кувыркаться, но приблизился и бережно привлек ее к себе руками-манипуляторами, словно любовник после долгой разлуки, и закрепил зажимами, спроектированными под стыковочные устройства на ее корпусе. Затем с той же любовной нежностью ИскИн метлы – либо управляющий ею моравек с боевого корабля – выпустил молекулярную оболочку из золотой фольги и обернул всю субмарину. Видимо, инженеры опасались, что перепад температур активирует черные дыры.

Реактивные сопла вновь полыхнули. Похожий на богомола корабль-робот со «Смуглой леди», закутанной в сверкающую фольгу, отошел от космошлюпки и развернулся так, чтобы сопло смотреловниз – в сторону синего океана, белых облаков и ползущей по Европе границе между светом и тьмой.

– А что они будут делать с лазерными лейкоцитами? – спросил по общей линии Орфу.

Манмут и сам задавался этим вопросом – как сделать, чтобы лазеры-лейкоциты не активировали черные дыры боеголовок, – но так и не решил его за восемнадцать часов, поскольку был занят другим.

– Робота будут сопровождать боевые суда «Валькирия», «Неукротимый» и «Нимиц»[76], – сообщил Сума IV. – Они уничтожат любой приближающийся лейкоцит, оставаясь, разумеется, невидимыми.

Орфу не выдержал и расхохотался по общей связи:

– «Валькирия», «Неукротимый» и «Нимиц»? Мы, миролюбивые моравеки, час от часу становимся все грознее.

Никто не ответил. Чтобы нарушить молчание, Манмут спросил:

– А который из них… Ой, простите, уже пропал.

Небольшой фрагмент матовой черноты мгновенно зарубцевался, не оставив и следа на фоне звезд и колец.

– Это была «Валькирия», – сказал Сума IV. – Десять секунд.

Ни один из моравеков не начал вслух вести обратный отсчет, однако Манмут не сомневался: мысленно считали все.

На счет «ноль» сопло озарилось голубоватым свечением, напомнившим Манмуту черенковское излучение боеголовок. Богомол-метелка с мучительной неторопливостью двинулся вверх. Однако Манмут знал, что любой объект, идущий с постоянной тягой, даже если он выкарабкивается из колодца земной гравитации, наберет огромную скорость и что робот по мере подъема будет увеличивать тягу. Вероятно, к тому времени, когда робот и мертвая, термически упакованная «Смуглая леди» достигнут лунной орбиты, их скорость превысит вторую космическую. Если после этого черные дыры и активируются, они станут опасностью в космосе, но не уничтожат Землю.

Вскоре корабль-робот растаял на фоне подвижных колец. Манмуту при всем старании не удалось разглядеть и следа реактивных либо ионных выхлопов от трех невидимых кораблей эскорта.

Сума IV, закрыв двери грузового отсека, сказал:

– Отлично, теперь прошу всех меня выслушать. Пока двое наших товарищей трудились на дне здешнего водного океана, произошло кое-что необычное. Нам нужно вернуться на «Королеву Маб».

– А что с нашей разведочной миссией?.. – начал Манмут.

– Можешь скачать все записи во время полета, – оборвал его ганимедянин. – Первичные интеграторы требуют, чтобы мы немедленно возвращались. «Маб» на какое-то время должна улететь… Или, по крайней мере, подняться на лунную орбиту.

– Нет, – сказал Орфу с Ио.

Эхо короткого слова разнеслось по общей связи подобно раскату одинокого колокола.

– Нет? – переспросил Сума IV. – Таков приказ.

– Нам нужно вернуться в Атлантический прогал, или брешь, или как это зовется, – возразил Орфу. – Причем немедленно.

– Вам нужно умолкнуть и крепче держаться, – заявил огромный ганимедянин. – Я веду шлюпку обратно, как мне велели.

– Взгляните на снимки с ваших камер, сделанные с десяти тысяч метров, – сказал Орфу и через кабельный интернет переслал изображение всем находящимся на борту.

Манмут посмотрел. Этот снимок он уже видел до того, как они начали срезать боеголовки: немыслимая брешь посреди океана, помятый нос боевой субмарины, торчащий из северной стены прогала, разбросанные камни.

– Оптически я незрячий, – произнес Орфу, – но поработал с радарными изображениями и обнаружил нечто странное. Вот максимально увеличенные и очищенные визуальные фотографии, какие мне удалось получить. Взгляните и сами скажите, заслуживает ли это более детального изображения.

– Сразу скажу, что никакие снимки не заставят меня вернуться, – отрезал Сума IV. – Вы двое пока не в курсе, но астероидный остров, на котором мы высадили Одиссея, улетает прочь. Он уже изменил направление оси и прямо сейчас запускает реактивные двигатели. Наш друг Одиссей погиб. А на полярном и орбитальном кольцах оживают миллион с лишним спутников: устройства для квантовой телепортации, масс-аккумуляторы и многое другое. Так что мы улетаем.

– ПОСМОТРИТЕ НА СНИМКИ, МАТЬ ВАШУ!!! – взревел Орфу.

Все моравеки на борту попытались зажать ладонями уши. Даже те, у кого их не было.

Манмут первым взглянул на ближайшую фотографию из целой цифровой серии. Орфу не просто многократно увеличил изображение по сравнению с первоначальным вариантом, но и прочистил его с точностью до пикселя.

– На дне океанской бреши лежит рюкзак, – сказал Манмут. – А рядом с ним…

– Пистолет для подводной охоты, если не ошибаюсь, – вмешался центурион-лидер Меп Аху.

– А рядом с рюкзаком что-то похожее на человека, – подал голос один из чернохитиновых воинов. – Только давно уже мертвого. Тело усохло и сплющилось.

– Нет, – возразил Орфу. – Я проверил лучшие радарные снимки. Это не человеческое тело, а всего лишь человеческий термокостюм.

– И что? – спросил Сума IV из командирского кресла. – Субмарина выбросила кого-нибудь из членов экипажа или его пожитки. Это часть мусорного поля.

Орфу громко фыркнул:

– И все лежит на месте через двадцать пять стандартных веков? Что-то не верится, Сума. Посмотри на пистолет. Он совершенно не заржавел. Посмотри на рюкзак. Он совершенно не сгнил. А ведь эта часть бреши открыта и солнцу, и ветру.

– Это ничего не доказывает, – сказал Сума IV, набирая координаты встречи с «Королевой Маб» и запуская реактивные двигатели. – Какое-то недолгое время назад человек старого образца забрел сюда и умер. У нас сейчас заботы поважнее.

– Посмотрите на песок, – сказал Орфу.

– Что? – удивился пилот.

– Вот, на пятом увеличенном снимке. На песке. Я, конечно, не вижу, но у радара разрешение три миллиметра. Что вывидите – глазами?

– След, – произнес Манмут. – Отпечаток босой человеческой ноги. Даже несколько отпечатков. Все до единого различимы в грязи и мягком песке. Ведут на запад. Дождь смыл бы их за несколько дней. Здесь побывал человек – возможно, пока мы трудились над боеголовками.

– Это не важно, – сказал Сума IV. – Мы получили приказ вернуться на «Королеву Маб» и намерены…

– Спускайтесь на шлюпке в Атлантическую Брешь, – распорядился первичный интегратор Астиг/Че из точки выше на тридцать тысяч километров и на другой стороне Земли. – Мы изучили снимки, поспешно сделанные на последнем витке. На них видно предположительно человеческое тело на дне Бреши, примерно в тридцати двух километрах к западу от затонувшей субмарины. Немедленно летите за ним.

85

Я материализуюсь и понимаю, что квитировался в купальню Елены Прекрасной, в сердце дворца, который она прежде делила с Парисом, а последнее время делит с бывшим свекром, царем Приамом. У меня всего несколько минут, но я не знаю, что делать.

Я иду по комнатам и зову Елену. Служанки с рабынями поднимают визг и зовут стражу. Пожалуй, еще немного – и мне придется уносить ноги, чтобы не кончить жизнь на острие троянского копья. Тут в одной из комнат я вижу знакомое лицо. Это Гипсипила, рабыня с острова Лесбос, которую Андромаха когда-то приставила к безумной Кассандре. Гипсипила может знать, где Елена, поскольку Елена с Андромахой последнее время очень близки. По крайней мере, эта рабыня не убегает и не кличет стражников.

– Ты знаешь, где Елена? – спрашиваю я, шагая навстречу.

Лицо кряжистой бабы бесстрастно, как тыква.

Вместо ответа Гипсипила с размаху бьет меня ногой в пах. Я зависаю в воздухе, хватаюсь за больное место, падаю и принимаюсь с криками кататься от боли.

Она прицеливается мне ногой в голову, я пытаюсь увернуться, и удар приходится мне в плечо. Я откатываюсь в угол, не в силах даже пискнуть. Левая рука онемела до кончиков пальцев.

Я кое-как поднимаюсь на ноги, но не могу разогнуться. Великанша приближается. По виду, намерения у нее самые серьезные.

Квитируйся, идиот! – мысленно кричу я себе.

Куда?

Куда угодно!

Гипсипила хватает меня за ворот, разрывает тунику и нацеливает кулак мне в лицо. Я закрываюсь; железный кулак едва не ломает мне лучевые и локтевые кости на обеих руках. Отлетаю к стене. Она хватает меня за грудки и бьет под дых.

Не знаю как, но в следующий миг я стою на коленях и пытаюсь одновременно защитить и живот, и яйца. В легких совсем не осталось воздуха.

Гипсипила пинает меня по ребрам, ломает по меньшей мере одно, и я валюсь на бок. Слышу, как по главной лестнице бежит стража.

«Вспомнил! При нашей последней встрече Гипсипила сопровождала Елену, и мне пришлось вырубить бабищу, чтобы похитить мою красавицу».

Рабыня поднимает меня, словно тряпичную куклу, и хлещет по лицу – сначала ладонью, потом ее тыльной стороной, потом опять ладонью. Я чувствую, как теряю зубы. Какое счастье, что я не в очках!

«Господи, Хокенберри! Только что на твоих глазах Ахиллес убил в единоборстве Зевса-Тучегонителя, а сейчас из тебя выколачивает дерьмо вшивая лесбиянка!»

Стражники врываются в комнату, выставив копья в мою сторону. Гипсипила оборачивается к ним, по-прежнему держа меня за тунику, так что носки моих сандалий беспомощно царапают пол, и подставляет меня под копья.

Я квитирую нас обоих на городскую стену.

Взрыв солнечного сияния. В нескольких ярдах от нас троянские воины отшатываются с криками. Рабыня в изумлении ослабляет хватку.

Воспользовавшись ее замешательством, я пинком сбиваю Гипсипилу с ног. Она падает на четвереньки. По-прежнему лежа на спине, подтягиваю ноги, собираюсь как пружина и сталкиваю ее со стены.

«Будешь знать, здоровая мускулистая корова, как связываться с Томасом Хокенберри, доктором филологии, специалистом по классической литературе…»

Поднимаюсь на ноги, отряхиваюсь и гляжу вниз. Здоровая мускулистая корова упала на полотняный навес рыночной палатки, прорвала его, рухнула на кучу овощей – по виду картошки – и сейчас бежит к лестнице у Скейских ворот, чтобы добраться до меня.

«Черт».

Бегу по стене к широкой смотровой площадке у храма Афины – там, как я теперь вижу, собрались члены царского семейства, в том числе Елена. Все смотрят на побережье, где бьются мои обреченные ахейцы, и никто не встает на моем пути, когда я хватаю Елену за прекрасную белую руку.

– Хок-эн-беа-уиии, – удивляется она. – Что случилось? Почему ты…

– Нужно вывести всех из города! – кричу я. – Сейчас! Немедленно!

Елена мотает головой. Стражники хватаются за мечи и копья, но Елена останавливает их движением реки.

– Хок-эн-беа-уиии… Это великолепно… Мы побеждаем… Аргивяне падают, как колосья под серпом… С минуты на минуту благородный Гектор…

– Нужно уводить людей подальше от зданий, от стен, вон из города! – ору я.

Бесполезно. Стражники окружают нас, готовые по первому приказу убить меня или утащить прочь. Мне не убедить Елену или Приама, чтобы они вовремя вывели людей из города.

Задыхаясь, слыша за спиной тяжелый топот Гипсипилы, я хриплю:

– Сирены. Где воздушные сирены моравеков?

– Сирены? – спрашивает Елена. Теперь лицо у нее озабоченное, словно я обезумел и меня срочно нужно скрутить.

– Сирены воздушной тревоги. Те, что выли несколько месяцев назад, когда боги атаковали с воздуха. Где моравеки… механические люди… оставили свою аппаратуру для воздушной тревоги?

– Ах это. В преддверии храма Аполлона, но, Хок-эн-беа-уиии, почему ты…

По-прежнему держа ее руку, я представляю себе лестницу святилища и квитируюсь в храм Аполлона за миг до того, как стражники и одна крупная озверевшая дама с Лесбоса успевают на меня броситься.

Елена испуганно ахает, но я тащу ее вверх по мраморным ступеням. Вокруг ни единого стражника. Все горожане высыпали на стены – досмотреть финал войны, который разыгрывается на побережье.

Оборудование на месте, в ризнице для храмовых прислужников у самого входа. Система оповещения работала в полностью автоматическом режиме, выключаясь по сигналу радиолокационных и зенитных установок за городом (их уже нет), однако, насколько я помню, инженеры-моравеки встроили в нее микрофон и прочую электронную технику – на случай, если Приам надумает обратиться к троянскому населению посредством трех десятков исполинских громкоговорителей, установленных по всему неприступному городу.

На то, чтобы разобраться с аппаратурой, у меня уходит лишь несколько секунд: ради троянцев ее упростили донельзя, так чтобы смог управиться и ребенок. В общем, как раз мой уровень.

– Хок-эн-беа-уиии…

Я дергаю рубильник с надписью «Включить систему оповещения», поворачиваю тумблер «Мегафонное объявление», хватаю допотопного вида микрофон и принимаюсь нести что попало, слыша, как эхо моих слов отражается от сотен домов и великих стен.

– ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ВСЕМ ЖИТЕЛЯМ ИЛИОНА! ЦАРЬ ПРИАМ ПРЕДУПРЕЖДАЕТ: ГРЯДЕТ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ!!! ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ВСТУПАЕТ В СИЛУ НЕМЕДЛЕННО!!! ВСЕМ ПОКИНУТЬ ЗДАНИЯ!СЕЙЧАС ЖЕ! ОЧИСТИТЬ КРЕПОСТНЫЕ СТЕНЫ СИЮ МИНУТУ! ПО ВОЗМОЖНОСТИ БЕГИТЕ ИЗ ГОРОДА НА ОТКРЫТОЕ ПРОСТРАНСТВО. НАХОДЯЩИМСЯ В БАШНЯХ – ЭВАКУИРОВАТЬСЯ! БЫСТРО!!! В ЛЮБОЕ МГНОВЕНИЕ ИЛИОН МОЖЕТ БЫТЬ РАЗРУШЕН! ПОВТОРЯЮ: ЦАРЬ ПРИАМ ПОВЕЛЕВАЕТ ВСЕМ ЖИТЕЛЯМ НЕМЕДЛЕННО ЭВАКУИРОВАТЬСЯ! ПОКИНЬТЕ ЗДАНИЯ И ВЫБИРАЙТЕСЬ НА ОТКРЫТОЕ МЕСТО! СКОРЕЕ!!!

Еще минута бреда – и я отключаю микрофон, хватаю за руку ошарашенную Елену и бегу из Аполлонова храма на центральную рыночную площадь.

Люди толпятся и разговаривают, глядя на громкоговорители, откуда звучало мое предупреждение, но никто не спешит эвакуироваться. Несколько человек выходят из больших домов вокруг площади, но почти никто не бежит к распахнутым Скейским воротам.

– Черт, – говорю я.

– Хок-эн-беа-уиии, ты устал, перетрудился. Идем ко мне в покои, выпьем медвяного вина и…

Я тащу ее за собой. Пусть никто не бежит из города, я точно отсюда выбегу. И спасу Елену, хочет она того или нет.

Перед входом в узкий проулок на западном конце площади я резко торможу. Идиот! Зачем куда-то бежать? Достаточно вообразить Лесной холм за городскими стенами, квитироваться туда…

– О черт! – снова кричу я.

На нас быстро опускается горизонтальная бран-дыра вроде той, что я видел раньше на Олимпе, – круг, очерченный пламенем. Сквозь нее видно черное небо и звезды.

– Проклятие!

В последний миг я решаю не телепортироваться: слишком велик риск остаться в квантовом пространстве в тот миг, когда бран-дыра нас накроет.

Я тяну перепуганную Елену обратно к середине площади. Если повезет, обломки стен и зданий до нас не достанут.

Огненный обруч не меньше двух миль в поперечнике накрывает Илион, окрестные холмы, долины, болота и берег, и в то же мгновение мы проваливаемся. Ощущение такое, будто вся древняя Троя находилась в лифте и он сорвался в шахту. Через две секунды начинается ад.

Много позже инженеры-моравеки объяснят мне, что Илион буквально рухнул с высоты пяти футов и двух дюймов на поверхность современной Земли. Все, кто сражался на берегу, – более ста пятидесяти тысяч орущих, потных, бьющихся насмерть мужчин – упали с такой же высоты, однако не на мягкий песок, а на твердые камни и чахлые кусты, поскольку линия побережья около трех веков назад отступила к западу.

Последние минуты великого Илиона едва не стали последними и для нас с Еленой.

Безверхая башня у стены за юго-восточным углом рынка – та самая, заброшенная, сильно поврежденная башня, на которой в незапамятные (как сейчас кажется) времена Елена вонзила мне кинжал в сердце, – упала, словно огромная заводская труба, на здания пониже и середину площади, где мы укрылись у фонтана.

Он-то и спас нам жизнь. Многоступенчатая постройка с бассейном и центральным обелиском – не выше двенадцати футов – оказалась на пути падающих осколков; они разлетелись по всей площади, а мы лишь закашлялись в облаке пыли и мелкого мусора.

Нас оглушило. Даже огромные булыжники мостовой растрескались после падения с пятифутовой высоты. Обелиск покосился под углом тридцать градусов, а сам фонтан замолчал навеки. Над городом поднимались клубы пыли, которые потом не оседали шесть с лишним часов. Когда мы с Еленой поднялись на ноги и принялись отряхиваться, откашливаться и прочищать нос от ужасной белой пыли, другие уже бежали к воротам – по большей части из-за паники, поскольку бежать было поздно, – но некоторые уже разгребали руины и мусор в поисках уцелевших.

Более пяти тысяч не пережили Падения Трои. Больше всего людей оказалось под обломками крупных зданий: храмы Афины и Аполлона рухнули, их несметные колонны ломались как спички. Бывший дворец Париса и нынешний дом Приама превратился в развалины. Никто на террасе храма Афины не спасся, кроме Гипсипилы, которая в это время гналась за мной. Многие были на западной и юго-западной стенах, которые не обвалились целиком, но во многих местах наклонились в ту или иную сторону, так что люди посыпались на камни в долине Скамандра или в город, на груды обломков. Так нашел свою смерть Приам и еще несколько членов царского семейства, включая злополучную Кассандру. Андромаха, жена Гектора и специалистка по выживанию, не получила ни единой царапины.

В древности Илион так же часто подвергался землетрясениям, как в наши дни этот участок Турции, поэтому люди знали, как себя вести, и, вероятно, мое предупреждение спасло не одну жизнь. Многие все-таки бросились к дверным проемам или на открытое пространство. Позже сосчитали, что несколько тысяч успели выбежать на равнину, прежде чем город рухнул, башни рассыпались, стены упали.

Я, не веря своим глазам, растерянно озирался. Самый царственный из городов, перенесший десять лет ахейской осады и месяцы войны с богами, обратился в руины. Повсюду пылали огни, но не от поврежденных газопроводов, как в мое время, а от жаровен, очагов и просто факелов в домах, которые теперь остались без крыши. Горело везде. Дым мешался с клубящейся пылью, заставляя сотни столпившихся на площади горожан кашлять и отчаянно тереть глаза.

– Мне нужно найти Приама… Андромаху… – сказала Елена между приступами кашля. – Найти Гектора!

– Позаботься о тех, кто здесь, Елена, – выговорил я между приступами кашля. – А я пойду на берег искать Гектора.

– Хок-эн-беа-уиии… – Она удержала меня за руку, не давая сразу уйти. – Кто это сделал? Иличто?

– Боги, – не солгал я.

Древние пророчества утверждали, что Троя не падет, покуда цела перемычка Скейских ворот. Протискиваясь наружу вместе с бегущей толпой, я заметил разбитые деревянные створки и рухнувшую перемычку.

Прошло всего лишь десять минут, а все вокруг стало совершенно другим. Не только город погиб, едва его накрыл огненный обруч, но вся местность переменилась, и небо, и даже погода.

Мы больше не в Канзасе, Тотошка.

Двадцать с лишним лет я преподавал «Илиаду» в индианском университете и других местах, но мне в голову не приходило посетить Трою – развалины Трои у турецкого побережья. Зато я видел достаточно фотографий этого места, снятых в конце двадцатого – начале двадцать первого века. То, куда, подобно домику Дороти, упал Илион, больше походило на развалины Трои в местечке под названием Гиссарлык, чем на прежний оживленный деловой центр империи.

Глядя на изменившийся пейзаж и на изменившееся небо (ибо греки сражались при свете дня, теперь были сумерки), я вспомнил отрывок из байроновского «Дон Жуана», написанный в тысяча восемьсот десятом году, когда поэт, посетив Гиссарлык, ощутил одновременно и связь с героическим прошлым, и удаленность от него:

Овцы вокруг не бродили, однако, обернувшись на обрушенный город, я увидел знакомые очертания хребта (очевидно, на пять футов и два дюйма ниже), где Троя упала на каменные развалины, оставленные археологом-любителем Шлиманом. Мне вспоминалось, что римляне срезали вершину, чтобы построить свой Илион через тысячелетие после гибели древнего Илиона, и я подумал, что нам повезло упасть с высоты всего пять футов два дюйма. Если бы не римские руины над греческими руинами, нам пришлось бы еще хуже.

На севере, где на много миль простиралась зеленая долина Симоиса, идеальное пастбище и выгон для троянских коней, теперь высился лес. Равнина Скамандра между городской стеной и побережьем, где последние одиннадцать лет разыгрывались бурные сражения, была изрыта оврагами и поросла чахлыми дубами и соснами. Я пошел к берегу, взобрался по дороге на Лесной холм, как его называли троянцы, даже не сознавая толком, где нахожусь, – и вдруг остолбенел.

Море исчезло.

Не отступило на несколько миль, как я знал по воспоминаниям прошлой жизни.Эгейское море пропало совсем!

Я нашел на вершине холма самый высокий валун, сел и задумался. Я гадал некуда отослали нас Никта с Гефестом, а в какое время. Сейчас я знал только, что электрических огней не видно ни на суше, ни на дне бывшего Эгейского моря, где теперь росли деревья и кусты.

Тотошка, мы мало того что не в Канзасе – мы даже не в стране Оз.

Вечернее небо затянули тучи, однако я видел тысячи и тысячи воинов, собравшихся полумильной дугой там, где пятнадцать минут назад находилась линия берега. Сначала мне даже показалось, что бой продолжается: на обеих сторонах лежали тысячи павших, однако потом стало ясно, что люди просто толпятся, смешав любые линии обороны, сражения, утратив дисциплину. Позже я выяснил, что треть воинов, равно троянцев и ахейцев, переломала себе кости, в основном ноги, упав с пятифутовой высоты на камни, которых не было секунду назад. Люди, которые только что пытались выпустить друг другу кишки или раскроить череп, стенали, лежа рядом вповалку, либо помогали друг другу встать.

Я торопливо спустился с холма и зашагал дальше по аллювиальной равнине. Прежде, вытоптанная, она была куда более проходимой, поэтому до арьергарда троянцев – или того, во что он превратился, – я дошел уже почти в темноте.

Я сразу начал расспрашивать о Гекторе, но отыскал его только через полчаса, при свете факелов.

Гектор и его раненый брат Деифоб совещались с временным предводителем аргивян – Идоменеем, сыном Девкалиона, царем критян, и с Малым Аяксом из Локра, сыном Оилея. Маленького Аякса принесли на носилках; утром ему разрубили обе ноги до кости. Еще на совете присутствовал Фразимед, доблестный сын Нестора, которого я считал погибшим – он пропал без вести в битве за последний ров. Как выяснилось, Фразимед был всего лишь третий раз ранен, но несколько часов кряду выбирался из заполненного трупами рва, а в итоге оказался среди троянцев. Его взяли в плен – редкий акт милосердия в последние дни, а также за все одиннадцать лет войны, – а теперь он стоял, опираясь на сломанное копье, как на костыль.

– Хок-эн-беа-уиии! – Почему-то мой приход обрадовал Гектора. – Сын Дуэйна! Какое счастье, что ты пережил это безумие. Но кто стал его причиной? Что произошло?

– Это устроили боги, – честно ответил я. – Точнее, бог огня Гефест и Ночь, Никта, таинственная, соработница Судеб.

– Знаю, ты был близок с богами, Дуэйнид. Почему они так поступили? Что им от нас нужно?

Я мотнул головой. Пламя факелов плескало на сильном ветру, дувшем с запада, с той стороны, где раньше было Средиземное море, но теперь он нес запахи трав.

– Чего они хотят, уже не важно. Вы больше не увидите богов. Они ушли навсегда.

Сто или двести столпившихся вокруг людей не проронили ни слова. С минуту мы слышали только треск факелов и стоны раненых из темноты.

– Откуда ты знаешь? – спросил Малый Аякс.

– Я только что с Олимпа. Ваш Ахиллес убил Зевса в поединке.

Поднявшийся ропот перерос бы в настоящий рев, если бы Гектор не заставил всех замолчать.

– Продолжай, сын Дуэйна.

– Ахиллес убил Зевса, титаны вернулись на Олимп. В конце концов миром станет править Гефест – так решили Ночь и Судьбы, однако на ближайший год или около того ваша Земля будет полем битвы, на котором не выжить ни одному смертному. Вот почему Гефест отправил город сюда – вместе с вами, уцелевшими ахейцами и троянцами.

– Куда это «сюда»? – спросил Идоменей.

– Понятия не имею.

– Когда нам позволят вернуться?

– Никогда.

Пожалуй, впервые в жизни я произнес три коротких слога с такой уверенностью.

И тут случилось второе из трех невероятных событий дня, если первым считать падение Илиона в иную вселенную.

С тех пор как город упал на кряж, небо было затянуто тучами, потому и сумерки наступили так быстро. Но теперь пахнущий травами ветер погнал облака на восток, и небо у нас над головой расчистилось.

Несколько мгновений мы слышали, как кричат воины обеих армий, прежде чем сообразили, что все они смотрят и указывают наверх.

Еще не успев поднять глаза, я отметил какой-то странный свет. Он был ярче, чем в полнолуние, более млечный, насыщенный, более… текучий, что ли. Я с изумлением следил за бесчисленными подвижными тенями на скале, уже не имевшими отношения к факелам, когда Гектор тронул меня за руку, предлагая посмотреть в небо.

Облака совершенно разошлись. Над нами было обычное земное небо. Я видел Пояс Ориона, Плеяды, Полярную звезду и Большую Медведицу. Однако привычные созвездия и месяц, вставший над руинами Трои на востоке, бледнели по сравнению с этим новым источником света.

Над нами быстро вращались, пересекаясь, две широкие полосы. Одна, к югу от нас, двигалась с запада на восток, другая, прямо над нами, – с севера на юг. Кольца ярко светились, но я различал многие тысячи звезд, из которых они состояли. В памяти неожиданно всплыла газетная колонка из прошлой жизни: там говорилось, что даже в самую ясную ночь на Земле человеческий глаз различает примерно три тысячи звезд. Теперь их были десятки, а то и сотни тысяч, и они двигались в двух ярких кольцах, заливая все вокруг мягким светом, – мне всегда представлялось, что именно при таком освещении играют в полуночный софтбол в Анкоридже, штат Аляска. Ни в этой, ни в прошлой жизни я не видел ничего прекраснее.

– Что это за звезды, сын Дуэйна? – спросил Гектор. – Они новые? Или это боги?

– Не знаю, – признался я.

В эту минуту, покуда более ста пятидесяти тысяч людей в доспехах, в испуге разинув рот, глазели на незнакомое небо, те, кто стоял ближе к берегу, начали кричать про что-то еще. Прошло несколько минут, прежде чем мы, стоявшие возле Гектора, сообразили: там тоже что-то происходит. Пришлось пробиваться через толпу на каменистую возвышенность, – вероятно, тысячи лет назад, во дни Илиона, здесь находился берег.

Поначалу я заметил только, что остовы сожженных кораблей перенеслись через бран-дыру вместе с нами – обугленные останки бессрочно застряли на поросших частым кустарником холмах над западными болотами, – и лишь потом осознал, о чем кричат сотни людей.

С запада по дну исчезнувшего моря на нас надвигалась какая-то масса – чернильно-черная и в то же время в бликах звездного света, – надвигалась медлительно, беззвучно и неуклонно, будто сама Смерть. На наших глазах она заполнила низины, потом обступила лесистые холмы у горизонта, легко различимые в свете небесных колец, – и через несколько минут вершины этих холмов вновь превратились в острова Лемнос, Имброс и Тенедос.

То было третье чудо за один нескончаемый день.

Винноцветное море возвращалось к берегам Илиона.

86

Харман держал пистолет у виска считаные секунды. Уже положив палец на спусковой крючок, он понял, что не станет этого делать. Даже изнывая от ужаса перед неминуемой смертью, он не желал поступать как трус.

Он развернулся, прицелился в громадный нос древней субмарины, торчащий сквозь северную стену Бреши, и спускал курок, пока не расстрелял все девять патронов. Рука так дрожала, что он не знал, попал ли в цель, зато ему удалось хоть немного развеять ярость и отвращение к человеческому роду.

Запачканный термокостюм снимался тяжело. Харман не стал даже думать о том, чтобы его постирать, а просто бросил костюм на песок. После приступов поноса и рвоты все тело бил озноб, но Харман даже не подумал о том, чтобы натянуть одежду или обуться. Он просто встал, кое-как обрел равновесие и зашагал на запад.

Даже без обращения к новым биометрическим функциям Харман знал, что умирает, и умирает быстро. Он чувствовал радиацию в кишках, яичках, костях. Последняя слабость росла в нем подобно шевелящемуся внутри гадкому гомункулу. Поэтому он шел на запад, к Аде и Ардису.

Несколько часов рассудок, по счастью, безмолвствовал, только помогал ему не наступать на острое и находить путь между камнями и кораллами. Харман смутно сознавал, что стены Бреши с обеих сторон стали значительно выше – океан здесь был гораздо глубже, – а воздух сделался заметно холоднее. Однако полуденное солнце по-прежнему палило. Много позже, опустив глаза, Харман увидел грязные, по большей части кровавые разводы на ногах и, добравшись до южной стены, просунул голые руки сквозь защитное поле (пальцы немедля сдавило и обожгло холодом), чтобы зачерпнуть соленой воды и вымыться. Затем продолжил путь.

Когда мысли вернулись, Харман с облегчением обнаружил, что может думать не только об оставленной позади смертоносной машине, но и о собственной жизни, о ее ста годах.

Поначалу мысли эти были горькими; Харман корил себя за десятилетия, растраченные на забавы, гулянки, бесцельное факсирование с одного праздника на другой, но вскоре простил себя. Даже в этой псевдожизни были подлинные мгновения и был последний год дружбы, настоящей любви, честности и преданности, который отчасти искупил предыдущие девяносто девять.

Он подумал о своей роли в последних событиях – и вновь нашел силы себя простить. Назвавшаяся Мойрой постженщина в шутку именовала его Прометеем, но Харман скорее чувствовал себя Адамом и Евой в одном лице, человеком, чьи поиски запретного плода в идеальном Саду праздности привели к тому, что весь его род навеки изгнали из этого райского места.

Что он дал взамен Аде, друзьям, своей расе? Чтение? Как ни важны были Харману чтение и знание, он не знал, может ли одна способность – потенциально более значимая, чем сотня заново открытых функций, – компенсировать ужасы, страдания, неизвестность и грядущую смерть.

Возможно, понял он, она и не должна ничего компенсировать.

Длинная полоса неба мало-помалу темнела. Продолжая брести на запад, Харман начал размышлять о смерти. До его собственной оставались считаные часы, но как насчет понятия смерти, с которым Харман и его народ не сталкивались до последних месяцев?

Он позволил себе порыться в знаниях, которые носил в себе после хрустального чертога, и обнаружил, что на протяжении девяти тысячелетий человеческой истории смерть – страх смерти, надежда ее пережить, любопытство – составляла главную тему всех литератур и религий. Про религиозную часть Харман мало что понимал, не хватало контекста, кроме нынешнего предсмертного страха. Зато во всех культурах и во все времена он видел жажду получить доказательства или хотя бы надежду, что жизнь не кончается с умиранием тела. Он даже заморгал, когда разум принялся перебирать учения о посмертном бытии: Валгалла, Эдем, преисподняя, исламский рай, куда так рвалась команда «Меча Аллаха», стремление жить так, чтобы остаться в памяти грядущих поколений, – а потом еще тысячи вариаций на тему перерождения: мандала, реинкарнация, девять элементов как путь к центру… Харману все они показались красивыми, но легковесными и пустыми, как заброшенная паутина.

Ковыляя в холодных сумерках все дальше на запад, он понял, что из всех взглядов на смерть, сохраненных в его умирающих клетках и ДНК, у него в душе отзываются лишь попытки писателей и художников выразить человеческую сторону встречи со смертью – своего рода дерзкий вызов гения. Харман посмотрел на последние автопортреты Рембрандта (они тоже нашлись в запасах) – и зарыдал, проникнувшись страшной мудростью в его чертах. Затем он мысленно прослушал полную версию «Гамлета» – и, как многие поколения до него, понял, что стареющий принц в черном, возможно, единственный истинный посланник Неизведанной Страны.

По лицу бежали слезы. Харман вдруг осознал, что оплакивает не себя и не свою неизбежную кончину, даже не разлуку с Адой и будущим ребенком, о которых думал постоянно. Он просто жалел, что ни разу не видел пьесы Шекспира на сцене. Вот бы вернуться в Ардис здоровым и сильным, а не нынешним ходячим мертвецом. Он бы убедил общину поставить какую-нибудь шекспировскую пьесу. Если, конечно, они переживут войниксов.

Да, но какую?

Этот чрезвычайно любопытный вопрос надолго занял Хармана. Он не заметил, как полоска неба над головой потемнела, как на ней высыпали яркие звезды и начали двигаться кольца. Он даже не сразу обратил внимание, что холод пробирается под кожу, в мясо и кости.

Наконец идти стало невозможно. Он постоянно спотыкался о видимые и невидимые препятствия. Даже стены Бреши растворились во тьме. Все вокруг превратилось в холод и полный мрак – предощущение смерти.

Харман не хотел умирать сейчас, в эту минуту. Он свернулся на дне в позе эмбриона, чувствуя уколы песка и щебня как грубое напоминание, что еще жив. Стуча зубами, трясясь в ознобе, он плотнее подтягивал к себе колени, обнимал их руками и знал, что еще жив. Он даже с тоской подумал о брошенном рюкзаке, об одежде и спальном мешке с подогревом. Вспомнились ему и питательные батончики, хотя организм уже не смог бы их принять.

Несколько раз за ночь Харман отползал от примятой в песке ямки и, стоя на трясущихся руках и коленях, долго содрогался от рвотных позывов, хотя в желудке со вчерашнего дня ничего не осталось. Затем он медленно, с большим трудом отползал назад, заранее предвкушая, как свернется и ощутит еле заметное тепло собственного тела – как когда-то предвкушал славный обед.

Какую пьесу выбрать? История Ромео и Джульетты, прочитанная раньше остальных, хранила очарование первой встречи. Харман освежил в памяти «Короля Лира»: «никогда, никогда, никогда, никогда…» Подходящее чтение для умирающего, даже если он не дожил до того, чтобы увидеть собственное дитя, но, пожалуй, для знакомства ардисской семьи с Шекспиром это будет чересчур. Кто из них мог бы сыграть старого Лира? На ум приходил только один человек – Одиссей-Никто. Интересно, как он там сейчас?

Харман поднял лицо к небу и стал смотреть, как кольца вращаются на фоне недвижных звезд. До сегодняшней ужасной ночи он никогда по-настоящему не ценил красоту этого зрелища. Полярное кольцо вдруг пересекла яркая черточка. Дерзко чиркнула по черному обсидиану ночи, проплыла среди настоящих звезд и скрылась за южной границей Бреши. Метеоры гаснут быстрее. Что же это было? Харман не знал ответа. Впрочем, какая разница? Это было очень, очень, очень далеко и не имело к нему никакого отношения.

Размышляя о Шекспире и смерти, еще не решив, какую именно пьесу поставить первой, Харман наткнулся на любопытные строки, сохраненные глубоко в памяти ДНК. Речь Клавдио из «Меры за меру», которую тот произносит перед казнью:

Харман понял, что снова плачет, свернувшись на холодном песке, но не от страха смерти и утраты всего и вся. То были слезы благодарности за принадлежность к роду, из которого вышел гений, способный так думать, так чувствовать, так писать. Это почти –почти – искупало то, что человеческий ум изобрел, построил и спустил на воду субмарину, начиненную семьюстами шестьюдесятью восемью черными дырами, ждущими своего часа уничтожить будущее всех землян.

Внезапно он рассмеялся. Мысль как-то перескочила на «Оду к соловью» Джона Китса, и Харман увидел – сам, без посторонней помощи – учтивый поклон поэта в сторону Шекспира между строк, обращенных к заливающейся птице:

– Троекратное «ура» в честь союза меж земляным комом Клавдио и глухонемой глиной Джонни! – крикнул Харман и тут же закашлялся; на подставленной ладони остались кровь и три зуба.

Он застонал, свернулся в песочном чреве и, дрожа, невольно улыбнулся снова. Его беспокойный мозг не мог прекратить думать о Шекспире ровно так же, как язык не мог оставить в покое три дырки в деснах. А улыбнуться Хармана заставили строки из «Цимбелина»:

Каким же нужно быть гением, чтобы даже в погребальную песню вложить такой детский задор?

С этой мыслью он соскользнул в холодное забытье и уже не чувствовал, что начался дождь.

Харман очнулся.

Это само по себе было чудом. Разлепив спекшиеся от крови веки, он увидел угрюмое предрассветное небо и темные стены Бреши, встающие футов на пятьсот с обеих сторон. Но все-таки он спал, а теперь проснулся.

Второе чудо: Харман еще мог двигаться, хотя и с огромным усилием. Минут пятнадцать он поднимался на четвереньки, затем подполз к ближайшему валуну и еще минут десять вставал, после чего едва не рухнул обратно.

Теперь Харман мог продолжать путь… Но он забыл, в какой стороне запад.

Бесконечная Брешь тянулась в обоих направлениях, между которыми не было ни малейшей разницы. Дрожа всем телом, испытывая боль, которой он прежде не мог и вообразить, Харман бродил кругами, разыскивая собственные ночные следы, но камень не сохранил отпечатков, а дождь, едва не заморозивший человека до смерти, начисто смыл следы его босых ног.

Он сделал четыре нетвердых шага в одну сторону. Потом, убежденный, что возвращается к субмарине, развернулся и восемь раз переставил ноги в противоположном направлении.

Бессмысленно. Плотный облачный покров скрывал солнце. Невыносимо было думать, что он вернется к затонувшей подлодке, нашпигованной чистым злом, уйдет дальше от Ады и Ардиса после того, как накануне с таким трудом сокращал расстояние!

Он доковылял до стены Бреши – то ли до южной, то ли до северной – и в предрассветном свете уставился на свое отражение.

На него смотрело незнакомое существо, голая полумумия. Багровые кровоподтеки по всему телу: на впалых щеках, на груди, на трясущихся ногах и даже огромное пурпурное пятно внизу живота. Он опять закашлялся – и потерял еще два зуба. Отражение в темной воде как будто плакало кровью. Безотчетно, словно желая привести себя в порядок, Харман отбросил со лба налипшую челку.

Долгое мгновение он глядел на свою ладонь. В руке остался большой клок волос. Казалось, пальцы сжимают дохлого косматого зверька. Харман разжал их и снова провел по голове. Выпало еще несколько прядей. Он поднял глаза и увидел на треть облысевшего ходячего мертвеца.

Тела коснулось нежданное тепло.

Харман повернул голову – и чуть не упал.

Солнце. Оно взошло прямо в щели между стенами, и его золотые лучи на несколько мгновений согрели умирающего, прежде чем огненный шар скрыли облака. Какова была вероятность, что солнце именно этим утром взойдет точно в Бреши, как будто Харман – друид, ожидающий восхода в Стоунхендже в день равноденствия?

Харман знал, что забудет, в какой стороне встало солнце, если не двинуться в путь сразу. Подставив спину теплу, он заковылял на запад.

Ближе к полудню (между проливными дождями сквозь разрывы в тучах иногда проглядывало солнце) разум Хармана как будто отделился от бредущего тела. Шагов приходилось делать в два раза больше, потому что он ковылял от одной стены до другой, слегка упирался ладонями в гудящее силовое поле и шел дальше.

На ходу Харман размышлял, что ждет – или ждало бы – его народ в будущем. Не только уцелевших жителей Ардиса, но и всех людей старого образца, если они еще останутся. Теперь, когда прежний мир ушел безвозвратно, какие формы правления, религии, общества, культуры, политики может создать человечество?

Из модулей протеиновой памяти, скрытых в глубинах закодированной ДНК, – тех, которым суждено надолго пережить само тело Хармана и полный распад его клеток, – всплыл отрывок из «Тюремных тетрадей» Антонио Грамши: «Кризис заключается именно в том, что старое умирает, а новое не способно появиться на свет; период междуцарствия порождает великое множество нездоровых симптомов».

Он хохотнул – и потерял еще один передний зуб. Вот уж воистину нездоровые симптомы. Поверхностное изучение контекста позволило выяснить, что этот самый Грамши был интеллектуал, ратовавший за революцию, социализм и коммунизм. Последние две теории – наивная собачья чушь – умерли к середине Потерянной Эпохи как несостоятельные, однако проблема междуцарствия не исчезла, и вот она снова встала перед людьми.

Харману вспомнились последние недели и месяцы перед тем, как он по глупости покинул любимую. Пожалуй, в то время Ада вела свой народ к некой грубой афинской демократии. Они никогда этого не обсуждали, но Харман чувствовал, как Ада внутренне противилась роли вожака, которую навязывали ей четыреста обитателей Ардиса (столько их было до резни, которую он увидел на эйфельбане при помощи красной туринской пелены), хотя эта роль давалась ей совершенно естественно. Решая все вопросы голосованием, Ада стремилась заложить основы грядущей демократии на случай, если Ардис уцелеет.

Однако, если верить красной туринской пелене (а Харман ей верил), Ардис как община не выжил. Четыреста человек – это община. Пятьдесят четыре изголодавшихся оборванца – нет.

Радиация сильно разъела слизистую оболочку горла – сглатывая, Харман каждый раз харкал кровью. Это раздражало и отвлекало. Он попытался сглатывать не чаще чем на каждом десятом шаге. Подбородок, грудь и правая рука были в крови.

Интересно было бы посмотреть, какие социальные и политические структуры разовьются в новом обществе. Быть может, население, даже до нашествия войниксов, – всего сто тысяч человек – было слишком мало для реальных движущих сил общества, таких как политика, религиозные обряды, армия или социальная иерархия…

Однако Харман так не думал. Во многих из банков протеиновой памяти он видел примеры Спарты, Афин, других самостоятельных древнегреческих образований, существовавших задолго до Афин и Спарты. В бесконечной туринской драме (теперь-то Харман ясно видел в ней сюжет гомеровской «Илиады») встречались герои из разных царств, даже таких маленьких, как Итака, остров Одиссея.

При мысли о туринской драме он вспомнил алтарь, увиденный в Парижском Кратере около года назад, вскоре после того, как Даэмана съел динозавр. Жертвенник посвящался кому-то из олимпийцев; Харман забыл, кому именно. По крайней мере полтора тысячелетия постлюди заменяли людям старого образца богов и даже Бога. Какие формы обретет в будущем человеческая потребность верить?

Будущее…

Харман, тяжело дыша, привалился к большому черному камню, торчащему из северной стены Бреши, и попытался думать о будущем.

Ноги дрожали, как будто мышцы умирают на глазах.

С усилием дыша кровоточащим горлом, Харман посмотрел вперед – и заморгал.

Солнце стояло точно над щелью Бреши. Ужасное мгновение Харман думал, что все еще восход и он все-таки шел в обратную сторону, потом сообразил, что прошагал в ступоре целый день. Светило опустились ниже из-за туч и готовилось зайти на другом конце длинного коридора Бреши.

Харман сделал еще два шага вперед – и рухнул ничком.

Встать он уже не смог. Сил хватило только на то, чтобы приподняться на правом локте и смотреть на закат.

Мысли обрели полную ясность. Он больше не думал о Шекспире, Китсе, религии, рае, смерти, политике, демократии. Харман думал о своих друзьях. Он видел смеющуюся Ханну в день плавки у реки; как ликовали ее друзья, отлив первый бронзовый артефакт за многие и многие тысячи лет! Видел учебный бой между Петиром и Одиссеем в те дни, когда бородатый грек подолгу распространялся о своей философии, затевая странные игры в вопросы-ответы на зеленом холме позади Ардис-холла. Сколько жизни, сколько радости было в этих занятиях!

Он помнил хрипловатый, циничный голос Сейви и ее еще более хриплый смех. А как они с Даэманом кричали от радости, когда Сейви вывезла их на вездеходе из Иерусалима, а тысячи войниксов безуспешно их преследовали! Лицо Даэмана как будто раздвоилось перед глазами: пухлый и эгоистичный взрослый ребенок в начале их знакомства и серьезный поджарый мужчина, которому можно доверить собственную жизнь, – таким Харман оставил его несколько недель назад, улетая из Ардиса на соньере.

Когда солнце вошло в Брешь так идеально, что его бока коснулись ее стен, – ему даже померещилось шипение пара, и он улыбнулся, – Харман принялся думать о своей любимой.

О ее улыбке, глазах и ласковом голосе. Он вспомнил смех Ады, ее прикосновения, их последнюю близость. Харман позволил себе вспомнить, как, отвернувшись друг от друга для сна, они почти сразу прижались телами для тепла. Сначала Ада обняла его правой рукой и прильнула к его спине, а позже ночью уже сам Харман приник к Адиной спине и безупречным ягодицам, тихонько сжал ладонью ее грудь и, даже засыпая, ощущал, как шевелится пробуждающееся желание.

Веки запеклись от крови; теперь Харман не мог ни моргнуть, ни по-настоящему закрыть глаза. Заходящее солнце – его нижний край уже ушел за горизонт Бреши – выжигало на сетчатке оранжевые и красные пятна, но это не имело значения. Харман знал, что после этого заката ему уже ни на что не смотреть. Так что он пытался удержать Аду в мыслях и в сердце, глядя, как верхнее полушарие солнца понемногу исчезает на западе.

Что-то вошло в поле зрения и загородило закат.

Несколько долгих мгновений умирающий разум не мог переварить эту информацию.Что-то вошло в поле зрения и загородило закат!

По-прежнему опираясь на правый локоть, Харман ребром левой ладони стер с глаз запекшуюся кровь.

Что-то стояло в Бреши меньше чем в двадцати футах к западу от Хармана. Должно быть, оно появилось из северной стены. Ростом и очертаниями это что-то походило на восьми-девятилетнего ребенка, но было одето в нелепый костюм из металла и пластика. Там, где у ребенка были бы глаза, Харман видел черную пластину.

«Перед смертью, когда мозг начинает отключаться из-за недостатка кислорода, – без спроса вмешалась молекула протеиновой памяти, – галлюцинации случаются довольно часто. Отсюда рассказы вернувшихся к жизни людей о „длинном туннеле“, который заканчивается „светом“ и…»

К черту. Харман смотрел на свет в конце длинного туннеля, хотя от солнца уже остался тонкий краешек и на зеркальных стенах Бреши плясали миллионы ярких серебряных бликов.

Но мальчик в черно-красном костюме из металла и пластика был настоящим.

Тут на глазах у Хармана сквозь северную стену Бреши протиснулось нечто гораздо более крупное и странное.

«Защитное поле пропускает только людей и то, что на них», – подумал Харман.

Однако второй пришелец ни в коей мере не походил на человека. Он был вдвое больше самых широких дрожек и напоминал исполинского механического краба с огромными клешнями, со множеством металлических ног и гигантским побитым панцирем, по которому, журча, бежали потоки воды.

«Меня не предупреждали, что предсмертные минуты бывают настолько забавны», – подумал Харман.

Похожее на ребенка существо приблизилось и заговорило по-английски.

– Сэр, – сказало оно мальчишеским голосом (примерно так Харман представлял себе голос своего будущего сына), – разрешите предложить вам помощь?

87

Только рассвело, и пятьдесят тысяч войниксов надвигались со всех сторон. Ада помедлила у Ямы, чтобы взглянуть на растерзанный труп Сетебосова отродья.

Даэман тронул ее за руку:

– Не горюй. Рано или поздно мы все равно бы его убили.

Ада покачала головой:

– Я ничуть не жалею, – и крикнула Ханне и Греоджи: – Поднимайте в воздух скайрафт!

Поздно. При первых же звуках атаки большинство охватила паника. Войниксы еще не показались из леса, однако четырехмильное кольцо сузилось уже раза в два. Еще минута, если не меньше, – и они будут в Ардисе.

– Нет! Нет! – кричала Ада, видя, как тридцать перепуганных людей лезут на медленно поднимающийся рафт.

Ханна пыталась удержать судно на трехфутовой высоте, но на борт лезли уже и другие.

– Взлетай! – крикнул Даэман. – Взлетай сейчас же!

Поздно. Тяжелая машина металлически заскулила, накренилась на правый бок и рухнула, раскидав людей по земле.

Ада с Даэманом бросились к упавшему рафту. Ханна подняла на них осунувшееся, побелевшее лицо:

– Он больше не заведется. Что-то сломалось.

– Не важно, – спокойно сказала Ада. – Он и один раз не дотянул бы до острова.

Она сжала Ханне плечо и возвысила голос:

– Все на укрепления! Скорее!!! Собираем оружие! Наша единственная надежда – отбить их первую атаку!

Она развернулась и побежала к западной стене. Спустя мгновение остальные последовали ее примеру, выискивая для себя пустые участки частокола. Каждый тащил по меньшей мере две винтовки, арбалет и тяжелый мешок со стрелами и обоймами дротиков.

Ада устроилась у бойницы и увидела рядом Даэмана.

– Хорошо, – сказал он.

Ада кивнула, понятия не имея, что он имеет в виду.

Она аккуратно, без спешки, зарядила новую обойму, щелкнула предохранителем и направила дуло на деревья, темнеющие на расстоянии около двухсот ярдов.

Шипящий, клацающий шум приближающихся войниксов оглушал; Ада с трудом подавила желание бросить винтовку и зажать уши. В висках стучало, к горлу подступала тошнота, почти как в начале беременности, хотя страшно ей не было. Пока не было.

– Все эти годы туринской драмы… – начала она, не осознавая, что говорит вслух.

– Что? – наклонился к ней Даэман.

Ада тряхнула головой:

– Я просто подумала о туринской драме. Харман говорил, это Сейви с Одиссеем десять лет назад распространили туринские пелены. Может быть, хотели научить нас достойной смерти.

– Лучше бы научили, как одолеть пятьдесят тысяч долбаных войниксов, – сказал Даэман, передергивая затвор.

Ада рассмеялась.

Но ее смех утонул в грохоте вырвавшихся из леса войниксов. Одни прыгали с ветвей, другие бежали по земле – серая стена панцирей и клешней надвигалась со скоростью пятьдесят-шестьдесят миль в час. Их было столько, что Ада с трудом различала отдельных особей во вздымающейся и опадающей массе. Она обернулась и увидела, что тот же кошмар надвигается со всех сторон. Десятки тысяч войниксов стремительно сжимали кольцо.

Никто не крикнул: «Огонь!», но внезапно все начали стрелять. Ада лишь свирепо ухмылялась, чувствуя, как отдача ударяет в плечо. Она бросила пустую обойму и вставила новую.

Флешетты тысячами свистели в воздухе, хрустальные грани вспыхивали в рассветных лучах, но попадания ничего не меняли. Войниксы, возможно, и падали, но их бежало, прыгало, скакало столько, что Ада даже не видела убитых и раненых. Серебристо-серая волна смерти за несколько секунд покрыла половину расстояния от леса; еще несколько секунд – и она достигнет частокола.

Кажется, Даэман первым спрыгнул со стены, – впрочем, Ада за это не поручилась бы, поскольку порыв был общим и почти одновременным. Схватив оружие, он с криком перемахнул через парапет, упал, прокатился по земле и побежал на войниксов.

Ада смеялась и плакала. Внезапно для нее оказалось важнее всего на свете влиться в наступление и умереть, атакуя безмозглого, злобного, запрограммированного на убийство врага, а не ждать за стеной, когда он тебя убьет.

С нелепой осторожностью (как-никак она была на пятом месяце беременности) Ада спрыгнула, перекатилась, вскочила и бросилась за Даэманом, стреляя на бегу. Слева слышались знакомые голоса. Ада глянула в ту сторону: Эдида и Ханна бежали, останавливались, стреляли, снова бежали.

Ада видела капюшоны-горбы над серыми панцирями. Войниксы одним прыжком покрывали двадцать – двадцать пять футов, выставив перед собой убийственные лезвия. Ада бежала и стреляла, не сознавая даже, какие слова кричит. На самый краткий миг она вызвала образ Хармана и попыталась отправить ему мысленное послание: «Прости, милый, что не уберегла малыша», но потом сосредоточилась только на беге и выстрелах. И вот уже серый прибой почти захлестнул их…

Взрывы отшвырнули Аду на десять футов назад, опалили ей брови.

Люди, которых отбросило вместе с ней, лежали рядом. Никто не мог подняться или подать голос. Кто-то гасил на себе загоревшуюся одежду. Многие были без сознания.

Ардисский лагерь окружала стена огня. Пламя взметнулось на пятьдесят, восемьдесят, сто футов.

Тут нахлынула вторая волна войниксов. Серебристо-серые фигуры бежали и прыгали сквозь пламя, но их настигали новые взрывы. Ада с изумлением смотрела, как разлетаются панцири, горбы и металлические конечности.

Даэман рывком поднял ее на ноги. Его лицо было в волдырях от ожогов, он тяжело дышал.

– Ада… нам… нужно… обратно… туда…

Она вырвала руку и уставилась на небо. Над Ардисом кружило пять летающих машин, и ни одна из них не походила на соньер. Четыре маленьких устройства с крыльями как у летучих мышей сбрасывали на кромку леса бомбы, а куда бóльшая крылатая машина опускалась в середине лагеря. Частокол почти всюду повалился от взрывов.

Неожиданно из машин поменьше появились длинные тросы, а по ним со свистом съехали черные гуманоидные, но не человеческие фигуры. Быстрее, чем это мог бы сделать человек, они рассредоточились и встали по периметру. Несколько высоких черных фигур пробежали мимо Ады, и она поняла, что это не люди, даже не люди в какой-то боевой броне, а более высокие создания, с необычно выгнутыми суставами, с шипами и колючками по всему телу и в черном хитиновом панцире.

Из огня появились новые войниксы.

Каждый из черных пришельцев между ней и войниксами опустился на колено и поднял оружие, которое человек точно не смог бы оторвать от земли. Внезапно все ружья затрещали «чуга-чинк-гуга-чуга-гинк», будто металлорежущий станок на цепном приводе, и на войниксов обрушился шквал чистой голубой энергии. Там, куда попадал голубой импульс, войникс взрывался.

Даэман тянул Аду обратно в лагерь.

– Что? – крикнула она сквозь грохот. – Что?

Даэман мотнул головой: то ли не услышал ее, то ли сам не знал ответа.

Новая серия взрывов снова бросила отступающих людей на землю. Огненные грибы выросли в холодном утреннем воздухе на двести-триста футов. Весь лес к западу и востоку от Ардиса горел.

Войниксы прыгали через огонь. Покрытые хитином воины отстреливали их десятками, потом сотнями.

Перед Адой возникла высокая черная фигура и протянула длинную шипастую руку с ладонью, похожей на клешню.

– Ада-ур? – проговорил чужак низким спокойным голосом. – Я центурион-лидер Меп Аху. Вы нужны вашему мужу. Мы проводим вас в лагерь.

Большое судно приземлилось рядом с Ямой, разметав останки бревенчатой стены. Теперь оно стояло на высоких, сложносочлененных опорах, в его брюхе было открыто что-то вроде двери.

Харман лежал на земле, на носилках, вокруг хлопотали несколько странного вида существ. Не обращая на них внимания, Ада бросилась к мужу.

Голова ее любимого лежала на подушке, тело было закрыто одеялом, но Аде пришлось закусить себе руку, чтобы не закричать. Лицо у него заострилось, щеки запали, во рту не осталось зубов. Из глаз сочилась кровь. Губы растрескались, их словно кто-то изгрыз. Голые руки в темных кровоподтеках лежали поверх одеяла; кожа сходила клочьями, как после сильнейшего солнечного ожога.

Рядом с Адой столпились Даэман, Ханна, Греоджи и остальные. Она взяла Хармана за руку и ощутила ответ на свое слабое пожатие. Умирающий на носилках попытался сфокусировать на ней замутненный катарактой взгляд и что-то сказать, но лишь закашлялся кровью.

Маленькая гуманоидная фигурка, закованная в красно-черный металл или пластик, сказала:

– Вы Ада?

– Да, – ответила она, не поворачивая головы и не отводя глаз от Хармана.

– Он сумел назвать ваше имя и координаты этого места. Сожалею, что мы не нашли его раньше.

– Что… – Ада запнулась; она не знала, о чем спросить.

Одно из механических существ рядом было огромно. Оно очень аккуратно держало бутылку капельницы, из которой что-то по трубке лилось в иссохшую руку Хармана.

– Он получил смертельную дозу радиации, – негромко пояснил робот ростом с ребенка. – Скорее всего, это случилось на субмарине, на которую Харман наткнулся в Атлантической Бреши.

«Субмарина?» – подумала Ада. Это слово ничего ей не говорило.

– К сожалению, у нас просто нет средств для помощи людям в таком состоянии, – продолжал человечек-машина. – Увидев, какие у вас проблемы, мы вызвали с «Королевы Маб» боевых шершней. Они доставили обезболивающее и еще капельницы, но саму лучевую болезнь мы вылечить не можем.

Ада ничего толком не понимала. Она двумя руками держала ладонь Хармана и чувствовала, как тот умирает.

Харман закашлялся, очевидно силясь что-то проговорить, и попытался вырвать руку. Ада вцепилась в нее, но он не уступал, продолжал тянуть…

Должно быть, ее пожатие причиняло ему боль. Она ослабила хватку:

– Прости, дорогой.

Позади гремели новые взрывы, теперь уже дальше. Летающие машины с крыльями как у летучих мышей обстреливали окрестные леса с тем же треском цепного привода. Высокие хитиновые воины бегали по всему лагерю. Некоторые оказывали первую помощь пострадавшим, в основном от легких ожогов.

Харман не отдернул правую руку, а потянулся к лицу Ады.

Та попыталась поймать его худые пальцы, но он отмахнулся левой рукой. Ада послушно замерла, позволив ему коснуться своей шеи, скользнуть по щеке… Но вот умирающий приложил ладонь к ее лбу и со всей силой вдавил в него пальцы.

Ада не успела даже подумать о том, чтобы отшатнуться, и тут началось.

По сравнению сэтим даже взрыв, только что швырнувший Аду на десять футов по воздуху, был пустяком.

Сперва в голове прозвучал отчетливый голос Хармана:Все в порядке, дорогая моя, любимая. Успокойся. Все хорошо. Я должен передать тебе этот дар, пока еще могу.

А потом все вокруг исчезло, осталась лишь милая исхудавшая ладонь с окровавленными пальцами, через которую в ее разум хлынули слова, воспоминания, образы, снимки, данные, другие воспоминания, функции, цитаты, книги, целые тома, еще книги, еще воспоминания, его любовь к ней, его мысли о ней и будущем ребенке, опять любовь и еще информация, еще голоса, имена, даты, мысли, факты, идеи…

– Ада? Ада!

Том слегка похлопал ее по щекам и, стоя над ней на коленях, плеснул в лицо воды. Ханна, Даэман и остальные тоже стояли на коленях. Харман уже уронил руку. Маленькое существо из металла и пластика хлопотало над ним, но Харман выглядел мертвым.

Ада встала:

– Даэман, Ханна! Идите сюда. Наклонитесь, ближе…

– Что случилось? – спросила Ханна.

Ада тряхнула головой. Некогда объяснять, нужно действовать.

– Верьте мне, – сказала она.

Потом, вытянув руки, она прижала левую ладонь ко лбу Даэмана, а правую ко лбу Ханны и активировала функцию обмена.

Все заняло не более тридцати секунд – столько же, сколько потребовалось Харману, чтобы передать ей новые функции и основные сведения, которые он много часов отбирал и готовил для пересылки, идя на запад по Атлантической Бреши, – однако тридцать секунд показались Аде тридцатью вечностями. Если бы она могла осуществить следующий шаг в одиночку, она не стала бы тратить время, пусть даже от этого зависит будущее человеческого рода. Однако ей требовались помощники: один человек, чтобы делиться полученным с остальными, и один – чтобы попытаться спасти Хармана.

Обмен завершился.

Все трое – Ада, Даэман, Ханна, – закрыв глаза, рухнули на колени.

– Что такое? – спросила Сирис.

Кто-то с криком бежал к лагерю. Это оказался один из добровольцев, дежуривших в павильоне в миле с четвертью отсюда. Узел заработал! Как раз в ту минуту, когда войниксы появились из леса.

«Нет времени на факс-павильон», – думала Ада. И некуда факсировать. Повсюду люди либо защищаются, либо отступают. Нет ни одного известного узла, где ее милого сумеют спасти.

Механическое существо, похожее на гигантского металлического мечехвоста, прогромыхало по-английски:

– На орбите есть человеческие омолаживающие баки. Но единственное место, про которое мы знаем наверняка, находится на астероиде Сикораксы, а он только что на полной тяге миновал земную Луну. Мы сожалеем, что не знаем про остальные…

– Это не важно, – перебила Ада, вновь опускаясь на колени рядом с мужем и прикасаясь к его руке.

Никакой реакции, но она чувствовала искры угасающей жизни – его биомониторы говорили с ее новыми биометрическими функциями. Ада лихорадочно перебирала в уме тысячи узлов свободного факса и мест, саму процедуру свободного факсирования.

Склады постлюдей на дне великого Бассейна? Там есть и лекарство от лучевой болезни… Однако они заключены в стазис, к тому же по общей сети Ада видела, что Геркулесовы Руки медленно исчезают и Средиземное море постепенно заполняется. Чтобы добраться до складов, нужна подводная лодка. Слишком долго. Другие склады постлюдей располагались в китайских степях, неподалеку от Сухой долины в Антарктике… Но дорога отнимет чересчур много времени, а медицинские процедуры будут слишком сложны… Харману просто не дожить…

Ада схватила остолбеневшего Даэмана за руку и подтащила к себе.

– Сколько новых функций… – начал он.

Ада тряхнула его:

– Повтори, что сказала Мойра?

– А? – Даэман смотрел непонимающе.

– Повтори еще раз, что сказала тебе призрак-Мойра в тот день, когда мы голосовали, отдавать ли Никому соньер. «Помни…» А дальше?

– Мм… она сказала… «Помни, что Никого нет в гробе Никого». Но как это…

– Нет! – воскликнула Ада. – Первое «Никого» – это не имя. Вот как правильно, с маленькой буквы: «Помни, никого нет в гробе Никого». Ханна, ты ждала, покуда саркофаг исцелял Одиссея. Ты бывала в Мачу-Пикчу намного чаще всех нас. Отправишься туда со мной? Попробуем?

Ханна ровно секунду соображала, о чем речь.

– Да.

– Даэман, – сказала Ада, спеша опередить не только время, но и Смерть, уже державшую Хармана в костлявых руках, – ты займешься обменом. Поделишься тем, что получил, со всеми нашими. Начинай.

– Хорошо, – отозвался Даэман и быстро отошел, скликая к себе остальных.

Боевые моравеки – Ада уже знала, кто это, даже если не знала названия, – по-прежнему стояли по периметру, достреливая последних войниксов. Ни одна тварь так и не прорвалась.

– Ханна, – сказал Ада, – нам потребуются носилки, но вдруг их нельзя перенести по факсу? На всякий случай накинь-ка на плечо одеяло. В крайнем случае воспользуемся им.

– Эй! – закричал маленький европеанский моравек, когда Ханна грубо сдернула одеяло с умирающего пациента. – Ему без этого нельзя! У него озноб…

Ада дотронулась до руки маленького моравека – и ощутила нечто человеческое и душу даже сквозь металл и пластик.

– Все в порядке, – сказала она наконец. Она извлекла его имя из его же кибернетической памяти. – Все в порядке, друг Манмут. Мы знаем… да, впервые за долгое время мы знаем, что делаем.

И жестом велела всем отойти.

Ханна встала на колени у носилок, положила одну руку на холодный металл, а другую – на плечо умирающего. Ада сделала то же самое со своей стороны.

– Думаю, мы просто визуализируем главную комнату, где встретили Одиссея, и координаты всплывут сами, – сказала Ада. – Важно, что мы обе там были.

Ханна кивнула.

– На счет «три»? – сказала Ада. – Раз, два… три.

Женщины, носилки и Харман исчезли из виду.

Хотя на вид умирающий Харман ничего не весил, женщины выбились из сил, пока несли его из главного музея Золотых Ворот в Мачу-Пикчу по нескольким лестничным пролетам, через зеленый пузырь с временны́м саркофагом Сейви и по последней винтовой лестнице к гробу Одиссея-Никого.

Ада приложила руку к изможденной груди любимого, ощутила лишь подобие живого отклика, но не стала тратить времени на проверку.

– Давай снова на счет «три», – выговорила она.

Ханна кивнула.

– Раз, два… три.

Женщины осторожно подняли голого Хармана с носилок и опустили в гроб Никого. Ханна подтянула и захлопнула крышку.

– А как… – в панике начала Ада.

С помощью новых функций она могла бы задать вопросы умным машинам, но это займет слишком много времени.

– Вот, – ответила Ханна. – Никто показал мне, когда вылечился.

Ее пальцы скульптора забегали по светящимся виртуальным кнопкам. Функции человека старого образца разговаривали с системами колыбели.

Гроб тихо вздохнул, затем загудел. Сквозь невидимые отверстия внутрь потекли струйки тумана, и тело Хармана почти скрылось из глаз. На стеклянной крышке образовались кристаллики льда. Вспыхнуло несколько новых лампочек. Одна из них горела красным.

– Ой! – жалобно вырвалось у Ханны.

– Нет, – спокойно, но твердо отрезала Ада. – Нет. Нет. Нет!

Она положила руку на пластиковую панель управления, словно хотела уговорить машину.

Огонек мигнул, пожелтел и вновь загорелся красным.

– Нет, – твердо повторила Ада.

Лампочка опять замигала, потухла, вспыхнула желтым… и осталась такой.

Подруги на мгновение сцепили пальцы над крышкой. Ада поспешила вернуть ладонь на пластиковый блок ИскИна.

Желтый огонек не менял цвета.

Несколько часов спустя, когда вечерние облака заволокли сперва руины Мачу-Пикчу, а затем и полотно подвесного моста шестьюстами футами ниже, Ада сказала:

– Возвращайся в Ардис, Ханна. Поешь, отдохни.

Та мотнула головой.

Ада улыбнулась:

– Ну тогда сходи хотя бы в столовую, добудь нам фруктов или еще чего-нибудь. И попить.

Желтый огонек горел весь вечер. Сразу после захода солнца, когда в долинах Анд лежали отсветы розового сияния пиков, на Мачу-Пикчу свободно факсировали Даэман, Том и Сирис, но ненадолго.

– Мы уже охватили тридцать других общин, – сказал Даэман.

Ада кивнула, не отрывая взгляда от желтого огонька.

Даэман, Сирис и Том, пообещав вернуться на рассвете, свободно факсировали обратно. Ханна завернулась в одеяло и заснула на полу возле гроба.

Ада оставалась на месте всю ночь. Иногда она садилась, иногда становилась на колени, но продолжала держать ладонь на панели управления, посылала по микросхемам, отделявшим ее от Хармана, слова о своем присутствии и молитвы, постоянно глядя на желтый огонек.

Около трех ночи по местному времени индикатор поменял цвет на зеленый.