22

После веков субтропического тепла в Ардис-холл пришла настоящая зима. Снег еще не выпал, но почти все деревья в окрестных лесах облетели, и только самые упрямые листья еще цеплялись за ветки. Теперь даже после запоздалого рассвета в тени огромного дома целый час не таял иней. Каждое утро Ада смотрела, как солнечные лучи понемногу стирают со склонов западной лужайки белую изморозь, оставляя лишь узенькую искристую полосу перед самым домом. Гости рассказывали, что две речушки, пересекающие дорогу к факс-узлу в миле с четвертью от Ардис-холла, затянуты хрупкой коркой льда.

Сегодняшний день был одним из самых коротких в году; вечер подкрался рано, и Ада прошла по дому, зажигая керосиновые лампы и бесчисленные свечи. Несмотря на пятый месяц беременности, она двигалась с завидным изяществом. Старинный дом, возведенный восемь столетий назад, еще до финального факса, до сих пор сохранял дух радушного уюта. Две дюжины растопленных каминов, которые прежде лишь развлекали и радовали гостей, теперь по-настоящему обогревали бо́льшую часть из шестидесяти восьми комнат. Для остальных Харман, сиглировав чертежи, соорудил то, что называл «франклиновскими печами»[20]. Они так жарили, что Аду, когда та поднималась по лестнице, клонило в сон.

На третьем этаже она помедлила у большого сводчатого окна в конце коридора. Ей подумалось, что впервые за тысячи лет леса вновь падают под ударами людей с топорами. И те рубили деревья не только на дрова. В зимних сумерках за кривыми стеклышками высился серый частокол, который уходил вниз по южному склону, загораживая вид, но успокаивая сердце. Частокол опоясывал весь Ардис-холл, местами подступая к дому на тридцать ярдов, местами удаляясь от него на добрую сотню к самой кромке леса позади дома. По углам вздымались дозорные башни, тоже бревенчатые, и еще больше деревьев ушло на то, чтобы превратить летние палатки в дома и казармы для более чем четырехсот нынешних обитателей Ардиса.

Где Харман?

Ада часами гнала от себя назойливую тревогу, находила десятки домашних дел, чтобы отвлечься, но беспокойство нарастало. Ее любимый – сам он предпочитал архаичное слово «муж» – ушел после рассвета с Ханной, Петиром и Одиссеем (который теперь требовал называть его «Никто»), ведя запряженные волом дрожки. Им предстояло прочесывать луга и леса за десять миль и далее от реки – охотиться на оленей и разыскивать разбежавшийся скот.

«Почему их до сих пор нет? Харман обещал вернуться задолго до темноты».

Ада спустилась на первый этаж и пошла в кухню. В большом помещении, которое столетиями видело лишь сервиторов, да еще войниксы изредка приносили сюда оленей, забитых в охотничьих угодьях, теперь кипела жизнь. Сегодня готовкой руководили Эмма и Реман (в самом Ардис-холле ели обычно около пятидесяти человек). Примерно десять помощников и помощниц пекли хлеб, резали салаты, жарили мясо на вертеле в огромном старом очаге и в целом создавали ту уютную суматоху, которая завершалась накрытым длинным столом.

Эмма поймала взгляд Ады:

– Вернулись уже?..

– Нет еще. – Ада улыбнулась с деланой беззаботностью.

– Скоро вернутся, – сказала Эмма и похлопала ее по бледной руке.

Не впервые и без злости (Эмма была ей симпатична) Ада мысленно подивилась, отчего люди считают, будто беременных можно сколько угодно трогать и гладить.

Она сказала:

– Вернутся, конечно. И я надеюсь, с дичью и по меньшей мере с четырьмя пропавшими бычками… а еще лучше двумя бычками и двумя коровами.

– Нам нужно молоко, – согласилась Эмма; она еще раз похлопала Аду по руке и продолжила руководить готовкой.

Ада выскользнула наружу. От холода у нее на миг перехватило дыхание, однако она плотнее укутала шалью плечи и шею. После жаркой кухни ледяной воздух покалывал щеки. Ада постояла во дворике, давая глазам привыкнуть к темноте.

«К черту!»

Она подняла левую ладонь и, вообразив зеленый треугольник внутри желтого круга, в пятый раз за последние два часа вызвала ближнюю сеть.

Над ладонью возник синий овал, но голографические картинки по-прежнему были размытые и с помехами. Харман как-то предположил, что эти временные перебои в работе ближней и дальней сети и даже старой поисковой функции не связаны с их телами («Наноаппараты у нас по-прежнему в генах и крови», – сказал он со смехом), но как-то зависят от спутников и передатчиков на астероидах п- либо э-кольца, быть может из-за ночных метеоритных дождей. Ада подняла глаза к вечереющему небу. Полярное и экваториальное кольца вращались над головой двумя перекрещенными полосами света. Каждое состояло из тысяч отдельных светящихся объектов. Почти все двадцать семь лет Адиной жизни их вид успокаивал и обнадеживал: там лазарет, где человеческое тело обновляется каждые два десятилетия, там живут постлюди, которые за ними приглядывают и к которым они вознесутся после Пятой и последней Двадцатки. Но после того как Харман и Даэман там побывали, Ада знала, что постлюдей на кольцах нет. Пятая Двадцатка оказалась многовековой ложью – финальным факсом к смерти от зубов человекоядного существа по имени Калибан.

Падучие звезды – на самом деле обломки орбитальных объектов, которые Даэман и Харман столкнули восемь месяцев назад, – прочерчивали небосвод с запада на восток, но это был уже слабенький метеоритный дождик по сравнению с ужасной бомбардировкой в первые недели после Падения. Ада задумалась об этом слове, прочно вошедшем в обиход за последние месяцы.Падение. Падение чего? Падение обломков орбитального астероида, уничтоженного по воле Просперо при участии Хармана и Даэмана, падение сервиторов, отключение электричества и то, что войниксы, прежде верно служившие людям, вышли из-под контроля в ту самую ночь – ночь Падения. Все рухнуло в тот день чуть больше восьми месяцев назад – не только небо, но и целый мир, каким его знали современники Ады и многие поколения людей старого образца на протяжении четырнадцати Пяти Двадцаток.

К горлу подступила тошнота, от которой Ада страдала первые три месяца беременности, однако причина была не в токсикозе, а в беспокойстве. Голова трещала от напряжения. «Отменить», – подумала Ада, и окно ближней сети погасло. Она попробовала дальнюю сеть. Бесполезно. Попробовала примитивную поисковую функцию, но трое мужчин и женщина, которых она хотела найти, ушли слишком далеко, и значок не загорался красным, зеленым или желтым. Ада отменила все ладонные функции разом.

Всякий раз, как она включала какую-нибудь функцию, ей хотелось читать книги. Ада глянула на светящиеся окна библиотеки. Она видела головы сиглирующих людей, и ей хотелось оказаться с ними, скользить ладонями по корешкам новых томов, привезенных в последние дни, смотреть, как золотые буквы текут по рукам в сердце и разум. Однако за этот короткий зимний день она прочла пятнадцать толстых книг, и от одной мысли о сиглировании ее замутило еще сильнее.

«Чтение – по крайней мере, сигл-чтение – чем-то похоже на беременность», – подумала Ада и, довольная сравнением, принялась его развивать. Оно тоже вызывает чувства, к которым ты не готова. Ощущаешь себя наполненной и не совсем собой, двигаешься к некой определенной минуте, которая переменит твою жизнь навсегда.

Интересно,что сказал бы по этому поводу Харман, беспощадный критик собственных метафор и аналогий? Неприятное ощущение поднялось от живота к сердцу, беспокойство вернулось.

«Где они? Где он? Как там мой милый?»

С бьющимся сердцем Ада зашагала туда, где мерцал открытый огонь в обрамлении деревянных подмостков – литейная площадка Ханны. Теперь здесь круглосуточно изготавливали оружие из бронзы, железа и других металлов.

– Добрый вечер, Ада-ур! – воскликнул один из молодых людей, которые поддерживали огонь, высокий и худой Лоэс. После стольких лет знакомства он до сих пор предпочитал официально-почтительное обращение.

– Добрый вечер, Лоэс-ур. Ничего не слышно с дозорных башен?

– Ничего, к сожалению! – крикнул сверху Лоэс, отступая от круглого отверстия в куполе.

Ада рассеянно отметила, что он сбрил бороду и что лицо у него красное и потное. Лоэс работал голым по пояс, и это ближе к ночи, от которой все ожидали снега!

– Сегодня будет литье? – спросила Ада.

Ханна всегда предупреждала ее заранее – на ночное литье стоило полюбоваться. Однако Ада плавильной печью не занималась и не особо следила, что там происходит.

– К утру, Ада-ур. Я уверен, что Харман-ур и остальные скоро вернутся. При свете колец и звезд легко найти дорогу.

– Да, конечно! – крикнула Ада. – Кстати, – вдруг припомнила она, – ты не видел Даэмана-ур?

Лоэс утер лоб, негромко посовещался с товарищем, который уже спускался за дровами, и крикнул:

– Даэман-ур сегодня вечером отправился в Парижский Кратер, помнишь? Хочет забрать оттуда свою мать.

– Ах да, конечно. – Ада прикусила губу, однако не удержалась от вопроса: – Ушел-то он засветло? Очень надеюсь, что так.

В последние недели войниксы все чаще нападали на людей по пути к факс-узлу.

– Само собой, Ада-ур. Он ушел к павильону задолго до заката и взял с собой один из новых арбалетов. И он дождется рассвета, прежде чем возвращаться с матерью.

– Вот и хорошо, – сказала Ада, глядя на северный частокол, за которым начинался лес; здесь, на открытом склоне холма, уже стемнело, последний свет на западе скрыли тучи, и она могла вообразить, как темно под деревьями. – Увидимся за ужином, Лоэс-ур.

– До скорой встречи, Ада-ур.

Налетел холодный ветер, и Ада накинула на голову шаль. Она шла к северным воротам и дозорной башне, хотя знала, что не дело отвлекать часовых беспокойными расспросами. К тому же сегодня она уже простояла там час, глядя на север и почти упиваясь радостным ожиданием. Тогда тревога еще не накатила, как дурнота. Ада бесцельно брела в обход восточной стороны Ардис-холла, кивая часовым, которые стояли, опираясь на копья. Вдоль подъездной дороги горели факелы.

Она не могла вернуться в дом – слишком много тепла, веселья и разговоров. На пороге юная Пеаэн говорила с одним из своих юных поклонников, переехавших в Ардис из Уланбата после Падения, учеником Одиссея в ту пору, когда старик еще не замкнулся в молчании и не велел называть его Никто. Аде не хотелось даже здороваться, и она повернула в сумрак заднего двора.

Что, если Харман умрет? Что, если он уже погиб где-то там, в темноте?

Наконец-то страх обрел форму слов, и на сердце немного полегчало, дурнота отступила. Слова подобны предметам, они придают идее вещественность, делают ее менее похожей на отравленный газ, больше – на жуткий куб кристаллизованной мысли, который можно вертеть в руках, разглядывая ужасные грани.

Что, если Харман умрет?

Трезвый рассудок подсказывал: Ада перенесет и это горе. Продолжит жить, родит ребенка, возможно, полюбит снова…

От последней мысли опять накатила тошнота. Ада села на холодную каменную скамейку, с которой могла видеть пылающий купол плавильной печи и закрытые северные ворота.

До Хармана Ада никого по-настоящему не любила. И девушкой, и молодой женщиной она понимала, что флирт и мимолетные романы – это не любовь. В мире до Падения и не было ничего, кроме флирта и мимолетных романов – с другими, с жизнью, с самим собой.

До Хармана Ада не ведала, какое счастье – спать с любимым, и здесь она употребляла это слово не как эвфемизм, а думала о том, чтобы спать с ним рядом, просыпаться рядом с ним ночью, чувствовать его руку, погружаясь в дрему и пробуждаясь утром. Она знала, как Харман дышит, знала его прикосновения и запах – мужской запах природы, ветра, кожаной сбруи и осенней листвы.

Ее тело помнило его касания – не только частые занятия любовью, но и то, как Харман мимоходом гладил ее по спине, плечу или руке. Она знала, что будет тосковать по его взгляду почти так же, как по телесным прикосновениям. Ада привыкла чувствовать его заботу, его внимание как нечто осязаемое. Она закрыла глаза и вообразила, как его широкая, шершавая, теплая ладонь сжимает ее тонкие бледные пальцы. Этого тепла ей тоже будет не хватать. Ада осознала, что, если Хармана не станет, ей будет больше всего недоставать воплощенного в нем будущего. Чувства, что завтра означает видеть Хармана, смеяться с Харманом, есть вместе с Харманом, обсуждать с Харманом их еще не рожденного ребенка и даже спорить с Харманом. Ей будет недоставать чувства, что жизнь – это не просто еще один день, но подаренный ей день, который она во всем разделит с любимым.

Сидя на холодной скамье под вращающимися над головой кольцами и усилившимся метеоритным дождем, глядя на свою длинную тень, протянувшуюся по заиндевелой траве в отблесках плавильной печи, Ада осознала, что легче думать о собственной смертности, чем о смерти любимого. Это не стало для нее таким уж откровением: она и прежде воображала такую перспективу, а воображать Ада умела очень-очень хорошо. Однако ее поразила реальность и полнота этого чувства. Как и ощущение новой жизни внутри, любовь к Харману и страх его потерять наполняли ее целиком и были каким-то образом больше не только ее самой, но ее способности чувствовать и мыслить.

Ада ждала, что близость с Харманом ей понравится; ей хотелось соединиться с ним и узнать те радости, которые может принести ей его тело. Однако она с удивлением обнаружила, что каждый из них как будто открыл для себя другое тело – не его и не ее, но что-то общее и необъяснимое. Об этом Ада не говорила ни с кем, даже с мужем, хотя знала, что он разделяет ее чувства, и думала, что Падение высвободило в человеческих существах нечто доселе неведомое.

Восемь месяцев после Падения должны были стать для Ады временем скорби и тягот. Сервиторы перестали работать, легкая и праздная жизнь закончилась, мир, который она знала с детства, исчез навсегда, мать, отказавшаяся вернуться в опасный Ардис-холл, осталась в Поместье Ломана на восточном побережье вместе с двумя тысячами человек и вместе с ними погибла при нападении войниксов, кузина и подруга Ады Вирджиния исчезла из своего жилища под Чомом за Северным полярным кругом, людям впервые за много столетий было нужно бороться за выживание, за то, чтобы не умереть от голода и холода. Лазарета не стало, восхождение на кольца после Пятой Двадцатки оказалось злонамеренным мифом, людям пришлось осознать, что когда-нибудь они умрут и даже жизнь в Пять Двадцаток им больше не гарантирована, каждый может умереть в любую минуту… Казалось бы, двадцатисемилетнюю женщину это должно сломить и вогнать в тоску.

А она была счастлива, как никогда прежде. Испытания приносили ей радость – радость находить в себе мужество, радость полагаться на товарищей, радость принимать и дарить любовь, невозможную в мире вечных праздников и безотказных сервиторов, в мире факсов и ни к чему не обязывающих связей. Ада, естественно, страдала, когда Харман уходил на охоту, или возглавлял атаку на войниксов, или улетал в соньере то к Золотым Воротам в Мачу-Пикчу, то в какие-нибудь другие древние места, или отправлялся учить людей в какой-нибудь из трехсот с лишним факс-узлов, где еще теплилась жизнь –со дня Падения население Земли уменьшилось по меньшей мере вдвое, к тому же теперь мы знаем, что постлюди солгали нам столетия назад и нас всегда было меньше миллиона, –но тем сильнее она радовалась всякий раз, как Харман возвращался. И как же она была счастлива даже в холодные, полные опасностей дни, когда он был рядом с ней!

Если ее любимого Хармана не станет, она будет жить дальше – Ада знала в душе, что будет жить дальше, родит и воспитает ребенка, возможно, полюбит снова, но окрыляющая радость последних восьми месяцев уйдет навсегда.

«Хватит глупить», – приказала себе Ада.

Она встала, поправила шаль и собралась идти в дом, когда на сторожевой башне ударили в колокол и от северных ворот донесся голос дозорного:

– Трое приближаются со стороны леса!

На литейной площадке все побросали работу и, схватив копья, луки и арбалеты, бросились к ограде. Часовые из западного и восточного дворов тоже бежали к лестницам и парапетам.

Трое. Ада окаменела. Утром ушли четверо. У них были переделанные дрожки, запряженные волом. Они бы не бросили дрожки и вола в лесу, не случись что-нибудь ужасное. И если бы кто-нибудь сломал или вывихнул ногу, его привезли бы на дрожках.

– К северным воротам подходят трое! – крикнул дозорный. – Откройте ворота! Они несут тело!

Ада уронила шаль и со всех ног побежала к частоколу.

23

За несколько часов до нападения войниксов у Хармана возникло предчувствие чего-то ужасного.

В их вылазке не было особой нужды. Одиссей – вернее, Никто, напомнил себе Харман, хотя для него коренастый силач с курчавой седеющей бородой так и остался Одиссеем, – решил добыть свежего мяса, разыскать хотя бы часть пропавшего скота и провести разведку на северных холмах. Петир предлагал не мудрить и полететь на соньере, но Одиссей возразил, что даже в оголившихся лесах тяжело разглядеть корову с высоты. К тому же ему хотелось поохотиться.

– Войниксам тоже, – заметил Харман. – Они наглеют с каждой неделей.

Одиссей – Никто – пожал плечами.

Харман отправился в эту маленькую экспедицию, хотя и понимал, что у всех ее участников есть дела поважнее. Ханна сейчас готовилась бы к утреннему литью; ее отсутствие могло нарушить все планы. Петир составлял бы каталог книг, доставленных в библиотеку за последние две недели, помечая те, которые нужно сиглировать в первую очередь. Никто обещался взять соньер и в одиночку полететь наконец на поиски заброшенного автоматизированного завода на берегу водоема, когда-то называвшегося озером Мичиган. Сам Харман, вероятно, провел бы весь день, с упорством одержимого пытаясь проникнуть во всеобщую сеть и открыть новые функции. Впрочем, возможно, он отправился бы с Даэманом – помочь другу перевезти мать из Парижского Кратера в Ардис-холл.

Однако сегодня Никто, который постоянно уходил охотиться в одиночку, отчего-то пожелал общества. Бедная Ханна, влюбленная в Одиссея со встречи на мосту Золотые Ворота в Мачу-Пикчу более девяти месяцев назад, вызвалась пойти с ними. Тогда Петир – он был учеником Одиссея перед Падением (в то время, когда старик еще преподавал свою странную философию), а теперь смотрел в рот только Ханне, в которую был безнадежно влюблен, – объявил, что пойдет с ними. В конце концов и Харман согласился к ним примкнуть, потому что… он сам толком не знал почему. Возможно, просто не хотел отпускать злосчастных влюбленных в лес втроем, на целый день и с оружием.

«Злосчастных влюбленных»! Шагая за этими тремя по морозному лесу, Харман невольно улыбнулся. Слово «злосчастный» впервые попалось ему лишь день назад, когда он читал – глазами, не прибегая к сигл-функции, – пьесу «Ромео и Джульетта».

В ту неделю он упивался Шекспиром. Три пьесы за два дня! Он удивлялся, как держится на ногах, как может поддерживать беседу. Мозг переполняли невообразимые ритмы, разум захлебывался потоками неведомых доселе слов, а главное – Харман заглянул в сложность человеческой природы глубже, чем смел надеяться. Ему хотелось плакать.

Если бы Харман заплакал, то (как он осознавал со стыдом) не от красоты и мощи пьес – сама концепция театрального действа была для него совершенно нова. Нет, он плакал бы от эгоистичного сожаления, что узнал о Шекспире лишь за три месяца до конца отпущенных ему пяти двадцатилетий. Хотя Харман своими руками помог уничтожить орбитальный лазарет и твердо знал, что больше никто из людей старого образца не отправится на кольца в свою Пятую Двадцатку (да и в какую бы то ни было), – трудно было отделаться от убеждения, с которым он прожил девяносто девять лет, – что его жизнь оборвется в полночь накануне сотого дня рождения.

В преддверии сумерек четверка брела по краю обрыва, возвращаясь домой с пустыми руками. Они не могли идти быстрее, чем запряженный в дрожки медлительный вол. До Падения повозка балансировала на одном колесе за счет встроенных гироскопов, а вез ее войникс. Теперь, без подпитки, треклятые колымаги не держали равновесия, так что люди повынимали из них механическую начинку, раздвинули дышла пошире и смастерили хомуты для тягловой скотины. Изящное центральное колесо заменили парой более широких на специально выкованной оси. Харману эти самодельные устройства казались до обидного нескладными, но, с другой стороны, то были первые изготовленные человеком повозки за пятнадцать с лишним выброшенных на ветер веков.

От этой мысли ему еще сильнее хотелось плакать.

Они прошли мили четыре на север – в основном по низким обрывам над притоком реки, которая, как знал теперь Харман, когда-то звалась Екей, а еще раньше – Огайо. Дрожки взяли, чтобы везти оленьи туши (хотя Никто, бывало, проходил целые мили с убитым оленем на плечах), так что они плелись со скоростью неторопливого вола.

Время от времени двое оставались у повозки, а двое других уходили в лес с луками и арбалетами. Петир захватил дротиковую винтовку – один из немногих огнестрелов в Ардис-холле, – однако четверка предпочитала охотиться с более бесшумным оружием. Войниксы, хотя и не имеют ушей, слышат отлично.

Все утро трое людей старого образца проверяли свои ладони. Непонятно почему, но поисковая функция, дальняя сеть и редко используемая общая не показывали войниксов, но обычно показывала ближняя. С другой стороны, как узнали Харман и Даэман с Сейви девять месяцев назад в месте под названием Иерусалим, войниксы тоже отслеживали людей по ближней сети.

Впрочем, сегодня это не имело значения. К полудню функции отказали полностью. Полагаясь лишь на собственные глаза, охотники, шагая по лугам или над невысокими обрывами, еще внимательнее всматривались в кромку леса.

Северо-восточный ветер пробирал до костей. Старые распределители отключились в день Падения, а до того теплая одежда была почти не нужна, так что на трех людях старого образца были грубые плащи и пальто из шерсти и шкур. Одиссей… Никто… словно не чувствовал холода и носил все те же нагрудные латы и набедренник да еще короткую красную накидку на плечах.

Они не встретили ни одного оленя, что было странно. По счастью, аллозавры и другие восстановленные по РНК динозавры им тоже не попадались. Обитатели Ардис-холла сошлись на том, что немногих динозавров, которые до сих пор охотились так далеко на севере, прогнали на юг морозы. Дурная новость состояла в том, что саблезубые тигры, явившиеся прошлым летом,не мигрировали вслед за крупными рептилиями. Никто первым указал на свежие отпечатки огромных лап неподалеку от тропы, по которой бо́льшую часть дня шел отряд.

Петир на всякий случай проверил, что в винтовке есть еще полная обойма флешетт.

Они повернули назад после того, как наткнулись на остовы и окровавленные кости двух растерзанных коров. Десять минут спустя они увидели шкуру, позвоночник и череп, оскалившийся причудливо изогнутыми зубами.

Никто вскинул голову и, двумя руками сжимая копье, повернулся вокруг своей оси, оглядывая каждый валун или дерево.

– Его убил другой саблезубый тигр? – спросила Ханна.

– Либо так, либо это был войникс, – ответил Никто.

– Войниксы не едят, – сказал Харман и тут же понял, что ляпнул глупость.

Никто покачал головой, тряхнув седеющими кудрями:

– Да, но, возможно, тигр напал на стаю войниксов, а съели его другие тигры либо падальщики. Видите вон там, на рыхлой земле, отпечатки лап? Рядом с ними следы войниксов.

Харман увидел следы, но лишь после того, как Никто на них указал.

Они вновь повернули назад, но глупый вол тащился медленнее обычного, хотя Никто подгонял его древком копья, а порой и острым наконечником. Колеса и ось скрипели; один раз пришлось остановиться и править расшатавшуюся втулку. Ветер нагнал низкие тучи, стало еще холоднее. Когда начало смеркаться, до дому оставалось еще две мили.

– Они подержат наш ужин в тепле, чтобы не остыл, – сказала Ханна; до своей несчастной любви эта высокая спортивная девушка всегда была оптимисткой, но сейчас ее беззаботная улыбка смотрелась вымученной.

– Попробуй ближнюю сеть, – посоветовал Никто.

У старого грека не было ладонных функций. Зато его тело древнего образца, свободное от двух тысячелетий наногенного вмешательства, не регистрировалось ни в одной из сетей, которыми пользовались войниксы.

– Только помехи, – сказала Ханна, глянув на голубой овал над ладонью, и отключила поиск.

– Что ж, они нас тоже не видят, – отозвался Петир; молодой человек нес в руке копье, на плече у него висела дротиковая винтовка, но смотрел он только на Ханну.

Они двинулись через луг. Высокая острая трава царапала ноги, починенные дрожки скрипели громче обычного. Харман глянул на голые икры Одиссея над ремнями сандалий и подивился, отчего их не покрывает сплошная сеть рубцов.

– Похоже, целый день прошел зря, – заметил Петир.

Никто пожал плечами:

– Теперь мы знаем, что нечто большое истребляет оленей в окрестностях Ардиса. Месяц назад на такой долгой охоте я добыл бы двух или трех.

– Новый хищник? – спросил Харман и закусил губу.

– Может, и так, – ответил Никто. – Или же войниксы убивают дичь и угоняют скот, чтобы уморить нас голодом.

– Им хватит на такое ума? – спросила Ханна.

Люди старого образца привыкли смотреть на органико-механических существ как на рабочую силу – бессловесную и тупую, способную лишь выполнять команды, запрограммированную, подобно сервиторам, заботиться о людях и защищать их. Однако в день Падения сервиторы сломались, а войниксы убежали и стали смертельно опасными.

Никто снова пожал плечами:

– Хотя войниксы могут действовать автономно, они выполняют приказы. Всегда. Чьи и откуда – я точно не знаю.

– Не Просперо, – тихо заметил Харман. – После того как мы побывали в Иерусалиме, который кишел войниксами, Сейви сказала, что ноосферная сущность по имени Просперо создала Калибана и калибанов для защиты от войниксов. Они не из нашего мира.

– Сейви… – хмыкнул грек. – Не могу поверить, что старухи больше нет.

– Она мертва, – сказал Харман; на орбитальном острове они с Даэманом видели, как чудовище по имени Калибан убило Сейви и уволокло ее тело. – Как долго ты ее знал, Одиссей… Никто?

Старик погладил короткую седую бороду:

– Давно ли я знал Сейви? В пересчете на реальное время – несколько месяцев… растянутых на более чем тысячу лет. Иногда мы спали вместе.

Ханна даже остановилась.

Никто рассмеялся:

– Она – в своей криоколыбели, а я – в моем временнóм саркофаге на Золотых Воротах. Рядышком, но по отдельности. Очень прилично. Два младенца в отдельных люльках. Если помянуть всуе имя одного из моих соотечественников, я бы назвал этоплатоническими отношениями. – Никто от души рассмеялся, хотя ни один из его спутников даже не улыбнулся. Отсмеявшись, он произнес: – Не верь всему, что говорила тебе старуха. Она о многом врала, а многого не знала сама.

– Я не встречал более мудрой женщины, – ответил Харман. – И никогда не встречу такую, как она.

Никто холодно улыбнулся:

– Насчет второго ты прав.

Им пришлось пересечь ручей, опасно балансируя на камнях и поваленных стволах – не хотелось в такой холод промочить одежду или ноги. Вол шагал по ледяной воде, таща за собою дрожки. Петир добрался до берега первым и встал на страже с дротиковым ружьем наготове, дожидаясь товарищей. Они шли не той же тропой, что от дома, но были сейчас в нескольких сотнях ярдов от нее. Оставалось перевалить через пологий лесистый увал, миновать длинный каменистый луг, потом еще один луг, а там уже – Ардис-холл, тепло, еда и относительная безопасность.

Солнце село в тучи на юго-западе. Через несколько минут стемнело так, что свет давали почти только одни кольца. В дрожках были два фонаря, а у Хармана в рюкзаке – свечи, однако пока хватало звезд и колец.

– Интересно, Даэман отправился за своей матерью? – сказал Петир, которого, видимо, тяготило долгое молчание.

– Лучше бы он подождал меня, – ответил Харман. – Или, по крайней мере, дня на той стороне. В Парижском Кратере теперь небезопасно.

Никто хмыкнул:

– Удивительно, но из всей вашей братии Даэман лучше других может о себе позаботиться. Он ведь и тебя удивил, Харман?

– Не особенно, – ответил Харман и тут же понял, что это неправда.

Меньше года назад, при первой встрече, перед ним предстал вечно ноющий, пухлый маменькин сынок, у которого в жизни было две страсти: ловить бабочек и соблазнять молоденьких женщин. Более того, Харман был убежден, что Даэман приехал тогда в Ардис-холл с целью соблазнить свою кузину Аду. В начале их похождений Даэман трусил и постоянно на все жаловался. Однако Харман вынужден был признаться себе, что события изменили молодого человека в лучшую сторону куда сильнее, чем самого Хармана. Именно голодный, но решительный Даэман, потерявший сорок фунтов, зато злой как черт, одолел Калибана в условиях почти нулевой гравитации на орбитальном острове Просперо. Даэман вытащил Хармана и Ханну живыми. Со дня Падения Даэман стал молчаливее, серьезнее и упорно осваивал все навыки борьбы и выживания, которым учил Одиссей.

Харман даже немного завидовал. Он считал себя естественным вожаком Ардиса: все-таки самый старший, самый мудрый, каких-то девять месяцев назад – единственный на Земле, кто умел – или желал – читать книги, единственный, кто знал, что Земля круглая… Почему те же испытания, что закалили Даэмана, ослабили дух и тело Хармана? «Неужели дело в моем возрасте?» Внешне он выглядел лет на сорок, как любой мужчина на Пятой Двадцатке в эпоху до Падения. Синие черви и булькающие химикаты в лазарете успешно обновляли его во время четырех прошлых визитов. А психологически? Вот о чем стоило беспокоиться. Возможно, старость есть старость, как бы искусно ни восстанавливали человеческое тело. Это чувство усугублялось тем, что Харман до сих пор хромал после увечья, полученного на адском острове Просперо девять месяцев назад. Не было больше лазаретных баков, где устраняли любое повреждение, сервиторы больше не подплывали перевязать и залечить последствия самых мелких несчастных случаев. Харман знал: нога никогда не станет вполне здоровой, он обречен хромать до конца дней. Веселее от этой мысли не становилось.

Охотники шли через лес в молчании, и каждый чувствовал, что и остальные погружены в тяжелые думы. Харман в свой черед вел в поводу вола, который с наступлением темноты начал упрямиться еще сильнее. Если норовистая скотина свернет не туда и разобьет дрожки о дерево, им придется либо всю ночь чинить клятую повозку, либо бросить ее на дороге. И то и другое было плохо.

Одиссей-Никто ступал легкой походкой, подстраиваясь под шаг медлительного вола и хромого Хармана. Тот посмотрел на Ханну, которая пожирала глазами Одиссея, и на Петира, пожирающего глазами Ханну, – и ему захотелось сесть на холодную землю и зарыдать о мире, где насущные заботы не оставляют места слезам. Ему вспомнилась потрясающая, только что прочитанная пьеса Шекспира – «Ромео и Джульетта». Неужели некоторые страсти свойственны людям даже теперь, спустя почти два тысячелетия самоэволюции, наноинженерии, генетических манипуляций?

Возможно, я зря разрешил Аде забеременеть. Эта мысль мучила Хармана сильнее всего.

Она хотела ребенка. Он хотел ребенка. Более того, они, может быть единственные на нынешней Земле, мечтали о семье, когда мужчина остается с женщиной и родители, а не сервиторы вместе воспитывают дитя. До Падения люди старого образца знали матерей, но почти никто не знал, да и не хотел знать, кто его отец. В мире, где мужчины оставались молодыми и здоровыми до Пятой и последней Двадцатки, при малочисленном населении (возможно, меньше трехсот тысяч на всей планете) и культуре вечных праздников и коротких романов, в которой больше всего ценилась юная красота, почти наверняка многие отцы, не ведая того, спали с дочерьми, молодые люди – с матерями.

Хармана это тревожило с тех самых пор, как он выучился читать и получил первое –запоздалое! – представление о прежних культурах и давно утраченных ценностях, однако никого больше девять месяцев назад инцест не смущал. Те же генноинженерные наносенсоры в теле женщины, которые позволяли ей выбирать между пакетами спермы, тщательно законсервированными на месяцы и даже годы после каждого соития, не дали бы ей предпочесть близкого родственника в качестве производителя. Такого просто не могло произойти. Нанопрограмма не допускала промашек, хотя человечество совершало их на каждом шагу.

Но теперь все иначе, думал Харман. Семьи необходимы – это вопрос выживания. Дело даже не в нападениях войниксов и трудностях, обрушившихся на людей после Падения; семьи помогут людям организоваться для войны, которая, по словам Одиссея, скоро начнется. Старый грек ничего не добавил к своему пророчеству в ночь Падения, но тогда он сказал, что грядет великая война. Некоторые предполагали, что она будет связана с осадой Трои, которую они смотрели в туринских пеленах до того, как вшитые микросхемы тоже перестали работать. «Новые миры возникнут на твоем дворе», – сказал Одиссей Аде.

Они вышли на широкий луг перед последним кольцом леса. Харман чувствовал, что устал и напуган. Устал от постоянных попыток решить, что правильно. Кто он такой? По какому праву уничтожил лазарет, возможно, выпустил на волю Просперо, а теперь поучает других, что им надо создавать семьи и объединяться для самозащиты? Что он знает – девяностодевятилетний Харман, растративший почти всю жизнь и не научившийся мудрости?

Его пугала не столько смерть (хотя все они впервые за полтора тысячелетия вновь испытывали этот страх), сколько перемены, виновником которых он стал. И ответственность.

«Верно ли мы поступили, позволив Аде забеременеть?» В новом мире они решили, что правильно будет – даже невзирая на тяготы и неопределенность – завести семью, хотя им трудно было даже думать о том, чтобы родить больше чем одного ребенка. В полуторатысячелетнее правление постлюдей женщинам старого образца разрешалось иметь лишь одного ребенка. Аде и Харману трудно было свыкнуться с мыслью, что они могут родить нескольких детей, если захотят и биология позволит. Не нужно записываться в очередь, не нужно ждать, когда сервиторы доставят подтверждение от постлюдей. С другой стороны, они не знали, может ли человек завести более чем одного ребенка. Допустят ли это их измененная генетика и нанопрограммы?

Они решили завести ребенка сейчас, пока Аде еще нет тридцати, надеясь показать другим, не только в Ардис-холле, но и в остальных уцелевших общинах у факс-узлов, что это такое – семья, где есть отец.

Все это пугало Хармана. Пугало, хотя он и не сомневался в своей правоте. Во-первых, переживут ли мать и дитя роды вне лазарета? Никто из ныне живущих людей старого образца не видел, как появляется на свет ребенок. Рождение, как и смерть, происходило на э-кольце, куда факсировали в одиночку. И подобно восстановлению после тяжелой травмы или преждевременной смерти, как это было с Даэманом, когда того съел аллозавр, роды считались травматическим событием и полностью стирались из памяти. Женщина помнила о родах в лазарете не больше младенца.

Сервитор сообщал, что настало время, женщина факсировала на небо и возвращалась через два дня, стройная и здоровая. В следующие месяцы о малыше заботились исключительно сервиторы. Матери обычно поддерживали связь с детьми, но почти не участвовали в их воспитании. Мужчины до Падения даже не подозревали о своем отцовстве, ибо между половым актом и рождением ребенка подчас проходили годы, а то и десятилетия.

И вот сейчас, когда Харман и другие читали в книгах о древнем обычае деторождения, процесс казался невероятно опасным и варварским, даже если происходил в больнице (примитивной версии лазарета) под присмотром профессионалов, а ведь на Земле не осталось людей, хотя бы видевших рождение ребенка.

Кроме Одиссея. Грек однажды признался, что в прошлой жизни – той невероятной жизни, полной кровопролитных сражений, которую показывали туринские пелены, – хотя бы частично видел процесс рождения детей, в том числе своего сына Телемаха. Теперь Одиссей был повитухой Ардис-холла.

В новом мире, где не было врачей – никто не знал, как лечить даже простейшие травмы или проблемы с сердцем, – Одиссей-Никто стал верховным целителем. Он умел ставить компрессы, зашивать раны, вправлять переломы. В своих почти десятилетних странствиях через пространство и время после бегства от некой особы по имени Цирцея он усвоил некоторые современные познания в области медицины – например, что надо помыть руки и нож, прежде чем резать по живому.

Девять месяцев назад Одиссей рассчитывал пробыть в Ардис-холле всего две-три недели. Теперь, соберись он уходить, его бы наверняка скрутили и связали, лишь бы удержать при себе столь опытного наставника, умеющего делать оружие, охотиться, свежевать дичь, готовить еду на костре, ковать металл, шить одежду, программировать соньер, лечить, перевязывать раны… или помочь малышу появиться в мир.

Они уже видели луг за краем леса. Тучи наползли на кольца, надвигалась кромешная тьма.

– Я хотел сегодня увидеться с Даэманом… – начал Никто.

Это было последнее, что он успел сказать.

Войниксы спрыгнули на них с деревьев бесшумно, словно огромные пауки. Их было не меньше дюжины, и все до единого выпустили убийственные лезвия.

Двое приземлились на спину волу и перерезали ему горло. Двое напали на Ханну, полетели брызги крови и клочья одежды. Ханна отскочила назад, попыталась поднять арбалет, но войниксы свалили ее с ног и склонились над жертвой, дабы закончить дело.

Одиссей закричал, активировал меч (подарок Цирцеи, как он рассказал им когда-то давно) и бросился вперед. Полетели обломки панцирей и механических рук, Хармана обдало белой кровью и синим маслом.

Один из войниксов прыгнул на Хармана и чуть не вышиб из него дух, но тот успел откатиться из-под режущих лезвий. Другой войникс приземлился на четвереньки и резко выпрямился, двигаясь будто в ускоренном ночном кошмаре. Харман кое-как вскочил, поднял копье и ударил второго войникса в то самое мгновение, когда первый полоснул его по спине.

Грянул выстрел: это Петир вскинул винтовку. Флешетты просвистели у Хармана над ухом. Войникс, напавший сзади, завертелся и рухнул под ударами тысячи хрустальных дротиков. Харман обернулся в ту самую секунду, когда второй войникс прыгнул, и вогнал копье тому в грудь. Тварь упала, но в падении вырвала у него копье. Харман выругался, потянулся к древку, но тут же отскочил и сорвал с плеча лук: еще три войникса бросились в его сторону.

Четверо людей встали спиной к повозке. Восемь оставшихся войниксов окружили их и начали сужать кольцо, лезвия поблескивали в гаснущем свете.

Ханна всадила две арбалетные стрелы в грудь ближайшему войниксу. Тот упал, но продолжал атаковать на четвереньках, подтягивая себя вперед лезвиями. Одиссей-Никто шагнул вперед и Цирцеиным мечом рассек его надвое.

Три войникса бросились на Хармана. Тому некуда было отступать. Он выпустил единственную стрелу, увидел, как она отскочила от металлической груди, и все три войникса атаковали разом. Харман пригнулся, почувствовал, как что-то рассекло ему ногу, прокатился под дрожками – чувствуя запах бычьей крови, металлический привкус во рту – и выпрямился по другую сторону повозки. Три войникса прыгнули через нее.

Петир резко повернулся, присел и выпустил по тварям обойму из нескольких тысяч флешетт. Три войникса разлетелись на куски в брызгах органической крови и машинного масла.

– Прикройте, мне нужно перезарядить! – крикнул Петир и сунул руку в карман за новой обоймой.

Харман отбросил лук (враги были слишком близко), вытащил меч, выкованный под присмотром Ханны всего два месяца назад, и принялся рубить ближайшие металлические фигуры. Однако те двигались куда стремительнее его. Один войникс увернулся. Другой выбил у Хармана меч.

Ханна запрыгнула на дрожки и выстрелила из арбалета в спину атакующему Хармана войниксу. Чудище развернулось и тут же снова бросилось на человека, подняв металлические руки с вращающимися лезвиями. У него не было ни рта, ни глаз.

Харман упал на руки, уворачиваясь от смертоносного удара, и пнул тварь по ногам. Это было все равно что пинать вмурованные в бетон железные трубы.

Теперь уже пятеро оставшихся войниксов были по одну сторону дрожек и атаковали Хармана с Петиром. Молодой человек не успел даже поднять винтовку.

В это мгновение Одиссей, обежав дрожки, с бешеным воплем ринулся на врагов. Все пять войниксов повернулись к нему, их руки и вращающиеся лезвия разом пришли в движение.

Ханна подняла тяжелый арбалет, но никак не могла прицелиться: Одиссей был в самой гуще боя, и все двигались чересчур быстро. Харман схватил с дрожек запасное охотничье копье.

– Ложись, Одиссей! – крикнул Петир.

Грек упал – то ли потому, что услышал совет, то ли под натиском войниксов. Двух он разрубил, но оставшиеся трое были невредимы и по-прежнему смертоносны.

Трррррррррррртррррррррртррррррр!

Очередь из винтовки, переведенной в автоматический режим, прозвучала словно грохот деревянного весла по лопастям включенного вентилятора. Последних трех войниксов отшвырнуло на шесть футов; их панцири, утыканные десятью с лишним тысячами хрустальных флешетт, блестели в гаснущем свете колец, словно мозаика из битого стекла.

– Господи Исусе, – выдохнул Харман.

Войникс, которого ранила Ханна, поднялся за ее спиной по другую сторону дрожек.

Харман метнул копье, вложив в бросок все оставшиеся силы. Войникс зашатался, вытащил копье из своей груди и переломил древко.

Харман запрыгнул на дрожки и схватил со дна повозки еще копье; Ханна выпустила в войникса еще две арбалетные стрелы. Одна улетела во мглу между деревьями, другая попала в цель. Харман соскочил с повозки и вогнал последнее копье в грудь последнего войникса. Тварь дернулась и отступила еще на шаг.

Харман выдернул копье – и в исступлении безумия всадил обратно, провернул зазубренный наконечник, вытащил его наружу и снова вонзил.

Войникс рухнул на спину, лязгнув о корни векового вяза.

Харман встал над поверженной тварью, не обращая внимания на судорожно дергающиеся металлические руки и лезвия, занес над головой копье, облитое молочно-голубой жидкостью, вонзил его, повернул, вытащил, поднял, загнал еще глубже в корпус, вырвал, вогнал туда, где у человека находился бы пах, сделал несколько оборотов, чтобы как можно сильнее покалечить мягкие внутренние части, выдернул вместе с изрядным куском панциря и воткнул с такой яростью, что наконечник вошел в корни и почву. Он снова выдернул копье, вогнал еще раз, выдернул, занес для нового удара…

– Харман… – Петир положил ему руку на плечо. – Он мертв. Он мертв.

Харман огляделся. Он не узнал Петира и никак не мог набрать в легкие достаточно воздуха. В ушах стоял грохот, и он понял, что это его собственное натужное дыхание.

Кольца скрылись за тучами, под деревьями было темно, хоть глаз коли. В сумраке могли таиться еще пятьдесят войниксов, готовых к прыжку.

Ханна зажгла фонарь.

В круге света новых войниксов не было. Поверженные уже не дергались. Одиссей по-прежнему лежал на земле, придавленный убитым войниксом. Ни тот ни другой не шевелились.

– Одиссей! – Ханна, держа фонарь, спрыгнула с дрожек и ногой отшвырнула труп войникса.

Петир подбежал к ней и встал на одно колено рядом с лежащим. Харман дохромал до них, опираясь на копье. Глубокие порезы на спине и ногах как раз начали болеть.

– Ой, – проговорила Ханна. Она стояла на коленях и держала фонарь над лицом Одиссея. – Ой, – повторила она.

Нагрудный доспех был сорван, ремни рассечены. Широкую грудь исполосовали глубокие раны. Один удар отхватил кусок левого уха и часть кожи с головы.

Однако ахнул Харман не из-за этого.

В тщетной попытке заставить Одиссея выронить меч Цирцеи войниксы искромсали ему правую руку в клочья, а потом почти совсем оторвали от тела. Фонарь озарил кровавое месиво, в котором белела кость. И все же рука по-прежнему сжимала гудящий меч.

– Боже мой, – прошептал Харман.

За восемь месяцев после Падения никто в Ардисе или в других уцелевших поселениях не выжил с такими ранами.

Ханна молотила по земле свободным кулаком. Другую руку она прижимала к окровавленной груди Одиссея.

– Я не слышу сердцебиения, – сказала она почти спокойно, и только блестящие в темноте белые глаза выдавали ее истинное состояние. – Не чувствую сердцебиения.

– Положим его на дрожки… – начал Харман.

Он чувствовал знакомые слабость и тошноту, как всегда после выброса адреналина. Нога и рассеченная спина кровоточили.

– К черту дрожки, – сказал Петир.

Он повернул рукоять Цирцеиного меча – вибрация прекратилась, клинок опять сделался видимым, – отдал Харману меч, винтовку и две запасные обоймы, затем нагнулся, встал на одно колено, закинул на плечи мертвого или бесчувственного Одиссея и встал.

– Ханна, пойдешь впереди с фонарем. Перезаряди арбалет. Харман, ты с винтовкой прикрываешь тыл. Стреляй по всему, что движется.

Петир, шатаясь, побрел к лугу с окровавленным телом на плечах. По жестокой иронии он походил сейчас на Одиссея, когда тот гордо возвращался с убитым оленем.

Харман осоловело кивнул, отбросил копье, повесил на пояс Цирцеин меч и с винтовкой наперевес двинулся из лесу следом за двоими уцелевшими.

24

Факсировав в Парижский Кратер, Даэман сразу пожалел о своей поспешности. Надо было дождаться рассвета. Или хотя бы возвращения Хармана. Или взять иного попутчика.

Было около пяти вечера и уже смеркалось, когда он дошел до частокола факс-павильона в миле от Ардис-холла. Здесь, в Парижском Кратере, был час ночи, в непроглядной темноте хлестал ливень. Даэман факсировал в узел, ближайший к маминому домкомплексу, – факс-павильон, по неведомым никому из живых причинам называемый «Инвалидный отель», – и вышел из факс-портала с поднятым арбалетом. С крыши павильона потоками бежала вода, и Даэман смотрел на город словно через водопад.

Это его разозлило. Уцелевшие жители Парижского Кратера не охраняли свои факс-узлы. Примерно в трети сохранившихся общин по примеру Ардиса вокруг павильонов возвели стены и поставили круглосуточный караул, но обитатели Парижского Кратера попросту отказались это делать. Никто не знал, могут ли войниксы факсировать (возможно, они в этом и не нуждались, их и без того было много повсюду), но люди этого и не выяснят, если общины вроде здешней не будут следить за своими узлами.

Поначалу в Ардисе павильон охраняли не от войниксов, а от беженцев, хлынувших туда после Падения. Когда отказали сервиторы и отключилось электричество, люди бросились искать еду и надежное укрытие, так что в первые недели и месяцы десятки тысяч беспорядочно метались между случайными факс-узлами, сменяя за день полсотни участков; истощали запасы продуктов и факсировали дальше. Тогда мало где существовали собственные пищевые склады, а по-настоящему безопасных мест не осталось вовсе. Ардисская община одной из первых вооружилась и первая остановила нашествие обезумевших беженцев. Здесь принимали лишь тех, кто владел каким-нибудь полезным навыком. Однако после четырнадцати с лишним веков того, что Сейви назвала «тошнотворной никчемностью элоев», полезных навыков не было почти ни у кого.

Через месяц после Падения, когда неразбериха чуть улеглась, Харман на ардисском совете настоял, что надо искупить своей прежний эгоизм – отправить в другие узлы представителей, которые научат выживших растить зерно, защищаться от врагов, забивать и разделывать скот. После того как Харман нашел сигл-функцию, к этим занятиям добавились семинары, как получить из старых книг необходимые для жизни сведения. Вдобавок Ардис менял оружие на продукты и теплую одежду, а также раздавал советы по изготовлению луков, стрел, арбалетов, пик, ножей, наконечников для копий и другого оружия. По счастью, почти все люди старого образца пол-Двадцатки смотрели туринскую драму и были знакомы со всем, что проще арбалета. Наконец Харман отправил в триста с лишним узлов представителей Ардиса с просьбой ко всем уцелевшим помочь в поиске легендарных автоматизированных заводов и распределителей. Он показывал одну из немногочисленных винтовок, которые добыл из музея на Золотых Воротах в Мачу-Пикчу во время второго визита, и объяснял, почему для выживания человеческим общинам нужны тысячи таких.

Вглядываясь во мрак через струи воды, Даэман осознал, что охранять все факс-узлы в городе было бы очень трудно. Каких-то восемь месяцев назад Парижский Кратер был одним из самых больших поселений на планете: двадцать пять тысяч жителей, больше десяти действующих факс-порталов. Теперь, если верить маминым друзьям, здесь осталось менее трех тысяч мужчин и женщин. Войниксы беспрепятственно рыскали по улицам, лазили по подвесным дорогам и жилым небоскребам. Даэману давно следовало забрать маму отсюда. Но та упрямилась, а Даэман, всю жизнь – почти две Двадцатки – исполнявший любую ее прихоть, не мог настоять на своем.

К тому же здесь вроде было не так уж опасно. Более ста уцелевших жителей, в основном мужчины, укрепили башенный комплекс у западной кромки кратера – тот, где находились апартаменты Марины. У них была вода, поскольку от крыши к крыше тянулись водосборники, а дождь в Парижском Кратере лил почти не переставая. У них были овощи и зелень из террасных садов, а скотину, которую прежде пасли войниксы, горожане загнали на огороженные луга у кратера. Неподалеку, на Улиссовых Полях[21], в середине недели открывался рынок под открытым небом, на котором все уцелевшие лагеря Западного Парижского Кратера обменивались продуктами, одеждой и прочими необходимыми вещами. Им даже поставляли по факсу вино из далеких виноградников. У них было оружие, в том числе арбалеты из Ардис-холла, несколько дротиковых винтовок и энергетический излучатель, который кто-то нашел в заброшенном подземном музее. Как ни странно, излучатель работал.

Однако Даэман знал, что Марина остается в Парижском Кратере из-за старого козла по имени Гоман, который был ее основным любовником почти целую Двадцатку. Даэману он никогда не нравился.

Парижский Кратер часто называли Городом Света – таким он и был на памяти Даэмана, выросшего среди парящих светопузырей на каждой улице и бульваре, горящих электрическими огнями башен, тысяч фонарей и высящегося над всем тысячефутового подсвеченного сооружения – символа города. Однако теперь пузыри потухли и упали, ток отключился, окна либо погасли, либо укрылись за плотно закрытыми ставнями, а Исполинская блудница впервые за две тысячи лет стояла темная. Даэман на бегу глянул в ее сторону: голова и тяжелые груди, в которых обычно булькала красная фотолюминесцентная жидкость, скрывались за грозовыми тучами, на месте знаменитых бедер и ягодиц чернела стальная арматура, в которую то и дело били грохотавшие над городом молнии.

Именно молнии помогли Даэману пересечь три длинных квартала между Инвалидным отелем и Марининым домкомплексом. В анораке с капюшоном, который хотя бы символически защищал от проливного дождя, Даэман с арбалетом наготове замирал на каждом перекрестке, дожидался, когда очередная молния осветит темноту под арками и в дверных проемах, и, лишь убедившись, что там не прячутся войниксы, бегом пересекал открытое пространство. В павильоне он проверил ближнюю и дальнюю сеть. Обе не работали. Это было хорошо, поскольку войниксы с их помощью выискивали людей. В поисковой функции Даэман не нуждался, как-никак здесь он был дома, несмотря на то что сволочь Гоман занял его место рядом с матерью.

В некоторых озаренных молниями дворах стояли позабытые алтари. Даэман, пробегая, видел грубые статуи из папье-маше, которые должны были изображать богинь, голых лучников и бородатых старцев – печальные свидетельства человеческого отчаяния. Алтари посвящались олимпийским богам из туринской драмы: Афине, Аполлону, Зевсу и прочим. Безумная мода на жертвоприношения возникла еще до Падения не только в Парижском Кратере, но и в других факс-общинах на континенте, про который Харман, Даэман и все остальные в Ардис-холле, кто умел читать, знали теперь, что он называется Европа.

Постоянные дожди размочили папье-маше, и вновь заброшенные боги на открытых ветрам алтарях походили на горбатых чудищ из какого-то иного мира. «Это правильнее, чем поклоняться туринским богам», – подумал Даэман. Он побывал на орбитальном острове Просперо и слышал о Тихом. Сам Калибан похвалялся перед тремя пленниками могуществом своего бога, многорукого Сетебоса, прежде чем убил Сейви и утащил ее в канализационное болото.

До маминой башни оставалось полквартала, когда раздался скрежет. Даэман укрылся во мгле мокрого подъезда и снял арбалет с предохранителя. Это было оружие последней модели: стальная тетива выпускала за раз две острые зазубренные стрелы. Он поднял арбалет и стал ждать.

Только молния позволила ему разглядеть в половине квартала впереди шесть бегущих на запад войниксов. Они мчались по стенам старых домов, словно металлические тараканы, цепляясь за камни зазубренными лезвиями-пальцами и шипастыми ногами. Впервые Даэман видел такое в Иерусалиме месяцев девять назад.

Теперь он знал, что войниксы видят в инфракрасном свете, так что темнота сама по себе его бы не спрятала, однако твари спешили – они неслись в противоположном от Марининой башни направлении и через три секунды уже скрылись из виду, так и не направив в сторону Даэмана ИК-датчики на груди.

Даэман пробежал последние сотню ярдов до маминой башни над западным краем кратера. Корзина подъемника, приводимого в движение ручной лебедкой, разумеется, не стояла на уровне улицы – Даэман едва разглядел ее двадцатью пятью этажами выше, где над бывшей торговой эспланадой начинались личные жилища. Снизу висела веревка, чтобы сообщить о приходе гостей. Целую минуту Даэман дергал за нее, но свет нигде не зажегся, и за веревку никто с другой стороны не потянул.

Еще не отдышавшись после бега, Даэман сощурился сквозь дождевые струи, раздумывая, не вернуться ли к Инвалидному отелю. Ему предстояло подняться на двадцать пятый этаж по темным старым лестницам без всякой гарантии, что пятнадцать этажей под брошенной эспланадой свободны от войниксов.

После Падения людям пришлось бросить многие факс-поселения в древних городах или небоскребах. Без электричества (люди старого образца даже не знали, откуда оно берется) лифты и подъемники не работали. Никто не будет преодолевать двести пятьдесят футов вверх-вниз (или даже больше, как, например, в Уланбате с его двухсотэтажными «Кругами неба») всякий раз, как нужно сходить за водой или провизией. Тем не менее в Уланбате по-прежнему жили люди, хотя башня высилась посреди бесплодной пустыни, где не было дичи и нельзя было выращивать съедобные растения. Секрет заключался во внутренних факс-узлах раз в шесть этажей. Покуда остальные общины поставляли еду в обмен на замечательную одежду, которой издавна славился Уланбат (и которой здесь было с избытком: до того как местные обитатели сумели блокировать верхние уровни, треть населения истребили войниксы), «Кругам неба» вымирание не грозило.

В башне Марины факс-узлов не было, но горожане проявили недюжинную смекалку, приспособив для своих целей маленький наружный подъемник, служивший когда-то сервиторам. Из тросов создали сложную систему блоков, позволявшую втаскивать до трех человек в особой корзине, правда только до эспланады, но одолеть последние десять этажей не составляло непосильного труда. Разумеется, о частых поездках не могло быть и речи, да и подниматься было очень страшно, ибо корзина дергалась, а по временам ухала вниз, но обитатели башни – человек сто – попросту махнули рукой на внешний мир. Раза два в неделю кто-нибудь из них отправлялся на рынок, а в остальном они обходились террасными садами и водосборниками.

Почему никто не отзывается? Даэман еще минуты две дергал за веревку, потом еще три минуты ждал.

Со стороны широкого бульвара в двух кварталах на юге донесся скрежет.

«Решайся. Туда или обратно, только быстрее».

Даэман отошел от башни и запрокинул голову. Молния выхватила из мрака черную паутину опор и бамбуковые террасы над заброшенной эспланадой. В нескольких окнах горели светильники. Отсюда Даэман видел сигнальный огонь, который Гоман поддерживал под бамбуковой крышей на Марининой террасе со стороны города.

И снова послышался скрежет, на этот раз – из северных проулков.

– К черту, – сказал Даэман.

Пора вызволять маму отсюда. Если Гоман и его дружки попытаются ему помешать, он готов сбросить их через перила террасы в кратер. Даэман поставил арбалет на предохранитель, чтобы ненароком не всадить себе в ногу пару зазубренных наконечников, зашел в здание и начал подниматься по темной лестнице.

Уже добравшись до эспланады, он почуял неладное. Когда в последние месяцы Даэман наведывался к матери – правда, всегда днем, – он всякий раз видел здесь часовых, вооруженных примитивными пиками и более сложными ардисскими луками. Сегодня тут никого не было.

Они что же, по ночам отпускают охрану?

Да нет, вряд ли. Какой в этом смысл: войниксы активнее всего по ночам. И потом, Даэман неоднократно бывал у матери – последний раз больше месяца назад – и слышал, как ночью меняются дозорные. Как-то он сам стоял в карауле с двух ночи до шести утра, после чего факсировал в Ардис усталый и невыспавшийся.

По крайней мере, лестница над эспланадой была открыта с двух сторон. Как только молния озаряла следующий пролет или площадку, Даэман пробегал вверх по ступеням или через темный участок. Арбалет он держал наготове, почти касаясь пальцем предохранителя.

Еще не успев шагнуть на первый жилой этаж, он понял, что его там ожидает.

Сигнальный огонь в металлическом бочонке на обращенной к городу террасе почти догорел. Бамбуковый настил забрызгала кровь. Багровые разводы темнели на стенах, на нижней стороне карниза. Дверь в первые апартаменты – не его матери – стояла нараспашку.

Кровь была повсюду. Даэман не мог поверить, что в сотне с чем-то людей, даже вместе взятых, может быть столько крови. Всюду в глаза бросались свидетельства паники: наспех забаррикадированные двери, сметенные вместе с дверями баррикады, кровавые отпечатки ног на лестницах и террасах, разбросанные обрывки пижам… И никаких следов сопротивления. Ни одной окровавленной стрелы или пики, вонзившейся в косяк. Никаких признаков того, что кто-то схватился за оружие.

А главное, не было тел.

Даэман обыскал еще три жилья, прежде чем набрался мужества заглянуть к матери. Везде его встречали пятна крови, изломанная мебель, растерзанные подушки, сорванные со стен ковры, искромсанная набивка кресел – кровь на белых перьях и белом пенопласте… Но ни единого тела.

Дверь в Маринины апартаменты была заперта. Прежние автоматические замки, реагировавшие на отпечатки пальцев, перестали работать после Падения; Гоман поставил обычный засов и цепочку – чересчур ненадежные, по мнению Даэмана. Так оно и оказалось. Несколько раз постучавшись и не получив ответа, он трижды пнул посильнее – и дверь разлетелась. Даэман с поднятым арбалетом протиснулся в темноту.

В прихожей пахло кровью. В дальних комнатах, окна которых выходили на кратер, горел свет, но в коридоре и прихожей было почти совсем темно. Даэман шел как можно тише. Нога то и дело ступала в невидимые лужицы; от этого и от запаха крови желудок сводили спазмы. Теперь уже глаза привыкли к полутьме, и он видел: никто его здесь не подкарауливает. Трупов под ногами тоже не было.

– Мама! – Даэмана испугал собственный крик. И снова: – Мама! Гоман! Кто-нибудь!

Звякнули потревоженные ветром колокольчики на террасе. Молния озарила главную гостиную. Сине-зеленые ковры на южной стене, не любимые Даэманом, но такие привычные, покрылись красно-бурыми полосами и кляксами. Уютное гофрокартоновое кресло, в котором Даэман сидел всегда, когда бывал дома, было изорвано. Трупов не было. Даэману оставалось только гадать, готов ли он увидеть то, что должен увидеть.

Красные пятна, разводы и отпечатки вели с террасы в общую комнату, а оттуда – в большую столовую, где Марина любила принимать гостей за длинным столом. Даэман дождался следующей вспышки (тучи отползали на восток, так что промежутки между молнией и раскатами грома становились все длиннее) и, вскинув оружие на плечо, тронулся по багровым следам.

Три вспышки подряд позволили увидеть все до мелочей. Тел как таковых по-прежнему не было, но на двадцатифутовой столешнице красного дерева громоздилась почти до потолка пирамида из черепов. Десятки пустых глазниц смотрели на Даэмана. Костяная белизна казалась послеобразом на сетчатке после яркой молнии.

Даэман опустил арбалет, защелкнул предохранитель и подошел ближе. Все в комнате было залито кровью, за исключением девственно-чистого стола. Перед скалящимися черепами, точно по линии верхнего, лежала аккуратно расправленная старая туринская пелена.

Даэман встал на стул, на котором обычно сидел за маминым столом, и наступил на столешницу, так что верхний череп оказался у него перед глазами. Во вспышках уходящей грозы он видел, что остальные черепа добела очищены от кожи и мяса, но только не верхний. На макушке и на затылке вились несколько рыжих прядей.

Такие волосы были у самого Даэмана. И еще – у его матери.

Он спрыгнул со стола, распахнул стеклянную дверь, неверными шагами вышел на террасу, перегнулся через перила и сблевал в красный зрачок лавового кратера пятьюдесятью милями ниже. Потом его снова вывернуло, и еще, и еще, и потом еще несколько раз, хотя в животе уже ничего не осталось. Наконец он повернулся, уронил тяжелый арбалет, умылся и прополоскал рот над медным тазом, подвешенным на декоративных цепях в качестве птичьей купальни, после чего рухнул на пол, спиной к бамбуковым перилам, и безучастно уставился в комнату через открытые стеклянные створки.

Молнии полыхали все реже, однако алое зарево кратера озаряло затылки бесчисленных черепов. И рыжие прядки.

Девятью месяцами ранее Даэман разрыдался бы, как тридцатисемилетний ребенок, каким он тогда был. Теперь, хотя желудок обжигала боль, а в груди сжимался черный кулак ярости, он пытался размышлять трезво.

В том, кто или что подстроило увиденный кошмар, сомнений не было. Войниксы не съедают и не уносят тела жертв. Бойню устроили не войниксы. Нет, это послание Даэману, и лишь одно из порождений тьмы могло его оставить. Всех в башне убили, разделали, как рыбу, а черепа сложили, словно белые кокосовые орехи, с единственной целью – передать это послание. Судя по запаху свежей крови, все произошло считаные часы назад.

Даэман встал на четвереньки, потом на ноги – просто потому, что не хотел больше пачкать ладони о кровь на террасе, – вернулся в комнату, обогнул длинный стол, взобрался на него и снял материнский череп. Руки тряслись. Плакать совсем не хотелось.

Люди лишь недавно узнали, как погребать своих мертвецов. За последние восемь месяцев в Ардис-холле скончались семеро: шестерых убили войниксы, а еще одну девушку за ночь унесла таинственная лихорадка. Даэман не знал, могут ли люди старого образца заражаться болезнями.

«Забрать ее отсюда? Провести какую-нибудь погребальную службу у стены, на месте, которое Харман и Никто выбрали для нашего кладбища?»

Нет. В мире, полном факс-узлов, Марина более всего была привязана к этому дому в Парижском Кратере.

«Но я не могу оставить ее среди других черепов», – думал Даэман, ощущая, как невыразимые чувства прокатываются волна за волной. Где-то среди них лежит мерзавец Гоман.

Даэман отнес череп обратно на террасу. Ливень хлестал еще сильнее, а вот ветер поутих. Целую минуту Даэман стоял у перил, чтобы струи стекали по лицу и омывали без того чистый череп. Затем бросил череп и следил за его долгим падением, пока крохотная белая точка не исчезла на фоне багрового ока.

Он поднял арбалет и пошел назад, через столовую, общую гостиную, прихожую, коридор…

Тут Даэман застыл. Не потому, что услышал какой-то звук: дождь барабанил так, что даже аллозавр незаметно подкрался бы среди такого шума. Нет, Даэман понял: он что-то забыл.

Что?

Он вернулся в столовую, избегая смотреть в укоризненно глядящие глазницы. «Что я мог сделать?» – безмолвно спросил он. И черепа беззвучно отозвались:Умереть вместе с нами. Даэман схватил туринскую пелену.

Убийца оставил ее не случайно. Только она и стол во всем домкомплексе не были запачканы кровью. Даэман засунул ее в карман куртки и вышел.

На лестнице к эспланаде было темно, на нижних пятнадцати этажах – еще темнее. Даэман даже не поднял арбалета. Еслион подкарауливает во мраке, так тому и быть. Еще неизвестно, чья возьмет, когда человек пустит в ход когти, зубы и бешеную ярость.

Никто его не подкарауливал.

Даэман прошел полпути до факс-павильона, шагая посередине бульвара под проливным дождем, когда за спиной раздались грохот и треск.

Он повернулся, упал на одно колено и вскинул к плечу тяжелый арбалет. Это неего звук. Он передвигается бесшумно на перепончатых лапах с кривыми желтыми когтями.

Даэман поднял голову – и замер, раскрыв рот. В направлении кратера, где-то между ним и маминой башней, закрутился вихрь. Вернее, там что-то вращалось – гигантское, в сотни метров диаметром, и с огромной скоростью. Молнии трещали вокруг, словно электрический терновый венец, наружу из сферы били лучи света. Влажный воздух наполнился раскатами, от которых сотрясалась мостовая. Текучие фрактальные узоры пробегали по сфере, пока та не превратилась в круг и круг не опустился на землю – и даже чуть-чуть под землю, – разрезав древнее здание.

Из круга брызнул солнечный свет, но такой, какого никогда не видели на Земле. Круг перестал опускаться, войдя в мостовую на четверть, словно некий исполинский портал. Он был всего в двух кварталах от Даэмана и закрывал небо на востоке. Сзади налетел ураган и едва не сбил Даэмана с ног.

Поверхность еще подрагивала, но глаз уже различал синие волны теплого ленивого моря, красную почву, камни и гору… нет, вулкан невероятной высоты на фоне голубоватого неба. Что-то огромное, розовато-серое и мокрое вылезло из моря и засеменило в открывшуюся дыру на множестве ног, которые показались Даэману похожими на огромные руки. Затем воздух впереди наполнился мусором и пылью. Это столкнулись встречные ветры, сразились, смешались – и улеглись.

Даэман постоял еще минуту, глядя из-под руки, чтобы не ослепнуть от рассеянного, но все равно необычно яркого света. Здания Парижского Кратера к западу от дыры, а также арматурные бедра и опустевший живот Исполинской Блудницы блеснули под холодными лучами чужого солнца и тут же скрылись в облаке пыли из портала. Остальной город, невидимый и мокрый, по-прежнему окутывала тьма.

С юга и севера донесся торопливый скрежет множества железных ног.

Из темного дверного проема на бульваре выскочили два войникса и бросились на Даэмана, лязгая хищными лезвиями.

Даэман прицелился, подпустил их поближе, всадил стрелу в кожаный капюшон дальнего войникса (тот упал), а вторую – в грудь вожаку. Тварь рухнула, но продолжала ползти вперед.

Даэман вытащил из колчана за спиной две зазубренные стрелы, перезарядил и заново взвел арбалет, опять прицелился, затем с десяти футов всадил обе в кожаный вырост, где у существа сходились нервы. Войникс перестал ползти.

Теперь скрежет слышался с юга и запада. Красноватый свет из дыры озарил каждый закоулок, укрыться Даэману стало негде. В клубящемся пыльном облаке что-то низко, угрожающе ревело. Даэман никогда не слышал такого звука: как будто невнятный рык на каком-то ужасном нечеловеческом языке, пущенный задом наперед.

Даэман не спеша перезарядил арбалет, последний раз обернулся на багровую гору в дыре посреди небосвода и Парижского Кратера и легкой трусцой, без паники, побежал к Инвалидному отелю.

25

Никто умирал.

Харман то и дело заходил в комнатку на первом этаже Ардис-холла, превращенную в импровизированный – и большей частью бесполезный – лазарет. Здесь были книги, из которых они сиглировали анатомические таблицы и указания, как лечить переломы и тому подобное, однако до сего дня один лишь Никто имел дело с серьезными ранами. Двое из тех, кого похоронили на свежем кладбище у северо-западного края ограды, умерли в этом самом лазарете после нескольких дней мучений.

Ада была с Харманом с той минуты, как он час назад, пошатываясь, вошел через северные ворота, трогала его то за локоть, то за руку, словно желая удостовериться, что он действительно здесь. Харману только что перевязали раны на койке рядом с той, на которой лежал Никто. У него были глубокие порезы, на некоторые пришлось наложить несколько болезненных стежков и – что было еще больнее – обработать их самодельными антисептиками, в том числе спиртом. Однако раны на руке и голове Одиссея были куда серьезнее. Их как могли вычистили, наложили стежки на голову, промыли открытые раны обеззараживающим средством – Никто даже не пришел в сознание, когда на них лили спирт, – однако рука держалась только на поврежденных связках и раздробленной кости. Ее перевязали, но бинты сразу пропитались кровью.

– Он умрет, да? – спросила Ханна.

Она не вышла из лазарета даже для того, чтобы сменить окровавленную одежду. Все время, пока ей зашивали и обрабатывали порезы на левом плече, она не сводила глаз с Одиссея.

– Похоже на то, – отозвался Петир. – Да, бедолаге не выжить.

– Почему он по-прежнему без сознания?

– Думаю, из-за сотрясения мозга, не из-за ран, – сказал Харман.

Ему захотелось выругаться. Сотни просиглированных книг по нейроанатомии не научат, как вскрыть череп и снизить давление в мозгу. Если они попытаются провести операцию без опыта, грубыми инструментами, Никто умрет быстрее, чем это произошло бы естественным чередом. Так или иначе, Одиссей-Никто обречен.

Ферман – добровольный санитар лазарета, просиглировавший больше медицинских книг, чем Харман, задумчиво поднял голову (он точил пилу и мясницкий нож на случай, если они все же решат ампутировать руку).

– Насчет руки скоро придется решать, – тихо сказал он и снова сосредоточился на точильном камне.

Ханна повернулась к Петиру:

– Я слышала, по дороге, когда ты его нес, он несколько раз начинал бормотать. Ты хоть что-нибудь разобрал?

– Почти ничего. Кажется, это был язык, на котором другой Одиссей говорил в туринской драме…

– Греческий, – вставил Харман.

– Не важно, – сказал Петир. – Какие-то слова были по-английски, но тоже без особого смысла.

– Какие слова? – спросила Ханна.

– Что-то про ворота. И потом «колы бей»… Вроде бы. Он бормотал невнятно, я пыхтел, часовые на стене кричали… Мы как раз подходили к северным воротам. Наверно, он хотел сказать – если не откроют, ломайте ворота колами.

– Ерунда какая-то, – сказала Ханна.

– Он уже проваливался в кому.

– Возможно, – произнес Харман.

Он вышел из лазарета вместе с Адой, которая по-прежнему держала его за локоть, и принялся расхаживать по просторному дому.

Примерно пятьдесят из четырехсот обителей Ардиса ужинали в главной столовой.

– Тебе надо есть. – Харман погладил Аду по животу.

– А ты проголодался?

– Нет еще.

От свежих ран в больной ноге его немного мутило. А может, из-за того, что мысленно он по-прежнему видел умирающего Одиссея.

– Ханна будет очень горевать, – шепнула Ада.

Харман рассеянно кивнул. Его грызла какая-то подспудная мысль, и он пытался дать ей дозреть.

Они прошли через бывшую бальную залу. Здесь десятки людей трудились за длинными столами: прилаживали перья и бронзовые наконечники к деревянным стрелам, мастерили копья, гнули охотничьи луки. Многие кивали Аде и Харману. Харман пошел в жаркую пристройку-кузницу, где трое мужчин и две женщины ковали бронзовые мечи и лезвия для ножей, а затем точили их на больших камнях. «К утру, – подумал Харман, – когда принесут расплавленный металл после ночной плавки, здесь будет нестерпимо душно». Он задержался, чтобы коснуться почти готового меча: оставалось лишь обтянуть рукоятку кожей.

«Какая грубая работа, – думал он. – Невозможно грубая не только в сравнении с Цирцеиным мечом, откуда бы он ни взялся, но даже с оружием из старой туринской драмы. И как горько, что первыми предметами, которые мы, люди старого образца, отлили и выковали за два с лишним тысячелетия, стало это грубое оружие, для которого снова пришло время».

В кузницу вбежал Реман – видимо, спешил с вестями в дом.

– Что случилось? – спросила Ада.

– Войниксы, – ответил Реман. Одежда у него была мокрая от дождя, в бороде блестели сосульки. Совсем недавно, покончив с работой на кухне, он ушел дежурить на стену. – Уйма войниксов. Ни разу столько не видел.

– Уже вышли из леса? – спросил Харман.

– Пока собираются под деревьями. Но их там сотни.

На всех дозорных башнях загудели колокола. Тревога. Если бы войниксы перешли в наступление, звучали бы охотничьи рога.

Столовая быстро пустела; люди одевались на бегу, хватали оружие и спешили занять боевые позиции на стене, во дворе, у торцевой стены, в дверях, окнах и на балконах дома.

Харман не двигался. Поток бегущих людей огибал его, словно камень посреди реки.

– Харман? – шепнула Ада.

Он повел ее против течения – назад, в лазарет, туда, где умирал Никто. Ханна уже оделась и нашла копье, но все никак не могла уйти. Петир как раз выходил, но вернулся, когда Харман и Ада приблизились к залитой кровью койке.

– Он не сказал «колы бей», – прошептал Харман. – Он сказал «колыбель». Колыбель на Золотых Воротах.

И тут на башнях затрубили рога.

26

Даэман понимал, что должен немедленно факсировать в Ардис и рассказать об увиденном, пусть даже милю с четвертью от огороженного факс-узла придется идти в темноте. Понимал, что должен, но не мог. Не был готов вернуться.

Он факсировал в безымянное место, которое нечаянно обнаружил полгода назад, помогая друзьям составлять подробную карту всех четырехсот девяти известных факс-узлов, когда обитатели Ардиса искали связи с уцелевшими жителями планеты, а заодно проверяли новые направления. Здесь было жарко и много солнца. Павильон стоял на холме под пальмами, колыхавшимися от морского ветерка. Сразу под холмом начинался пляж – белоснежный полумесяц, опоясывающий лагуну с такой прозрачной водой, что можно было видеть дно у основания рифа. Ни людей старого образца, ни постлюдей тут не было, хотя Даэман и обнаружил над северной частью пляжа заросшие руины города, стоявшего здесь до финального факса.

Он раз десять заглядывал сюда, чтобы спокойно посидеть и подумать, и ни разу не встретил войниксов. Однажды из прибоя за рифом вынырнул огромный безногий ящер и тут же занырнул обратно с тридцатифутовой акулой в зубах, но, помимо этого, никаких угроз Даэман здесь не встречал.

Он сбежал с холма на песок, бросил тяжелый арбалет и сел. Солнце пекло. Он скинул объемистый рюкзак, мокрый анорак и рубашку. Из кармана что-то свисало. Это оказалась туринская пелена со стола, где лежали черепа. Даэман отшвырнул ее и, сняв ботинки, брюки и трусы, побрел к воде, даже не обернувшись на заросли: нет ли кого поблизости.

Мама умерла.

Мысль была словно удар под дых, и Даэмана чуть снова не стошнило.

Умерла.

Он постоял голым на краю лагуны. Теплые волны плескались у ног, уносили песок из-под пальцев.

Умерла.

Он уже никогда не увидит маминого лица, не услышит ее голоса. Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда[22].

Даэман тяжело опустился на мокрый песок. Он думал, что примирился с новым миром, где смерть окончательна, думал, что принял этот ужас, когда восемь месяцев назад на орбитальном острове Просперо едва не погиб сам.

«Я знал, что когда-нибудь умру… Но только не мама. Не Марина. Это… нечестно».

Он издал рыдающий смешок: надо же, нашел чему удивляться! После Падения умерли тысячи… Тысячи – он это знал наверняка, потому был одним из посланцев Ардис-холла в сотни других узлов, видел могилы, даже сам учил, как рыть ямы и складывать туда тела…

Мама! Долго ли ей пришлось мучиться? Забавлялся ли Калибан с добычей, истязал ли ее до того, как убить?

«Я знаю, что это был Калибан. Он убил их всех. Не важно, что этого не может быть, главное, это правда. Он убил их всех – только ради того, чтобы добраться до моей матери, водрузить ее череп на пирамиду из черепов, оставив несколько рыжих прядей, чтобы я не сомневался в ее гибели. Калибан, ты сучий дерьмоед, падла жаберная, урод сраный, гребаная пасть…»

У Даэмана стиснуло грудь. Он открыл рот, как будто его снова затошнило, но не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Умерла. Навсегда. Умерла.

Он встал, вошел в нагретую солнцем воду, нырнул, шумно вынырнул и, мощно работая руками, поплыл к рифу, где взметались волны и где он однажды видел исполинского ящера с акулой в зубах. Он плыл изо всех сил, чувствуя, как соль обжигает глаза и щеки…

По крайней мере, от этого вернулось дыхание. Даэман проплыл ярдов сто до того места, где лагуна открывалась в море. Он чувствовал холодные струи, смотрел на тяжелые волны за рифом, слышал их изумительный рокот и едва не отдался течению, влекущему дальше, дальше и дальше. В Тихом океане не было Бреши, как в Атлантике, его тело могло бы дрейфовать много дней… но он повернул и поплыл к берегу.

Выходя из воды, Даэман по-прежнему не думал о своей наготе, но уже вспомнил о безопасности. Он поднял левую ладонь и активировал функцию дальней сети. Он был на острове в южной части Тихого океана… Даэман едва не расхохотался. Девять месяцев назад, до встречи с Харманом, он не знал даже, что Земля круглая, не знал названия материков, не догадывался, что океанов больше одного. Теперь ему все это известно – и что проку? Ровным счетом никакого, насколько можно судить.

Зато дальняя сеть показала, что в окрестностях нет ни одного человека старого образца или войникса. Даэман прошел по пляжу, отыскал одежду и опустился на расстеленный анорак. Его загорелые ноги были в песке.

Как раз когда он вставал на колени, ветер подхватил туринскую пелену и понес над его головой к воде. Даэман машинально поймал ее на лету и вытер волосы краем затейливо расшитой ткани.

Потом лег на спину и, по-прежнему сжимая скомканную ткань, стал смотреть в безоблачное синее небо.

«Она умерла. Я держал в руках ее череп».

Откуда ему знать, что это был тот самый череп из сотни? Несколько прядей рыжих волос еще ничего не доказывают. Однако Даэман не сомневался. Быть может, следовало оставить ее с другими. Нет, только не с Гоманом, чье упорное нежелание покидать Парижский Кратер ее сгубило. Только не с ним. Даэман отчетливо помнил маленький белый череп, падающий в алый магматический глаз кратера.

Он поморщился и закрыл глаза. Боль этой ночи была осязаемой, словно иголки в голове.

Надо было вернуться в Ардис и рассказать об увиденном: о том, что Калибан вернулся на Землю, о дыре в ночном небе, об огромном существе, пролезшем в дыру.

В голове зазвучали вопросы, которые примутся задавать Никто, Харман, Ада и другие.Почему ты уверен, что это был Калибан?

Уверен, и все. Даэманзнал. Между ним и чудовищем возникла некая связь, когда они вместе кувыркались в почти нулевой гравитации огромного пустого пространства на орбитальном острове Просперо. С ночи Падения Даэман чувствовал, что Калибан жив и, возможно, каким-то немыслимым образом бежал с острова на Землю.

Откуда ты знаешь?

Он просто знал.

Как создание меньше войникса в одиночку убило сотню обитателей Парижского Кратера, по большей части мужчин?

Калибан мог призвать на помощь клонов из Средиземного бассейна – калибанов, которых Просперо создал века назад, чтобы сдерживать войниксов Сетебоса, – но Даэман подозревал, что этого не потребовалось. Он подозревал, что Калибан в одиночку убил его мать и всех остальных. «В качестве послания мне».

Если Калибан хотел оставить тебе послание, почему не явился в Ардис и не убил нас всех, оставив тебя напоследок?

Хороший вопрос. Даэман догадывался почему. Он видел, как мерзкая тварь забавлялась с безглазыми ящерками, которых ловила в зловонных прудах орбитального города, – дразнила их, мучила, прежде чем заглотить целиком. А еще Калибан издевался над пленниками: над Сейви, Харманом и самим Даэманом, прежде чем кинуться на старуху, перегрызть ей горло и утащить мертвое тело под воду, чтобы там сожрать. «Я для него – игрушка. Да и все мы».

Что именно пролезло в дыру над Парижским Кратером?

Еще один хороший вопрос. Действительно,что? Пыль стояла столбом, ураган нес мусор и обломки, свет из дыры слепил. Огромный склизкий мозг, шагающий на руках? Нетрудно вообразить себе реакцию обитателей Ардис-холла и прочих общин на такие слова.

Впрочем, Харман не рассмеется. Харман был с Даэманом и Сейви, которой оставалось жить считаные минуты; слышал, как чудище, свистя и скрежеща, тянуло литанию своему богу и отцу Сетебосу. «Все Сетебос да Сетебос, все лишь о нем! – вопила тварь. – Так думат – спит он в холоде Луны»[23]. И позже: «Так думат, Сетебос, что многорук, как каракатица, Он, в страх придя от собственных деяний, вверх взглянет – и поймет, что не достичь Того, владеющего счастьем и покоем; поэтому глядит Он вниз и из презренья игрушку-мир творит, реальности в насмешку; равнять их – что терновник с виноградом».

Позже они с Харманом решили, что орбитальный остров Просперо и есть «игрушка-мир», однако сейчас Даэман думал про многорукого, как каракатица, Калибанова бога Сетебоса.

Какого размера было существо, которое вылезло из дыры?

И в самом деле, какого? Дома рядом с ним казались крошечными. Да, но яркий свет, ветер и пыль, гора позади семенящего существа… Даэман не знал, насколько оно велико.

«Мне надо вернуться».

– Господи Исусе! – простонал Даэман, понимая, что привычные с детства слова относятся к некоему забытому богу Потерянной Эпохи. – Господи Исусе…

Он не хотел возвращаться в Парижский Кратер сегодня ночью. Лучше остаться здесь, на теплом, солнечном, безопасном пляже.

Для чего исполинская каракатица явилась в Парижский Кратер? Уж не на встречу ли с Калибаном?

Делать нечего, придется отправиться туда и все разведать. Но не сию секунду. И не сию минуту.

Голова раскалывалась от боли. Чертово солнце светило чересчур ярко. Сперва Даэман прикрыл глаза ладонью. Не помогло. Тогда он расправил туринскую пелену и положил на лицо, как не раз делал прежде. Он никогда особо не увлекался туринской драмой (охота за редкими бабочками и соблазнение девиц – вот и все, что занимало его в недавнем прошлом), но иногда все же ее смотрел – от скуки или из легкого любопытства. Просто по привычке, отлично зная, что все пелены отключились в ночь Падения вместе с электрической сетью и сервиторами, Даэман выровнял вышитые микросхемы по середине лба.

Хлынули образы, голоса и телесные ощущения.

Ахиллес стоит на коленях рядом с трупом амазонки Пентесилеи. Дыра сомкнулась, красный Марс тянется вдоль моря Тетис на юг и восток без всякого следа Илиона или Земли. Почти все герои, сражавшиеся вместе с Ахиллесом против амазонок, успели вовремя скрыться. Большой и Малый Аяксы бежали, а с ними Диомед, Идоменей, Стихий, Сфенел, Эвриал и Тевкр. Даже Одиссей исчез. Некоторые ахейцы – Менипп, Эвхенор, Протесилай и его боевой товарищ Подарк – лежат мертвыми среди поверженных амазонок. В хаосе и смятении даже верные мирмидонцы устремились в Дыру, уверенные, что Ахиллес с ними.

Ахиллес один с мертвыми. С обрывов у подножия Олимпа дует марсианский ветер, завывает в разбросанных пустых доспехах, треплет окровавленные вымпелы на древках копий, пригвоздивших убитых к алому грунту.

Быстроногий мужеубийца нежно кладет голову Пентесилеи себе на колено, заливаясь слезами при виде того, что сам сотворил. Раны в пронзенной груди уже не кровоточат. Пятью минутами раньше Ахиллес торжествовал победу, восклицая над убитой царицей: «Не знаю, какие богатства наобещал тебе Приам, глупая девчонка, но вот твоя награда! Дикие звери и птицы растерзают твою белую плоть!»

Ахиллес рыдает еще горше, вспоминая о собственных словах. Он не может отвести взгляда от чистого лба и все еще розовых губ. Усилившийся ветер колышет золотые кудри амазонки; Ахиллес смотрит, не дрогнут ли ее ресницы, не откроются ли глаза. Его слезы падают в пыль на ее щеках, и он краем туники отирает грязь с девичьего лица. Ресницы не дрожат. Глаза не открываются. Удар Ахиллеса был таким яростным, что копье пронзило не только амазонку, но и коня.

– Ты должен был взять ее в жены, сын Пелея, а не убить.

Ахиллес поднимает затуманенный слезами взор. Перед ним, против солнца, стоит знакомая фигура.

– Паллада Афина, богиня… – начинает мужеубийца и тут же давится словами.

Средь сонма олимпийцев у него нет врага злее Афины. Это она вошла к нему в шатер восемь месяцев назад и убила его лучшего друга Патрокла, это ее он больше всего хотел убить, когда наносил бессчетные раны другим богам… Однако теперь в душе не осталось ненависти, одна лишь скорбь о Пентесилее.

– Как странно, – говорит богиня, стоя над ним в золотых доспехах; ее длинное копье блестит в закатных лучах. – Двадцать минут назад ты желал бросить ее зверям и птицам. И вот – оплакиваешь.

– Я не любил ее, когда убивал, – с трудом произносит Ахиллес, стирая грязные разводы с прекрасного лица убитой.

– Ты вообще никогда не любил, – говорит Паллада Афина. – По крайней мере, женщин.

– Я делил ложе со многими женщинами, – возражает Ахиллес, не в силах оторвать взгляд от лица Пентесилеи. – Из любви к Брисеиде я отказался сражаться на стороне Агамемнона.

Афина смеется:

– Она была твоей рабыней, о сын Пелея! Все женщины, с которыми ты спал, включая ту, что родила тебе Пирра, которого аргивяне однажды назовут Неоптолемом, были твоими рабынями. Рабынями твоего эго. До нынешнего дня ты никогда нелюбил женщину, быстроногий.

Ахиллес хочет встать и сразиться с бессмертной – как-никак она его худший враг, убийца возлюбленного Патрокла, из-за нее он и повел ахейцев на битву с богами, – но у него нет сил выпустить из объятий мертвую амазонку. Ее копье пролетело мимо цели, но она все равно пронзила ему сердце. Никогда – даже после гибели Патрокла – мужеубийца так не скорбел.

– Почему… сейчас? – рыдает он. – Почему… она?

– Это чары, наложенные на тебя богиней похоти Афродитой, – говорит Афина и не спеша обходит мужеубийцу, поверженного коня и царицу, чтобы герой видел ее, не поворачивая головы. – Это она со своим кровосмесительным братцем Аресом вечно противилась твоим желаниям, сгубила твоих друзей и отняла у тебя всякую радость. Это она восемь месяцев назад убила Патрокла и унесла его тело.

– Но… Я там был… Я видел…

– Ты видел Афродиту в моем обличье, – перебивает Паллада Афина. – Ты сомневаешься, что мы, боги, умеем принимать любой облик? Хочешь, я приму вид Пентесилеи и ты утолишь свою похоть с живым телом, не с мертвым?

Ахиллес в изумлении разевает рот.

– Афродита! – произносит он минуту спустя, словно выплевывает ругательство. – Убью суку.

Афина улыбается:

– Давно пора было совершить сей в высшей степени достойный поступок, о быстроногий мужеубийца. Позволь, я дам тебе кое-что.

Она протягивает ему маленький, украшенный драгоценными камнями кинжал.

По-прежнему обнимая правой рукой Пентесилею, Ахиллес левой принимает подарок.

– Что это?

– Кинжал.

– Сам вижу, что кинжал! – рычит Ахиллес без всякого уважения к богине, третьерожденной среди богов – отпрысков Зевса. – Клянусь Аидом, разве мало мне собственного меча и большого ножа? Забери свою игрушку обратно.

– Этот кинжал особенный, – говорит Афина. – Им можно убить бога.

– Я и с обычным оружием резал их дюжинами.

– Резал, верно, – говорит Паллада. – Но не убивал. Этот клинок для бессмертной плоти – что обычный человеческий меч для вас, жалких смертных.

Ахиллес встает, легко закинув тело Пентесилеи на плечо. Теперь он держит кинжал правой рукой.

– Зачем ты дала его мне, Паллада Афина? Мы враги уже много месяцев. Отчего ты дала мне его сейчас?

– На то есть свои причины, сын Пелея. Где Хокенберри?

– Хокенберри?

– Да, бывший схолиаст, а ныне лазутчик Афродиты, – говорит Паллада Афина. – Он еще жив? Мне нужно потолковать с этим смертным, но я не знаю, где его искать. В последнее время защитное поле моравеков туманило наше божественное зрение.

Ахиллес озирается и удивленно моргает, впервые заметив, что, кроме него, на красной равнине Марса живых людей нет.

– Хокенберри был здесь несколько минут назад. Мы разговаривали как раз перед тем, как я… ее… убил… – Он снова начинает рыдать.

– Жду не дождусь, когда мы с ним снова встретимся, – бормочет Афина себе под нос. – Настал день давно просроченной расплаты.

Тонкой могучей рукой она берет Ахиллеса за подбородок и смотрит ему прямо в глаза:

– Желаешь ли ты, о Пелеев сын, увидеть эту женщину… эту амазонку… живой и к тому же своей супругой?

– Я желаю только избавиться от любовных чар, богиня, – говорит Ахиллес.

Афина качает головой в золотом шлеме. Багровое солнце блестит на ее доспехах.

– От этих Афродитиных чар избавления нет. Феромоны вынесли приговор, и он окончателен. Ты будешь любить только Пентесилею, живую или мертвую. Хочешь ли ты получить ее живой?

–Да!!! – кричит Ахиллес и делает шаг вперед. На плече у него – любимая женщина, глаза сияют безумным блеском. – Воскреси ее!

– Никому из богов и богинь это, увы, не под силу, – печально произносит Афина. – Как ты однажды сказал Одиссею: можно что хочешь добыть – и коров, и овец густорунных, можно купить золотые треноги, коней златогривых, – жизнь же назад получить невозможно (заметь, ни мужу, ни женщине, о быстроногий); ее не добудешь и не поймаешь, когда чрез ограду зубов улетела[24]. Даже отец Зевс не имеет власти воскрешать.

– Тогда какого хрена ты здесь обещаешь? – рявкает мужеубийца.

Ярость вскипает в нем с той же силой, что и любовь, – они словно масло и вода, пламя и… нет, не лед, но другой вид огня. Он очень ясно ощущает и эту ярость, и богоубийственный кинжал в руке, поэтому, чтобы не сделать чего-нибудь опрометчивого, сует оружие за широкий пояс.

– Вернуть Пентесилею из мертвых можно, – продолжает Афина. – Только не в моих это силах. Я окроплю ее особой амброзией, которая убережет ее от тлена. Мертвое тело навеки сохранит и румянец на щеках, и то угасающее тепло, которое ты сейчас ощущаешь. Ее красота никогда не увянет.

– А мне-то что проку? – рычит Ахиллес. – Я что тебе, поганый некрофил?

– Это твое личное дело. – Афина скабрезно подмигивает, так что Ахиллес чуть вновь не хватается за кинжал. – Но если ты человек действия, – продолжает она, – то отнеси тело своей любимой на вершину Олимпа. Там, в большом здании у озера, скрывается наш божественный секрет – в прозрачных, наполненных жидкостью баках чуждые этому миру создания залечивают наши раны, возвращают нам жизнь, улетевшую, по твоему удачному выражению, за ограду зубов.

Ахиллес поворачивается и смотрит на гору, блистающую в солнечных лучах. Ей нет конца. Вершина теряется за облаками. Крутые скалы у подножия – всего лишь подступ к исполинскому массиву – и сами не ниже четырнадцати тысяч футов.

– Подняться на Олимп… – произносит Ахиллес.

– Там был эскалатор… лестница, – говорит Афина, указывая длинным копьем. – Видишь вон те развалины? Это самый легкий путь.

– Я должен буду каждый шаг преодолевать с боем, – мрачно ухмыляется Ахиллес. – Я все еще воюю с богами.

Паллада Афина ухмыляется в ответ:

– Боги теперь воюют между собой, сын Пелея. И еще они знают, что бран-дыра закрылась навеки. Смертные больше не угрожают чертогам Олимпа. Думаю, никто тебя не заметит и не станет тебе мешать по пути. А вот когда ты окажешься на месте, они забьют тревогу.

– Афродита, – шепчет быстроногий мужеубийца.

– Да, она там будет. И Арес. Создатели той преисподней, в которой ты очутился. Дозволяю тебе убить обоих. А за свою поддержку, наставления и чудесную амброзию я попрошу лишь об одной услуге.

Ахиллес оборачивается, молча ждет.

– Как только воскресишь свою амазонку, уничтожь прозрачные баки. Убей Целителя – чудовищную сороконожку, многоглазую и многорукую. Разрушь все в том зале.

– Богиня, разве ты не губишь этим свое собственное бессмертие?

– Это уж моя забота, о сын Пелея.

Афина протягивает руки ладонями вниз, и золотые капли амброзии падают на окровавленное, израненное тело Пентесилеи.

– Иди же. А мне пора заняться своими делами. Скоро решится судьба Илиона. А твоя участь здесь, на Олимпе.

Она указывает на вздымающийся в небо вулкан.

– Ты говоришь так, словно я наделен божественной силой и властью, – шепчет Ахиллес.

– Ты всегда был наделен ими, сын Пелея, – изрекает Паллада и, воздев свободную руку для благословения, квитируется прочь.

Раздается негромкий хлопок – это воздух устремляется в образовавшийся вакуум.

Ахиллес кладет тело Пентесилеи среди других мертвецов, но лишь затем, чтобы завернуть его в самое чистое покрывало из своего шатра. Потом находит щит, копье и шлем, походный мешок с хлебом, кожаные мехи с вином, которыми запасся несколько часов назад – как давно это было! Наконец, приладив оружие, он опускается на колени, поднимает мертвую амазонку и начинает идти к Олимпу.

– Фу-ты! – Даэман стягивает с лица туринскую пелену.

Сколько прошло минут? Он проверяет ближнюю сеть – ни одного войникса поблизости. Они могли бы разделать его, как рыбину, пока он смотрел драму.

– Фу-ты, – повторяет Даэман.

Никакого ответа. Лишь волны негромко плещут о берег.

– Что важнее? – бормочет он. – Как можно скорее доставить работающую туринскую пелену в Ардис-холл и разобраться, зачем Калибан либо его повелитель ее мне оставили? Или вернуться в Парижский Кратер и узнать, что задумал многорукий-как-каракатица?

С минуту он стоит на коленях, затем одевается, сует туринскую пелену в рюкзак, вешает меч на пояс, поднимает арбалет и начинает подниматься на холм к факс-павильону.

27

Ада проснулась в темноте и увидела в комнате сразу трех войниксов. Один из них держал между длинными пальцами-лезвиями отрезанную голову Хармана.

Ада проснулась в предрассветных сумерках. Сердце у нее колотилось. Рот был открыт, будто в крике.

– Харман!

Она резко села на край кровати и стиснула руками виски, сердце все еще колотилось так, что перед глазами плыло. Невозможно было поверить, что она ушла в спальню и заснула, когда Харман был еще на ногах. Все-таки глупая штука – беременность, подчас тело тебя предает.

Она заснула в одежде – в рубахе, холщовых штанах, жилетке и толстых носках. Теперь она, как смогла, поправила волосы и разгладила длинную юбку. Прикинула, не взять ли немного драгоценной горячей воды, чтобы помыться в тазу, который Харман называл ее птичьей купальней, но решила, что не стоит. Мало ли что могло произойти за час или два с тех пор, как она задремала. Ада обулась и поспешила вниз.

Харман стоял в парадной гостиной. Здесь сохранились большие стеклянные двери, и через них открывался вид на южную лужайку до ближнего невысокого частокола. Рассвета не было – тучи полностью скрыли солнце. Начинался снегопад. Ада видела снег раньше, но в Ардисе – лишь раз, да и то в детстве. Человек десять, в том числе странно раскрасневшийся Даэман, стояли у окон, смотрели на сыплющуюся белую крупу и негромко переговаривались.

Ада наспех обняла Даэмана и прижалась к Харману.

– Как Оди… – начала она.

– Никто еще жив, но он при смерти, – тихо ответил Харман. – Слишком много крови потерял. Дышит с усилием, все хуже и хуже. Лоэс думает, он умрет в ближайшие час-два. Вот решаем, как поступить… – Он обнял жену за талию. – Ада, Даэман привез ужасные вести о своей матери.

Ада глянула на друга. Неужели Марина наотрез отказалась переезжать? За последние восемь месяцев они с Даэманом дважды к ней наведывались, но так и не смогли ее убедить.

– Она умерла, – сказал Даэман. – Калибан убил ее и всех обитателей башни.

Ада прикусила сустав пальца чуть ли не до крови, потом сказала:

– О, Даэман, как я тебе сочувствую… – И только потом, осознав услышанное, прошептала в ужасе: –Калибан?

После рассказов Хармана об орбитальном острове Просперо она убедила себя, что чудовище там и подохло.

– Калибан? – беспомощно повторила Ада. Кошмар по-прежнему ощущался как давящая на шею тяжесть. – Ты уверен?

– Да, – сказал Даэман.

Ада обняла его, но тело Даэмана было напряженным и твердым как камень. Он рассеянно похлопал ее по плечу, и Ада подумала, что кузен, возможно, еще не отошел от шока.

Разговор вернулся к обороне дома минувшей ночью.

Войниксы атаковали перед полуночью. Их было не меньше сотни, а то и полутора – моросящий дождь и кромешная мгла не давали разглядеть наверняка, – и они устремились на частокол с четырех сторон разом. Это было самое крупное и самое слаженное нападение в истории Ардиса.

Защитники убивали войниксов до рассвета. Вначале разожгли огромные жаровни, потратив бесценный бензин, который держали нарочно для этой цели, осветили ограду и поля за нею, а затем обрушили на врага шквал стрел из луков и арбалетов.

Стрелы не всегда пробивали панцири или кожаные капюшоны войниксов, вернее, чаще не пробивали, так что к утру защитники Ардиса лишились заметной части боеприпасов. Десятки войниксов были убиты: с первым светом команда Лоэса насчитала на полях и в лесу пятьдесят три трупа.

Некоторые твари запрыгивали на укрепления (войникс может скакнуть с места на тридцать футов и выше, словно гигантский кузнечик), но резервные бойцы с мечами и пиками не дали им прорваться в дом. Восемь обитателей Ардиса пострадали, но только двое всерьез: женщине по имени Кирик раздробило руку, а Ламан, друг Петира, лишился четырех пальцев на руке – не из-за войниксов, а потому, что его товарищ по оружию неудачно замахнулся мечом.

Однако ход битвы переломил соньер.

Харман поднял овальный диск со старой платформы джинкеров на крыше Ардис-холла. Сам он вел машину, лежа в центральном углублении спереди. Всего там было шесть неглубоких углублений с мягкой обивкой, позволяющих лежать плашмя, но Петир, Лоэс, Реман и Ханна предпочитали стоять на коленях и стрелять вниз. Мужчины взяли все три ардисские дротиковые винтовки, Ханна – лучший арбалет, который смастерила своими руками.

Опускаться ниже шестидесяти футов было рискованно из-за удивительной прыгучести войниксов, но и этого оказалось достаточно. Несмотря на дождь и темноту, несмотря на то, что войниксы шныряли, как тараканы, и прыгали, как саранча на сковородке, огонь из винтовок и арбалетные стрелы остановили тварей. Харман вел соньер меж высоких деревьев у подножия и на вершине холма, защитники пускали с укреплений горящие стрелы, шары пылающего бензина из катапульт озаряли ночь. Войниксы разбегались, перегруппировывались и нападали еще шесть раз, но наконец отступили – частью к реке далеко под холмом, частью в северные холмы.

– Почему они ушли? – спросила Пеаэн. – Почему перестали атаковать?

– Как это – почему? – удивился Петир. – Мы перебили треть их войска!

Харман скрестил руки на груди и мрачно глядел на тихо падающий снег.

– Я понимаю, о чем говорит Пеаэн. Хороший вопрос. Почему они прекратили атаку? Мы никогда не видели, чтобы войниксы реагировали на боль. Они умирают… но не жалуются. Почему они отступили, вместо того чтобы биться до последнего?

– Потому что кто-то их отозвал, – ответил Даэман. – Или что-то.

Ада покосилась на него. Даэман говорил глухо, лицо осунулось. В последние девять месяцев его решимость и силы крепли с каждым днем. Сейчас он выглядел безучастным и как будто не замечал никого вокруг. Ада чувствовала, что смерть матери хоть и не подкосила его сразу, но скоро добьет.

– Если войниксов отозвали, кто это сделал? – спросила Ханна.

Ей не ответили.

– Даэман, – заговорил наконец Харман, – пожалуйста, расскажи свою историю еще раз, для Ады. И постарайся припомнить: вдруг ты что-нибудь упустил.

Длинная гостиная мало-помалу заполнялась людьми. Лица у всех были усталые. Слушатели не задавали вопросов и не перебивали рассказчика.

Глухим бесцветным тоном Даэман рассказал о бойне в домкомплексе своей матери, о пирамиде из черепов, о туринской пелене – единственном не забрызганном кровью предмете, о том, как активировал ее позже, факсировав в какое-то другое место (он не уточнил, куда именно). Поведал, как над Парижским Кратером открылась дыра, из которой появилось что-то большое, двигавшееся как будто на огромных руках.

Он сказал, что факсировал в другое место, чтобы успокоиться, а затем вернулся в Ардис. Охранники павильона, стоявшие на укреплениях с оружием и зажженными факелами, сообщили ему про замеченные в ночи перемещения войниксов, про шум сражения и свет огненных шаров со стороны Ардис-холла. Даэман хотел пойти туда пешком, но его убедили, что это верная смерть. Они насчитали по меньшей мере семьдесят пять войниксов, пробежавших в направлении усадьбы.

Даэман оставил туринскую пелену начальникам караула – Касману и Греоджи, поручив кому-нибудь из них факсировать с ней в Чом или в другое безопасное место, если войниксы захватят павильон до его, Даэмана, возвращения.

«Мы так и так собираемся факсировать отсюда, если они нападут, – ответил Греоджи. – Установили очередность, кто уходит первыми, кто их прикрывает. Мы не намерены гибнуть ради защиты павильона».

Даэман кивнул и факсировал обратно в Парижский Кратер.

Выбери он Инвалидный отель – тот, что поближе, – не говорил бы теперь с ними, однако Даэман предпочел Гардельон. Главная часть Парижского Кратера изменилась до неузнаваемости. Дыра оставалась на прежнем месте – из нее сочился бледный солнечный свет, – но весь центр города сковал сетчатый голубой ледник.

– Ледник? – перебила Ада. – Там настолько холодно?

– Когда подойдешь поближе – да, – ответил Даэман. – Но уже в нескольких шагах просто зябко и моросит дождь. Думаю, это и не лед вовсе. Просто что-то холодное и прозрачное, органическое, вроде паутины, растущей из айсберга. И оно покрывает все старые жилые башни и бульвары вокруг кратера.

– Ты видел то… существо, которое пролезло в дыру? – спросила Эмма.

– Нет. Не смог подобраться. Никогда еще не видел столько войниксов. Здание Гардельона – как вы помните, это старинный транспортный центр, из него выходят рельсы, а на крыше посадочные площадки – кишело войниксами. – Даэман глянул на Хармана. – Мне вспомнился Иерусалим в прошлом году.

– Так много? – спросил Харман.

– Так много. Но это еще не все. Я не рассказал о еще двух обстоятельствах.

Все ждали. Снаружи валил снег. Из лазарета донесся стон, и Ханна убежала проверить, как чувствует себя Одиссей-Никто.

– Из Парижского Кратера бьет голубой луч, – сказал Даэман.

– Голубой? – переспросил Лоэс.

Только трое слушателей понимающе нахмурились: Харман – потому что был в Иерусалиме с Даэманом и Сейви девять месяцев назад, Ада и Петир – потому что слышали их рассказы.

– Он бил в небо, как тот, что мы видели в Иерусалиме? – спросил Харман.

– Да.

– А нельзя говорить яснее? – попросила рыжеволосая Оэллео.

Ей ответил Харман:

– Мы видели похожий луч в прошлом году в Иерусалиме – городе около пересохшего Средиземного бассейна. Сейви, старуха, которая была с нами, сказала, что луч состоит из… Как там правильно, Даэман? Из тахионов?

– Вроде того.

– Тахионов, – продолжал Харман. – И что в нем заключены коды всех представителей ее расы, жившей на Земле до финального факса. Что луч и был финальным факсом.

– Не понимаю, – сказал Реман; вид у него был очень усталый.

Даэман покачал головой:

– И я. Даже не знаю, появился луч вместе с тварью из дыры или каким-то образом ее вызвал. Но есть другие новости. Еще хуже остальных.

– Куда уж хуже? – рассмеялась Пеаэн.

Даэман даже не улыбнулся.

– Мне надо было срочно выбираться из Парижского Кратера, поскольку в Гардельоне войниксы кишели повсюду, и я знал, что здесь еще не рассвело, поэтому факсировал в Беллинбад и дальше в Уланбат, Чом, Дрид, потом в Поместье Ломана, Киев, Фуего, Деви, Сэтл-Хейтс, а после – в Мантую и, наконец, в Кейптаунскую Башню.

– Ты хотел их предупредить, – вставила Ада.

– Да.

– Почему это плохие новости? – спросил Харман.

– В Чоме и в Уланбате открылись такие же дыры. Центр поселений затянут ледяной паутиной. Из обоих городов бьют в небо голубые лучи. Сетебос побывал и там.

28

Четыре десятка слушателей переглянулись, а затем на рассказчика хлынула лавина вопросов. Даэман и Харман объяснили, что Калибан на орбитальном острове назвал своего бога Сетебоса «многоруким, как каракатица».

Все спрашивали про Уланбат и Чом. Второй из узлов Даэман видел лишь издали – тот на глазах зарастал ледяной паутиной. В Уланбат он факсировал на семьдесят девятый этаж «Кругов неба» и с опоясывающей террасы увидел в миле от себя дыру над пустыней Гоби. Паутина льдистого вещества уже переползала с наружных построек на нижние круги. Семьдесят девятый этаж был надо льдом, однако надолго ли?

– Ты видел людей? – спросила Ада.

– Ни одного.

– А войниксов? – спросил Реман.

– Сотни. Шныряли вокруг паутины, по ней и внизу. Только не в самих «Кругах».

– Куда же подевались жители? – жалобно поинтересовалась Эмма. – В Уланбате хватало оружия: мы меняли его на их рис и одежду…

– Должно быть, они факсировали при появлении дыры, – уверенным тоном сказал Петир, но Ада чувствовала, что уверенность эта напускная.

– Если бы они факсировали, – сказала Пеаэн, – я про людей из Уланбата и Чома, то почему никто не явился к нам просить убежища? В этих трех городах – Парижский Кратер, Чом, Уланбат – по-прежнему жили десятки тысяч людей старого образца, таких же, как мы. Где они? Куда они делись? – Она глянула на Греоджи и Касмана, которые только что вернулись из ночного караула в павильоне. – Греоджи, Кас, сегодня при вас были новые беженцы? Кто-нибудь факсировал из других мест?

Греоджи мотнул головой:

– Только Даэман-ур. Вчера ночью и второй раз сегодня утром.

Ада выступила на середину круга:

– Послушайте… предлагаю обсудить это потом. Сейчас вы все устали. Некоторые не спали всю ночь. Многие не ели с начала атаки. Стоман, Кэл, Боман, Элла, Анна и Уру приготовили на завтрак кучу еды. Те, кому пора идти в караул, сначала ваша очередь. И пейте больше кофе. Остальным тоже стоит подкрепиться перед тем, как ляжете поспать. Реман просил напомнить, что в десять утра будет литье. В три пополудни встречаемся в бывшей бальной зале, устроим общее собрание.

Люди еще потолпились, возбужденно переговариваясь между собой, но все-таки разошлись – на завтрак и по делам.

Харман, поймав взгляды Ады и Даэмана, кивнул в сторону лазарета. Те подождали, когда разбредутся остальные, и пошли за ним.

Ада тихонько поговорила с Томом и Сирис, которые оказывали раненым первую помощь, а сегодня всю ночь приглядывали за Одиссеем. Она отправила их завтракать в общую столовую, и в лазарете остались пятеро. Ханна сидела рядом с койкой, Даэман, Ада и Харман стояли рядом.

– Как в старые времена, – заметил Харман, имея в виду их общее путешествие с Сейви девять месяцев назад. С тех пор они редко оставались впятером.

– Только Одиссей умирает, – без выражения сказала Ханна.

Она с такой силой сжимала руку бесчувственного грека, что пальцы побелели у обоих.

Харман приблизился и посмотрел на Одиссея. Бинты, которые сменили час назад, уже пропитались кровью. Под сомкнутыми веками – никакого движения. Губы такие же белые, как кончики пальцев, рот слегка приоткрыт, дыхание частое, прерывистое и неглубокое.

– Я доставлю его к Золотым Воротам в Мачу-Пикчу, – сказал Харман.

Все уставились на него. Наконец Ханна спросила:

– Ты хочешь сказать, когда он… умрет? Чтобы там похоронить?

– Нет. Сейчас. Чтобы спасти.

Ада так вцепилась в его плечо, что он едва не отпрянул.

– О чем ты? – спросила она.

– О том, что Никто сказал Петиру вчера вечером у стены, прежде чем потерял сознание… Думаю, он просил отвезти его в колыбель в Мачу-Пикчу.

– Что за колыбель? – не понял Даэман. – Я помню только хрустальные гробы.

– Криотемпоральные саркофаги, – ответила Ханна, старательно выговаривая по слогам. – Я помню их в музее. Сейви про них рассказывала. Там она проспала несколько веков. Там, по ее словам, она нашла спящего Одиссея за три недели до нашей первой встречи.

– Да, но Сейви не всегда говорила нам правду, – возразил Харман. – Может, вообще никогда. Одиссей сказал, что знает ее много дольше. Что они вместе распространили на Земле туринские пелены почти одиннадцать лет назад.

Ада показала туринскую пелену, которую Даэман оставил для нее в другой комнате.

– Просперо сказал нам… там, наверху… что многое насчет Одиссея мы понять не в силах. И раза два, перебрав вина, Одиссей упоминал свою колыбель на Золотых Воротах, шутил, что намерен туда вернуться.

– Должно быть, он имел в виду хрустальные гробы… саркофаги, – предположила Ада.

– Вряд ли. – Харман заходил взад-вперед между пустыми койками; все прочие пострадавшие в ночном сражении предпочли выздоравливать в собственных комнатах дома или в наружных казармах, так что сегодня утром тут лежал только Никто. – Думаю, на Золотых Воротах есть что-то еще, какая-то целебная колыбель.

– Синие черви, – прошептал Даэман, и его бледное лицо побелело еще сильнее.

Ошеломленная Ханна даже выпустила руку Одиссея. Видимо, клетки ее тела сохранили остаточную память о лазарете на орбитальном острове Просперо, пусть даже разум ничего не помнил.

– Нет, вряд ли, – поспешно возразил Харман. – Мы не видели там ничего похожего на целебные баки лазарета. Ни синих червей, ни оранжевой жидкости. Думаю, колыбель – это что-то иное.

– У тебя есть только догадки, – отрезала Ада почти грубо.

– Да. Только догадки. – Харман устало потер щеку. – Но что-то мне подсказывает: если Никто… Одиссей… переживет полет на соньере, у нас появится надежда его спасти.

– Это невозможно, – сказала Ада.

– Почему?

– Соньер нужен здесь. Чтобы отбиться от войниксов, если они нагрянут сегодня ночью. Вернее,когда нагрянут.

– Я вернусь дотемна, – сказал Харман.

– Как это? – Ханна даже вскочила. – Когда мы с Сейви летели от Золотых Ворот, дорога заняла больше суток!

– Он может лететь быстрее, – пояснил Харман. – Сейви летела медленно, чтобы нас не пугать.

– Насколько быстрее? – спросил Даэман.

Харман немного помолчал, потом все же ответил:

– Намного. Соньер сказал мне, что может долететь до Золотых Ворот в Мачу-Пикчу за тридцать восемь минут.

– За тридцать восемь минут! – воскликнула Ада, которая тоже была в том долгом перелете.

–Соньер сказал? – огорченно повторила Ханна. – И когда же? Я думала, он не умеет отвечать на вопросы о месте назначения.

– Так оно и было до сегодняшнего утра, – сказал Харман. – Но после боя я на минутку остался с соньером на джинкерной платформе и сумел подключить мои ладонные функции к его дисплею.

– Как тебе удалось? – удивилась Ада. – Ты много месяцев пытался установить с ним связь через функции.

Харман опять потер щеку:

– Я наконец просто спросил его, как это сделать. Три зеленых круга в трех больших алых кругах. Легко.

– И он сказал тебе, сколько времени займет полет до Золотых Ворот? – недоверчиво спросил Даэман.

– Онпоказал, – мягко ответил Харман. – Диаграммы, карты, векторы скорости. Все это возникло перед глазами, как в дальней сети или…

Он запнулся.

– Как в общей, – закончила Ханна.

Они все испытали головокружительное потрясение от общей сети, доступ к которой показала им Сейви. Никто из них не научился ею пользоваться. Просто не могли воспринять столько информации.

– Да, – сказал Харман. – Вот я и прикинул: если забрать Одиссея… Никого прямо сегодня утром, я смогу поискать целебную колыбель, а если не найду – уложить его в хрустальный гроб и вернуться к трем часам дня. Успею на общее собрание… даже на ланч.

– Он может не пережить полета, – безучастно произнесла Ханна.

Она смотрела на бесчувственного, хрипло дышащего человека, которого любила.

– Здесь, в Ардисе, без медицинской помощи он точно не проживет и дня. Мы просто… ни хера не умеем. – Харман стукнул кулаком по деревянному комоду и тут же отдернул руку – с костяшек сочилась кровь. Он досадовал на себя за неожиданную вспышку.

– Я с тобой, – заявила Ада. – В одиночку тебе его в пузырь не втащить, понадобятся носилки.

– Нет, – сказал Харман. – Лучше тебе остаться, милая.

Ада вскинула подбородок, и черные глаза на бледном лице сверкнули гневом.

– Потому что я…

– Нет, не потому, что ты беременна. – Харман обхватил большой ладонью ее сжатые в кулак пальцы. – Просто ты очень важна здесь. Даэман привез дурные вести, за час они разлетятся по всему Ардису. Все будут близки к панике.

– Еще одна причинатебе не лететь, – шепнула Ада.

Харман покачал головой:

– Сокровище, ты здесь главная. Кому принадлежит Ардис? Ты хозяйка, мы твои гости. Люди станут задавать вопросы не только на общем собрании, а прямо сейчас. Кто лучше тебя сможет их успокоить?

– У меня нет ответов, – тихо сказала Ада.

– Нет, есть, – возразил Харман. – Как ты предложишь поступить в связи с известиями Даэмана?

Ада повернулась к окну. Стекла заиндевели, но дождь и снег прекратились.

– Надо узнать, в какие еще общины вторглись дыры и голубой лед, – тихо сказала она. – Отправим человек десять на разведку к оставшимся узлам.

– Так мало? – спросил Даэман.

Узлов, где еще жили люди, сохранилось около трех сотен.

– Мы не можем отпустить больше десяти, на случай если войниксы нагрянут днем, – отрезала Ада. – Каждый возьмет тридцать кодов и до наступления темноты в этом полушарии постарается охватить из них столько, сколько успеет.

– А я поищу на Золотых Воротах новые обоймы флешетт, – сказал Харман. – Прошлой осенью Одиссей, когда нашел три винтовки, привез триста полных обойм, однако этой ночью их почти растратили.

– Мы отрядили нескольких человек вытаскивать арбалетные стрелы из мертвых войниксов, – сообщила Ада, – но я скажу Реману, что нам нужно изготовить за сегодня как можно больше новых. Отправлю в мастерскую в два раза больше работников. Со стрелами для луков больше возни, но к темноте мы сможем поставить на укреплениях больше лучников.

– Я полечу с тобой, – сказала Ханна. – Действительно, с носилками одному не управиться, и никто не исследовал город зеленых пузырей на Золотых Воротах больше меня.

– Ладно, – ответил Харман.

Он заметил, как жена (какое непривычное слово – «жена»!) мельком покосилась на младшую подругу, как вспыхнула в ее глазах ревность и быстро погасла. Ада знала, что Ханна любит – пусть безнадежной и неразделенной любовью – одного лишь Одиссея.

– Я тоже с вами, – объявил Даэман. – Лишний арбалет вам не повредит.

– Да, – сказал Харман, – но, по-моему, тебе лучше будет остаться, выбрать факс-посланцев, подробно рассказать им об увиденном и распределить коды.

Даэман пожал плечами:

– Ладно. Заодно возьму тридцать узлов на себя. Удачи.

Он кивнул Харману и Ханне, тронул Аду за плечо и вышел. Харман обратился к Ханне:

– Давай быстро поедим, возьмем оружие, оденемся – и в дорогу. Попросим ребят покрепче, пусть вынесут Одиссея наружу, а я спущу соньер.

– Мы не можем поесть в соньере? – спросила Ханна.

– Думаю, лучше перекусить заранее, – ответил Харман.

Он помнил невозможные траектории полета, которую показал ему соньер: почти вертикальный взлет из Ардиса, крутая дуга над атмосферой – и пулей вниз. При одной лишь мысли об этом сердце у него заколотилось.

– Пойду заберу свои вещи, – сказала Ханна. – Поищу Тома и Сирис. Может, они помогут подготовить Одиссея к полету. – Она чмокнула Аду в щечку и быстро вышла.

Харман наконец глянул на Одиссея – лицо у того было серое, – взял Аду под локоть и повел по коридору в тихое место у черного хода.

– Я по-прежнему думаю, что мне надо лететь с тобой, – сказала Ада.

Харман кивнул:

– Мне бы тоже этого хотелось. Но люди скоро переварят новости Даэмана. Когда до них дойдет, что Ардис, возможно, единственный уцелевший узел, а кто-то или что-то пожирает все прочие города и поселения, начнется паника.

– Думаешь, остались только мы? – прошептала Ада.

– Понятия не имею. Но если то, что на глазах Даэмана выползло из дыры, и есть божество Сетебос, о котором говорили Просперо и Калибан, то мы в большой беде.

– Думаешь, Даэман не ошибся и настоящий Калибан теперь орудует на Земле?

Харман на мгновение прикусил губу.

– Да, – сказал он наконец. – Думаю, Даэман правильно считает, что чудовище перебило всех в домкомплексе Парижского Кратера, просто чтобы добраться до Марины, матери Даэмана, и оставить ему послание.

Солнце вновь заволокли тучи, снаружи стало темнее. Ада смотрела вдаль, как будто наблюдала за рабочей суетой у литейного купола. Снаружи донесся веселый смех десятка мужчин и женщин, идущих сменить караульных у северной стены.

– Если Даэман прав, – вполголоса, не поворачиваясь к Харману, сказала Ада, – что помешает Калибану и его тварям напасть на нас, когда ты улетишь? Что, если ты вернешься, оставив Одиссея в саркофаге, и увидишь в Ардис-холле пирамиды из черепов? У нас даже не будет соньера, чтобы спастись.

У Хармана вырвался стон. Он отступил на шаг и утер ладонью лоб и щеки: кожа похолодела и стала липкой.

– Любимый! – Ада круто развернулась, шагнула вперед и порывисто его обняла. – Прости, я зря это сказала. Конечно, ты должен лететь. Безумно важно, чтобы мы попытались спасти Одиссея – не только потому, что он наш друг, но и потому, что лишь он, возможно, знает, что это за новая опасность и как с ней бороться. И нам нужен запас флешетт. И я бы не сбежала из Ардис-холла в соньере, что бы ни случилось. Здесь мой дом, наш общий дом. Как хорошо, что четыреста человек помогают его защищать! – Она поцеловала Хармана в губы, еще раз прижалась щекой к его кожаной куртке и прошептала: – Разумеется, тебе нужно лететь. Нужно. Извини за то, что я сейчас наговорила. Только возвращайся скорее.

Харман открыл было рот, но не нашел слов и лишь крепко притянул ее к себе.

29

Опустив соньер на три фута над землей у черного хода, Харман увидел, что его поджидает Петир.

– Я с вами, – заявил молодой человек.

Он был в дорожном плаще, с коротким мечом и охотничьим ножом за поясом, за спиной висели полный колчан и самодельный лук.

– Я сказал Даэману… – начал было Харман, опершись на локоть и выглядывая из центрального переднего углубления овальной летающей машины.

– Да. Это было разумно… сказать Даэману. Он еще не пришел в себя после смерти матери, работа с посланцами его расшевелит. Но и вдвоем вам лететь нельзя. Ханне хватит сил помочь тебе с носилками, но кто-то должен вас прикрывать.

– Ты нужен здесь…

– Нет, Харман-ур, я здесь не нужен, – опять перебил Петир. Он говорил тихо, твердо, спокойно, но взгляд прожигал насквозь. – Винтовка с флешеттами нужна, и я оставлю ее вместе с последними обоймами, ноя здесь не нужен. Как и ты, я пробыл на ногах больше суток – теперь мне положено шесть часов сна, прежде чем заступать в караул. Насколько я понял, ты обещал Аде-ур вернуться через несколько часов.

– Я рассчитываю… – Харман не успел договорить.

Ханна, Ада, Сирис и Том вышли, неся на носилках Одиссея. Умирающий был завернут в теплые одеяла. Харман выпрыгнул из зависшего соньера и помог уложить старика в мягкое центральное углубление в задней части машины. Обычно во время путешествия пассажиров удерживали на месте направленные силовые поля, но для неодушевленных предметов в каждом углублении имелась шелковая сеть, и Харман с Ханной закрепили ее поверх коматозного Одиссея. Он мог умереть в полете, и Харман не хотел, чтобы тело выпало из соньера.

Харман забрался на свое место и сообщил Ханне:

– Петир летит с нами.

Девушка словно и не услышала. Она смотрела только на умирающего.

– Петир, – продолжал Харман, – ты слева сзади. Лук и стрелы держи наготове. Ханна, ты справа сзади. Пристегнись.

Подошла Ада, перегнулась через металлический край и быстро поцеловала его в губы.

– Возвращайся до темноты, а не то я тебе задам, – тихо проговорила она.

Затем повернулась и пошла в дом вместе с Томом и Сирис.

Харман убедился, что все, в том числе он сам, накрыты сетью безопасности, просунул обе ладони под носовой край аппарата, активировал голографическую панель управления и вообразил три зеленых круга в трех алых кругах побольше. Его левая ладонь засветилась голубым, перед глазами возникли немыслимые траектории.

–Место назначения – Золотые Ворота в Мачу-Пикчу? – раздался ровный механический голос.

– Да, – ответил Харман.

–Кратчайший план полета? – спросила машина.

– Да.

–Готовы к старту?

– Готовы, – ответил Харман. – Вперед.

Силовые поля вжали их в углубления. Соньер пролетел над частоколом и кронами деревьев, взмыл почти вертикально и на высоте меньше двух тысяч футов преодолел звуковой барьер.

Ада не стала смотреть, как взлетает соньер, и, когда звуковой удар (сколько же их обрушилось на дом во время метеоритной бомбардировки!) сотряс окна и стены, только спросила у Оэллео, чья на этой неделе очередь убирать и менять разбитые стекла.

В главном зале она сняла с крючка шерстяной плащ и прошла через двор за ворота частокола. Истоптанная скотом и развороченная войниксами земля на бывшем газоне – а ныне пастбище и поле сражений – замерзла колдобинами: того и гляди подвернешь ногу. Вдоль кромки леса мужчины и женщины складывали трупы войниксов в запряженные волами грузовые дрожки. Металлические корпусы можно было переплавить на оружие, а кожаные капюшоны шли на одежду и щиты. Ада посмотрела, как один из первых учеников Одиссея, Каман, особыми клещами, которые придумала и выковала Ханна, выдирает из мертвых войниксов арбалетные стрелы. Их складывали в ведра и грузили на дрожки, чтобы почистить и заново наточить. И дно повозки, и руки Камана в перчатках, и заледенелая почва посинели от крови войниксов.

Ада обошла палисад, заходя во все ворота по очереди, беседуя с работниками, убеждая дозорных, простоявших в карауле все утро, пойти завтракать, затем поднялась на купол – поговорить с Лоэсом и понаблюдать за последними приготовлениями к литью. При этом она как будто не замечала Эмму и трех молодых людей с заряженными арбалетами, которые держались шагах в тридцати за ее спиной и пристально наблюдали за лесом.

Она вернулась в дом через кухню и по ладонной функции проверила время: Харман улетел тридцать девять минут назад. Если его дурацкий соньер не ошибся в расчетах (Ада не очень-то ему верила, ибо помнила, как долго они летели от Золотых Ворот с остановкой в секвойевом лесу в месте, про которое теперь знала, что оно называется Техас), но, если эти расчеты верны, Харман уже добрался до цели. Час на то, чтобы отыскать мифическую целебную колыбель или, по крайней мере, уложить умирающего Никого в темпоральный саркофаг, и ее любимый вернется раньше, чем подадут ланч. Ада напомнила себе, что завтра ее дежурство на кухне.

Повесив шаль на крючок, она поднялась в спальню – их общую с Харманом спальню – и закрыла дверь. Потом достала и развернула пелену, которую привез Даэман и которую она во время разговора сунула в самый большой карман.

Харман почти не интересовался туринской драмой. Да и Даэман, насколько помнила Ада, тоже. До Падения он увлекался только соблазнением молоденьких женщин. Хотя, если быть честной, она помнила еще, что, посещая Ардис в ее детстве, он упорно охотился по полям и лесам на бабочек. Молодой человек приходился ей двоюродным братом, хотя еще девять месяцев назад любые слова, обозначавшие кровную связь, ничего не значили. «Сестра» или «кузина» – так обращались друг к другу взрослые женщины, состоящие в долгой дружбе, имея в виду некие особые отношения между своими детьми. Теперь, когда Ада сама была взрослой и к тому же беременной, ей пришло на ум, что именно могло означать слово «кузен». Вероятно, их матери – обе уже покойные, с горечью подумала она, – решили в разное время забеременеть от спермопакетов одного и того же мужчины. Ада улыбнулась, радуясь, что пухлому сластолюбивому Даэману не удалось ее соблазнить.

Так или иначе, ни Харман, ни Даэман не увлекались туринскими пеленами – в отличие от нее. В те одиннадцать лет, когда повязки исправно функционировали, она почти каждый день переносилась в кровавый мир осажденного Илиона. Надо признаться, ей действительно нравились жестокость и мощь воображаемых героев (по крайней мере, они считались воображаемыми до встречи с постаревшим Одиссеем в Золотых Воротах); ее пьянила даже их варварская речь, которую турины каким-то образом переводили.

Ада легла на кровать, накрыла тканью лицо, пристроила вышитые микросхемы на лбу и закрыла глаза, не особо ожидая, что турина заработает.

Ночь. Она в троянской башне.

Ада знает, что это Троя – Илион, поскольку в прошлое десятилетие сотни раз видела ночные очертания городских зданий и стен. Впрочем, она никогда не видела их с этой точки. Она в полуразрушенной круглой башне, южной стены нет. В нескольких футах от нее сидят в обнимку двое, держа одеяло над догорающим костерком. Ада сразу узнает обоих – Елену и ее мужа Менелая, – но не может понять, отчего они вместе здесь, в городе, смотрят через стену и Скейские ворота на ночную битву. Как тут оказался Менелай и почему он греется под одним одеялом – нет, понимает Ада, под красным воинским плащом – с Еленой? Почти десять лет Ада наблюдала, как Менелай и другие ахейцы сражаются под стенами города, чтобы пробиться внутрь и убить эту самую женщину.

Очевидно, в эту самую минуту ахейцы сражаются под стенами города, чтобы пробиться внутрь.

Ада поворачивает несуществующую голову, чтобы сменить угол зрения – прежние турины такого не позволяли, – и ошеломленно смотрит на Скейские ворота и высокую стену.

«Очень похоже на вчерашний бой здесь, в Ардисе», – думает она и тут же чуть не смеется над неловким сравнением. Здесь вам не двадцатифутовый хлипкий частокол; Илион окружает каменная стена высотой в сто футов, а шириной – в двадцать, с башнями, потернами, бойницами, рвами, рядами заостренных кольев и парапетами. И осаждает его не сотня с чем-то бессловесных войниксов, а десятки тысяч ревущих, изрыгающих проклятия греков; факелы, костры и горящие стрелы озаряют волны наступающих героев на мили вокруг, и каждая волна – отдельное войско со своим царем, осадными лестницами и колесницами, каждое войско ведет свой бой внутри большого сражения. И если в Ардис-холле укрылись четыреста душ, то здешние защитники – с высокой башни видны тысячи лучников и копейщиков на парапетах и ступенях длинной южной стены – охраняют жизнь более чем ста тысяч перепуганных родичей, в том числе жен, дочерей, малолетних сыновей и беспомощных стариков. А вместо единственного беззвучного соньера, парящего над задним двором, здесь носятся дюжины летающих колесниц, каждая заключена в свой энергетический пузырь, откуда божественные наездники мечут зигзаги молний и силовые лучи – кто в город, кто в нападающих.

Ада никогда еще не видела, чтобы столько олимпийских богов лично участвовали в сражении. Даже издали она легко различает Ареса, Афродиту, Артемиду и Аполлона, бьющихся на стороне Трои, в то время как Афина, Гера, Посейдон и менее известные боги поддерживают атакующих ахейцев. Зевса нигде не видно.

«Сколько же всего я пропустила за девять месяцев», – думает Ада.

– Гектор не вышел из покоев возглавить войско, – шепчет Елена, и Ада вновь обращает внимание на странную пару.

Они жмутся друг к другу над костерком на разбитой, продуваемой ветрами площадке, растянув красный плащ над тлеющими углями, чтобы снизу не заметили огонек.

– Трус он, – говорит Менелай.

– Ты же знаешь, что это не так. В нынешней безумной войне не было большего храбреца, чем Гектор, сын Приама. Он горюет.

– О ком? – смеется Менелай. – Себя пожалел? Ибо его часы сочтены.

Он указывает на греков, атакующих Трою со всех сторон.

Елена тоже смотрит за стену:

– Муж мой, ты полагаешь, атака завершится успехом? По-моему, ахейцам не хватает слаженности. И осадных орудий не видно.

Менелай сопит:

– Да, возможно, мой брат и впрямь повел их в атаку слишком поспешно. Но если мы не возьмем город сегодня, значит возьмем завтра. Илион обречен.

– Похоже, ты прав, – шепчет Елена. – Хотя ведь это не новость, верно? Нет, Гектор сокрушается не о себе, мой благородный супруг. Он скорбит об убитом сыне Скамандрии, а еще о том, что прекратилась война с богами – его единственная надежда отомстить.

– Дурацкая затея, – ворчит Менелай. – Боги легко могли уничтожить нас, как похитили наших родных.

– Ты веришь Агамемнону? – шепчет Елена. – Все исчезли?

– Я верю тому, что Посейдон, Афина и Гера сказали Агамемнону. Что боги вернут наши семьи, друзей, рабов и всех остальных, как только мы, ахейцы, сожжем Илион.

– Разве даже бессмертные способны забрать всех людей из нашего мира?

– Значит, способны, – говорит Менелай. – Мой брат не лжет. А боги сказали ему, что это их рук дело, и вот наши города опустели. Я успел потолковать с теми, кто был с братом в плавании. Все наши имения, все дома на Пелопоннесе… Ш-ш-ш! Кто-то идет.

Он встает, разбрасывает угли ногой, толкает Елену в темноту у разбитой стены и замирает у выхода на винтовую лестницу, держа наготове обнаженный клинок.

Слышен шорох сандалий по ступеням.

Человек, которого Ада ни разу не видела – одетый в доспехи и плащ ахейского воина, но только более хилый и кроткий с виду, чем любой из героев туринской драмы, – выходит с лестницы на открытую площадку.

Менелай бросается вперед, прижимает вошедшего так, что он не может поднять руки, и приставляет к горлу клинок, готовясь одним движением перерезать яремную вену.

– Нет! – кричит Елена.

Менелай замирает.

– Это мой друг, Хок-эн-беа-уиии.

Мгновение Менелай стоит неподвижно, лицо и рука напряжены, как будто он по-прежнему намерен перерезать горло хилому противнику. Затем вытаскивает у того из ножен меч, отбрасывает в сторону и, швырнув пришельца на пол, нависает над ним.

– Хокенберри? Сын Дуэйна? – рычит Менелай. – Я много раз видел тебя с Ахиллесом и Гектором. Ты явился вместе с механическими существами.

«Хокенберри?» – удивляется Ада. Она ни разу не слышала в туринской истории похожего имени.

– Нет, – отвечает Хокенберри, потирая горло и ушибленное колено. – Я был здесь много лет, только никому не показывался на глаза до того, как разразилась битва с богами.

– Ты друг этого песьего Ахиллеса! – рявкает Менелай. – Ты прихлебатель моего врага Гектора, чей последний час скоро наступит. И твой тоже…

– Нет! – Елена, сделав шаг вперед, хватает мужа за руку. – Хок-эн-беа-уиии – любимец богов и мой друг. Это он рассказал мне об этой башне. И ты помнишь, как он переносил Ахиллеса, куда пожелает, путешествуя, подобно богам, при помощи чудесного медальона.

– Помню, – говорит Менелай. – Однако друг Ахиллеса и Гектора мне не товарищ. Он раскрыл наше убежище и расскажет троянцам, где мы прячемся. Смерть ему!

– Нет, – в третий раз говорит Елена; ее белые пальцы, сжавшие загорелую волосатую руку Менелая, кажутся совсем маленькими. – Хок-эн-беа-уиии выручит нас из беды, муж мой.

Менелай непонимающе хмурится.

Елена указывает на сражение. Лучники посылают сотни – тысячи – смертоносных стрел. Греки бегут к городским укреплениям с осадными лестницами, затем, теряя товарищей, отступают под перекрестным обстрелом. Последние троянские защитники за стенами мужественно бьются на своей стороне частоколов и рвов – ахейские колесницы сшибаются, дерево разлетается в щепки, а кони ржут от боли в ночи, когда колья пронзают их взмыленные бока, и даже греколюбивые боги и богини – Афина, Гера и Посейдон – отступают перед безумной контратакой главных покровителей Трои – Ареса и Аполлона. Сребролукий осыпает фиолетовыми энергетическими стрелами и аргивян, и их бессмертных союзников, люди и кони падают, как молодые деревца под топором дровосека.

– Не понимаю, – рычит Менелай, – что нам проку от этого тощего ублюдка? У него даже меч не заточен!

По-прежнему держа его руку, Елена грациозно поднимает тяжелый золотой медальон, висящий у Хокенберри на шее на толстой золотой цепочке.

– Возлюбленный муж, он может мгновенно перенести нас в лагерь твоего брата. Это наш единственный способ выбраться из Илиона.

Менелай щурится, – кажется, до него дошло.

– Ну-ка, отойди, жена. Сейчас я перережу ему глотку, и волшебный медальон будет наш.

– Он действует только на меня, – тихо говорит Хокенберри. – Даже моравеки со всей их премудрой техникой не сумели его скопировать или заставить работать для себя. Квит-медальон настроен на мою ДНК и волны моего мозга.

– Это правда, – почти шепчет Елена. – Вот почему и Гектор, и Ахиллес держали Хок-эн-беа-уиии за руку, когда хотели чудесным образом перенестись куда-нибудь вместе с ним.

– Вставай, – говорит Менелай.

Хокенберри поднимается. Менелай не такой высокий, как его брат, не столь широк в груди, как Одиссей или Аякс, но почти богоподобен в сравнении с хилым Хокенберри.

– Забирай нас отсюда, сын Дуэйна, – приказывает Менелай. – В шатер моего брата на берегу.

Хокенберри мотает головой:

– Я уже несколько месяцев не прибегал к помощи медальона, о сын Атрея. Моравеки объяснили, что боги могут выследить меня в чем-то, что называется планковым пространством в матрице Калаби-Яу – в той пустоте, через которую перемещаются сами боги. Я обманул богов, и они меня убьют, если я снова квантово телепортируюсь.

Менелай с улыбкой поднимает меч и тычет Хокенберри в живот, так что сквозь ткань проступает кровь.

– А если ты этого не сделаешь, я убью тебя прямо сейчас, свиная ты задница. И я очень медленно выпущу твои кишки наружу.

Елена кладет свободную руку на плечо Хокенберри:

– Друг мой, посмотри туда, за городскую стену. Боги заняты кровопролитием. Видишь, как Афина отступает вместе со своим воинством фурий? Как могучий Аполлон сеет гибель среди бегущих греков? Сегодня никто не заметит, как ты квитируешься.

Хокенберри, закусив губу, смотрит на поле боя. Сейчас военная удача явно на стороне защитников Трои. Все больше воинов выбегают через потерны и двери у Скейских ворот; Ада замечает Гектора, который наконец-то вышел во главе своих лучших воинов.

– Ладно, – говорит Хокенберри. – Но я перенесу вас поодиночке.

– Ты заберешь нас обоих сразу, – рычит Менелай.

Хокенберри опять качает головой:

– Не могу. Не знаю почему, но медальон позволяет мне телепортировать лишь одного человека. Раз уж ты помнишь меня с Ахиллесом и Гектором, значит помнишь и то, что я переносил их поочередно.

– Это правда, муж мой, – говорит Елена. – Я видела своими глазами.

– Тогда сначала отправь ее, – приказывает Менелай. – В шатер Агамемнона на берегу, рядом с тем местом, где вытащены на песок наши черные корабли.

Снизу доносятся выкрики, и все трое отступают от края площадки.

Елена смеется:

– Супруг мой, возлюбленный Менелай, я не могу быть первой. Кого из женщин аргивяне и ахейцы ненавидят больше всего? Даже за короткие мгновения, пока мой друг Хок-эн-беа-уиии не вернется вместе с тобой, стражники Агамемнона или другие греки узнают меня и пронзят десятками копий. Ты должен перенестись туда прежде, ведь ты моя единственная защита.

Менелай кивает и берет Хокенберри за горло:

– Пускай в ход свой медальон… живо!

Прежде чем поднять руку, Хокенберри спрашивает:

– Ты сохранишь мне жизнь, если я это сделаю? Отпустишь меня?

– Ну конечно! – рычит Менелай, но даже Ада видит искру в зловещем взоре, который он бросает на Елену.

– Даю слово, что мой муж Менелай не причинит тебе вреда, – говорит Елена. – А теперь квитируйся побыстрее. Я слышу чьи-то шаги на лестнице.

Хокенберри сжимает золотой медальон, зажмуривается, поворачивает что-то на его поверхности, они с Менелаем исчезают, а в воздухе раздается тихий хлопок.

Минуту Ада одна на полуразрушенной площадке с Еленой Прекрасной. Усилившийся ветер свистит между камнями, доносит с озаренной факелами равнины крики бегущих греков и наступающих троянцев. Люди в городе торжествующе вопят.

Внезапно появляется Хокенберри.

– Твоя очередь, – говорит он и берет Елену за руку. – Ты оказалась права – никто из богов меня не преследовал. Им не до того. – Он кивает на колесницы в небе и разряды энергетических стрел, затем тянется к медальону, однако снова медлит. – Елена, ты уверена, что Менелай не убьет меня, когда я доставлю тебя на место?

– Он тебя не тронет, – шепчет Елена почти рассеянно, как будто прислушиваясь к шагам на лестнице.

Ада слышит лишь ветер и далекие крики.

– Погоди секунду, Хок-эн-беа-уиии, – говорит Елена. – Должна сказать, что ты был хорошим любовником… и добрым другом. Я очень тебя люблю.

Хокенберри сглатывает.

– И я… очень тебя люблю… Елена.

Черноволосая женщина улыбается:

– Я не отправлюсь к Менелаю, Хок-эн-беа-уиии. Я его ненавижу. И боюсь. Я никогда больше не отдам себя в его власть.

Хокенберри удивленно моргает и смотрит на далеких ахейцев. Теперь они перестраивают ряды за своим частоколом в двух милях от города, у бесконечной линии палаток и костров, там, где вытащены на песок бессчетные черные корабли.

– Если они возьмут город, он тебя убьет, – тихо говорит Хокенберри.

– Да.

– Я могу квитировать тебя отсюда. В какое-нибудь безопасное место.

– А это правда, мой милый Хок-эн-беа-уиии, что мир обезлюдел? Великие города? Моя Спарта? Каменистые пашни и пастбища? Одиссеев остров Итака? Золотые города Персии?

Хокенберри кусает нижнюю губу.

– Да, – говорит он наконец. – Это правда.

– Тогда куда же мне деться, Хок-эн-беа-уиии? На гору Олимп? Даже Дыра исчезла, а боги посходили с ума.

Хокенберри разводит руками:

– Значит, остается надеяться, что Гектор и его легионы сдержат их, Елена… милая. Клянусь, как бы все ни обернулось, я никогда не скажу Менелаю, что ты сама решила остаться.

– Знаю, – говорит Елена.

Из широкого рукава ее платья в ладонь выскальзывает кинжал. Стремительный взмах – и короткий, но очень острый клинок по рукоять уходит Хокенберри под ребра. Елена поворачивает лезвие, чтобы достать до сердца.

Хокенберри разевает рот в беззвучном крике, хрипит, хватается за обагренный живот и падает как подкошенный.

Но перед этим Елена успевает выдернуть кинжал.

– Прощай, Хок-эн-беа-уиии.

Она быстро и почти бесшумно спускается по лестнице.

Ада сочувственно смотрит на истекающего кровью мужчину. Если бы она могла ему помочь! Но разумеется, она всего лишь зрительница, невидимая и неосязаемая. Под влиянием порыва, вспомнив, как Харман общался с соньером, она прикасается к туринской пелене, нащупывает вшитую микросхему и представляет себе три синих квадрата в трех красных кругах.

И вдругоказывается на месте. Ада стоит на открытой ветрам платформе безверхой башни Илиона. Она не смотрит туринскую драму откуда-то еще, она действительно здесь. Холодный ветер треплет ее блузку и юбку. С рыночной площади далеко внизу долетают запахи скота и незнакомой готовки. До слуха доносится рев битвы у городской стены, воздух содрогается от грома колоколов и гонгов. Ада смотрит вниз и видит собственные ноги на потрескавшейся каменной кладке.

– Помогите… мне… пожалуйста, – шепчет умирающий на стандартном английском.

Ада в ужасе расширяет глаза: неужели онвидит ее? Смотрит на нее? Он из последних сил поднимает левую руку и тянется к ней, без слов умоляя, заклиная, упрашивая…

Ада сорвала турину со лба.

Она была в Ардис-холле, у себя в спальне. Дрожа от страха, с бешено бьющимся сердцем, Ада вызвала ладонную функцию времени.

Прошло всего десять минут с тех пор, как она легла с туринской пеленой, сорок пять – с тех пор, как ее любимый Харман улетел на соньере. Разум слегка мутился, к горлу подкатывала тошнота, как будто вернулся токсикоз. Ада попыталась прогнать неприятное чувство и заменить его решимостью, но дурнота лишь усилилась.

Скомкав туринскую пелену и сунув ее в ящик для белья, Ада поспешила вниз узнать, что происходит в Ардисе и его окрестностях.

30

Харман даже не представлял, что полет к Золотым Воротам окажется настолько захватывающим, а уж воображения Харману было не занимать. И он единственный на борту соньера пронесся некогда на деревянном кресле в циклоне света из Средиземного бассейна к астероиду на экваториальном кольце и думал, что с этим ничего сравниться не может.

Нынешний полет почти не уступал тому.

Соньер преодолел звуковой барьер (Харман знал про звуковой барьер из книги, которую просиглировал меньше месяца назад) еще до того, как поднялся на две тысячи футов над Ардисом. К тому времени, как машина прорвалась через верхний облачный слой к яркому солнечному свету, она уже летела почти вертикально и обгоняла собственные звуковые удары, хотя ее движение было далеко не бесшумным. Рев и свист воздуха за силовым полем заглушал любые попытки говорить.

Они и не пытались разговаривать. То же самое поле, которое защищало их от ревущего ветра, вжимало всех четверых в мягкие углубления; Никто по-прежнему был без сознания, Ханна обнимала его рукой, а Петир широко раскрытыми глазами смотрел через плечо на облака далеко внизу.

Через минуты рев за бортом ослаб до шипения чайника, потом до слабого вздоха. Голубое небо почернело. Горизонт изогнулся белой дугой, будто натянутый до предела лук, а соньер все так же летел ввысь – серебряный наконечник невидимой стрелы. Затем внезапно проступили звезды, не постепенно, как на закате, а высыпали все разом, точно беззвучный фейерверк заполнил огнями черную бездну. Сверху угрожающе ярко заполыхали оба небесных кольца.

На какой-то ужасный миг Харману показалось, что соньер несет их обратно на кольца (как-никак именно эта машина доставила его самого, Даэмана и бесчувственную Ханну с орбитального астероида Просперо), но затем траектория начала выравниваться и стало ясно, что они в тысячах тысяч миль от колец, над самой атмосферой. Горизонт изгибался, но Земля все так же заполняла все поле зрения. Девять месяцев назад, когда они с Даэманом и Сейви мчались в воронке-молнии к э-кольцу, Земля внизу представлялась гораздо меньше.

– Харман!.. – крикнула Ханна, когда машина заложила крутой вираж и планета в белых слепящих облаках оказалась над ними. – Все в порядке? Так и должно быть?

– Да, все нормально! – крикнул Харман.

Разные силы, включая страх, пытались вырвать его из мягкой ниши, но силовой пузырь вжимал тело обратно. Желудок и внутреннее ухо реагировали на отсутствие горизонта и гравитации. На самом деле Харман не знал, нормально это или соньер попытался выполнить маневр, на который не способен, и в ближайшие секунды они погибнут.

Петир глянул на Хармана, и тот понял, что молодой человек ему не поверил.

– Кажется, сейчас меня стошнит, – спокойно сообщила Ханна.

Тут соньер под действием невидимых сил устремился вниз, Земля завертелась.

– Закройте глаза и держите Одиссея! – крикнул Харман.

Шум возобновился – они снова вошли в атмосферу. Харман поймал себя на том, что выворачивает шею, пытаясь взглянуть на кольца. Он гадал, уцелело ли что-нибудь от острова Просперо и прав ли Даэман в своей убежденности, что именно Калибан убил его мать и остальных в Парижском Кратере.

Еще несколько минут. Если Харман не ошибся, они вошли в атмосферу над континентом, который некогда звался Южной Америкой. Оба полушария были затянуты облаками – клубящимися, зубчатыми, рваными, приплюснутыми, громоздящимися, подобно башням, – но в просветы между ними Харман различил широкий пролив там, где, по словам Сейви, раньше был перешеек между континентами.

Затем их окутало пламя, свист и завывания стали громче, чем даже во время взлета. Машина ввинчивалась в густые слои атмосферы, словно вращающаяся флешетта.

– Все будет хорошо! – проорал Харман. – Я так летал. Все будет хорошо.

Ханна и Петир не слышали его за оглушительным ревом, поэтому Харман не добавил уточнение, о котором думал: «Я уже так летал…один раз». Ханна была на том же соньере, что доставил его и Даэмана с рушащегося орбитального острова Просперо, но ничего толком не помнила.

Харман решил, что и ему не повредит зажмуриться, покуда соньер несется навстречу Земле в облаке плазмы.

«Какого черта я это делаю?» Сомнения нахлынули с новой силой. Он не вожак. По какому праву он рискует соньером и жизнью двух доверившихся ему людей? Он ни разу не летал на соньере таким способом, почему он думает, что машина успешно совершит этот перелет? И даже если все пройдет благополучно, что за непростительное легкомыслие – забирать соньер из Ардиса в самое опасное время! Рассказ Даэмана о Сетебосе, заключившем в лед Парижский Кратер и другие факс-узлы, – вот о чем надо было думать в первую очередь, а не лететь к Золотым Воротам в Мачу-Пикчу ради Одиссея. Как он мог оставить Аду, когда она беременна и нуждается в его помощи? Никто в любом случае почти наверняка умрет. Зачем рисковать сотнями жизней (а то и десятками тысяч, если остальные общины не получат их предупреждения) в практически безнадежной попытке спасти раненого старика?

Старика. Ветер засвистел пронзительнее, соньер перевернулся, Харман изо всех сил вцепился в рукояти. Если кто-то здесь и старик, так это он сам, ему осталось два месяца до Пятой – последней – Двадцатки. Харман не мог отделаться от мысли, что исчезнет в последний день рождения, что его факсируют на кольца, хотя там и не осталось целебных баков, чтобы его принять. И кто сказал, что этого не случится? Пожалуй, Харман был старейшим человеком на Земле, за возможным исключением Одиссея, чьего истинного возраста они не знали. Однако Никто, скорее всего, умрет в ближайшие минуты или часы. И все мы, возможно, тоже.

О чем он только думал, когда решил завести ребенка от женщины, семь лет назад отметившей Первую Двадцатку? По какому праву убеждал других возродить понятие семьи? Кто он такой, чтобы утверждать, будто новая реальность требует от мужчин воспитывать детей наравне с матерями? Что́ старик по имени Харман по-настоящему знает о семье, или о долге, или о чем угодно? Какой из него вождь? Да, он научился читать и некоторое время единственный на Земле это умел.Что с того? Теперь у всех есть функция сиглирования, и многие в Ардис-холле тоже научились превращать значки из старых книг в звуки и слова.

«Я ничем не лучше других».

Плазменный щит вокруг соньера погас, вращение прекратилось, хотя с обеих сторон еще тянулись языки огня.

«Если соньер разрушится, если у него просто кончится горючее, или энергия, или на чем там он летает, Ардис обречен. Ни одна душа не узнает, что с нами случилось, – мы исчезнем, и все тут, а жители Ардиса потеряют единственную летающую машину. Когда нападут войниксы либо появится Сетебос, людям не на чем будет улететь к факс-павильону, а значит, Ада и остальные окажутся в западне. И все из-за меня».

Звезды поблекли, небо стало синим, потом голубым, соньер, сбросив скорость, вошел в верхний слой облаков.

«Уложу Никого в какую-нибудь колыбель – и сразу обратно. Пусть Даэман, Петир, Ханна или кто-нибудь еще из молодых принимает решения и мотается в далекие края. Мое место рядом с Адой, я должен заботиться о ребенке». Последняя мысль испугала его сильнее, чем скачки и кувырки соньера.

Долгие минуты спускающийся диск окутывали облака, которые сперва клубились за гудящим защитным полем, будто дым вперемешку со снежными хлопьями, а затем понеслись мимо, словно души всех тех миллиардов людей, что жили и умерли на Земле до рождения Хармана. Потом соньер выскочил из облачной густой пелены в трех тысячах футов над горными пиками, и Харман вновь увидел внизу Золотые Ворота в Мачу-Пикчу.

Плато – высокое, крутое, с зелеными уступами – обрамляли зубчатые гребни гор и глубокие каньоны с еще более сочной зеленью. Древний мост со ржавыми башнями высотой больше семисот футов почти (но не совсем) соединял две горы по обе стороны плато, на котором виднелись еще более древние развалины – не более чем очертания зданий на фоне растительности. Сам исполинский мост побурел от времени, словно покрылся коростой засохшей крови; некогда ярко-рыжая краска на нем облупилась, оставив лишь пятна, похожие на лишайник. В полотне кое-где зияли провалы, несущие тросы местами полопались, однако Золотые Ворота по-прежнему оставались мостом – только ниоткуда в никуда.

Впервые увидев это сооружение издалека, Харман подумал, что огромные башни и тяжелые соединительные тросы обвиты ярко-зеленым плющом. Теперь он знал, что зеленые пузыри, висячие гроздья и трубки служили жильем и, возможно, были добавлены через столетия после строительства моста. Сейви даже сказала (и, возможно, не в шутку), что лишь бакигласовые пузыри и вьющиеся лозы удерживают древнюю конструкцию от разрушения.

Харман, Ханна и Петир приподнялись на локтях и смотрели вниз. Соньер замедлился, выровнялся, затем начал по широкой дуге снижаться к плато и мосту. Вид сейчас был даже драматичнее, чем запомнился Харману с первого раза. Тучи нависли низко, лил дождь, за горами на западе сверкали молнии, а солнечные лучи, пробиваясь через разрывы в несущихся облаках, озаряли мост, полотно, зеленые бакигласовые спирали и само плато. Черные завесы дождя на минуту закрывали вид и тут же уносились к востоку, так что игра теней и бликов создавала иллюзию живого движения.

Хотя нет, не иллюзию. Склоны и мост кишели тысячами каких-то существ. Поначалу Харман еще надеялся, что зрение играет с ним злую шутку, но тут соньер зашел на посадку к северной башне и стало ясно, что там, внизу, тысячи, если не десятки тысяч войниксов. Серые безглазые твари с кожаными выростами вместо головы сплошь покрывали зеленые вершины и древние развалины, взбирались на башни, толкались на полуобрушенном полотне, шестифутовыми тараканами сновали по ржавым несущим тросам. Их было не меньше десятка на плоской северной башне, куда в прошлый раз посадила диск Сейви и куда, судя по всему, соньер намеревался сесть.

–Произвести приземление в автоматическом или в ручном режиме? – спросил механический голос.

– В ручном! – крикнул Харман.

Возникла голографическая панель управления, и он крутанул омниконтроллер, успев развернуть машину за считаные мгновения и полсотни футов до посадки в гущу войниксов. Два войникса скакнули в их сторону (один не допрыгнул каких-то десять футов) и беззвучно рухнули на скалы с высоты семидесятиэтажного дома. Оставшиеся на башне войниксы провожали соньер безглазыми инфракрасными взглядами, еще десятки карабкались по ржавым башням наверх, вгрызаясь в цемент шипами и лезвиями.

– Мы не сядем, – сказал Харман.

И мост, и склоны, и даже горные пики кишели войниксами.

– На зеленых пузырях войниксов нет! – крикнул Петир.

Он привстал на колени, держа лук со стрелой на тетиве. Защитное поле отключилось, промозглый воздух сильно пах дождем и гниющей зеленью.

– На пузыри нам не сесть, – ответил Харман, кружа в сотне футов над несущими тросами. – И внутрь не попасть. Надо поворачивать назад.

Он развернул соньер на север и начал набирать высоту.

– Погоди! – крикнул Ханна. – Стоп!

Харман выровнял высоту полета и принялся выписывать плавные круги. На западе, между низкими тучами и высокими пиками, вспыхивали молнии.

– Десять месяцев назад, покуда вы с Адой и Одиссеем охотились на Ужасных птиц, я исследовала это место, – сказала Ханна. – Один пузырь… на южной башне… там стояли вроде как другие соньеры. Это было… не знаю. Что за слово мы сиглировали в книге в сером переплете? «Гараж»?

– Другие соньеры! – воскликнул Петир.

Харман сам чуть не завопил. Новые летающие машины могли бы решить судьбу всех обитателей Ардис-холла. Странно, что Одиссей ни разу не упомянул об этом после того, как несколькими месяцами раньше в одиночку наведывался сюда за дротиковыми винтовками.

– Нет, не соньеры… Не совсем… – торопливо добавила Ханна. – Отдельные части. Корпусы. Запасные детали.

Харман разочарованно тряхнул головой.

– Тогда при чем здесь… – начал он.

– Это было похоже на место, куда они могутсадиться, – сказала Ханна.

Харман обогнул южную башню, стараясь держаться на расстоянии. На ржавых постройках темнело более сотни войниксов, однако на зеленых гроздьях и стеблях, обвивающих башню подобно винограду, тварей не было.

– Здесь нет ни одного отверстия! – проорал Харман. – А пузырей так много… ты не узнаешь отсюда тот, в котором побывала тогда!

Он помнил с прошлого раза, что бакиглас прозрачен и бесцветен изнутри, но не просвечивает снаружи.

Сверкнула молния. Полил дождь, и силовое поле снова включилось. Войниксы на вершинах башен и те, что сотнями карабкались по отвесным стенам, поворачивали безглазые тела, следя за кружащим соньером.

– Я его найду, – сказала Ханна; она тоже стояла на коленях, держа бесчувственного Одиссея за руку. – У меня хорошая зрительная память… Мне нужно только вспомнить, как я туда шла, посмотреть вокруг с разных ракурсов и вычислить, в какой пузырь я заходила. – Она огляделась, затем на минуту закрыла глаза. – Вот.

Ханна ткнула в пузырь, выступающий из оранжево-бурого монолита примерно на двух третях его высоты. Сам пузырь выдавался примерно на шестьдесят футов и по виду был такой же, как сотни других.

Харман снизил соньер.

– Отверстия нет, – сказал он, поворачивая омниконтроллер так, что соньер завис футах в семидесяти от пузыря. – Сейви тогда села на вершине северной башни.

– Они должны были как-то залетать в этот…гараж, – возразила Ханна. – Пол там плоский и сделан из другого материала, чем в остальных шарах.

– Вы как-то мне говорили, что Сейви назвала это место музеем, – сказал Петир, – а позже я сиглировал это слово. Соньеры могли вносить туда по частям.

Ханна мотнула головой, и Харман подумал (не в первый раз), что эта милая девушка может быть очень упрямой.

– Давайте подлетим поближе, – сказала она.

– Войниксы… – начал Харман.

– На пузырях их нет, а с башни им до нас не допрыгнуть, – возразила Ханна.

– Они могут вскарабкаться на зеленый пузырь за одну минуту… – начал Петир.

– Сомневаюсь, – сказала Ханна. – Что-то не пускает их на стекло.

– Чепуха какая-то… – возмутился Петир.

– Погоди-ка, – прервал его Харман. – Может, и не чепуха.

И он рассказал о вездеходе, на котором они с Даэманом и Сейви ехали по дну Средиземного бассейна десятью месяцами раньше.

– Верхняя часть машины была как будто стеклянная, тонированная снаружи, но прозрачная изнутри. Однако ничто не могло на ней удержаться – ни дождевые капли, ни даже войниксы, когда пытались запрыгнуть на вездеход в Иерусалиме. Сейви сказала, что некое поле над стеклом уничтожает трение. Правда, не помню, называла ли она это стекло бакигласом.

– Давайте подлетим поближе, – повторила Ханна.

Харман не увидел бы вход, если бы не побывал на острове Просперо, где шлюз орбитального острова и вход в Лазарет работали по одной технологии. Едва различимый прямоугольник на краю вытянутого пузыря был чуть светлее остального бакигласа. Харман объяснил спутникам про то, что Сейви называла «полупроницаемой мембраной» в шлюзе Просперо и в Лазарете.

– А если это не твоя полу-как-там-ее-мембрана, а просто блик? – спросил Петир.

– Тогда, полагаю, мы разобьемся.

С этими словами Харман тронул омниконтроллер и направил машину вперед.

– Если вы положите его туда, он умрет, – произносит голос из темноты.

Затем на свет выступает Ариэль.

Полупроницаемая молекулярная мембрана оказалась вполне даже проницаемой; прямоугольник сомкнулся за ними. Харман посадил соньер на металлическую палубу среди разобранных на детали машин, все трое быстро уложили Одиссея-Никого на носилки и углубились в закрученный лабиринт зеленых пузырей. Ханна держала передние ручки носилок, Харман – задние, Петир шел с луком наготове. Они пересекали коридоры и взбирались по застывшим эскалаторам, направляясь в пузырь с хрустальными гробами, где, по словам Сейви, она сама и Одиссей лежали в долгом криосне.

Харман был потрясен не столько памятью Ханны, ни разу не помедлившей у развилки, сколько ее выносливостью. Стройная девушка даже не запыхалась, в то время как Харману не помешала бы передышка. Одиссей-Никто был невысок, ноочень тяжел. Харман поймал себя на том, что поглядывает на грудь раненого, проверяя, дышит ли тот. Грек дышал… но очень слабо.

В основном коридоре, обвивающем башню, все трое остановились, и Петир поднял лук.

Десятки войниксов висели на металлической конструкции и как будто смотрели на людей безглазыми телами.

– Они нас не видят, – сказала Ханна. – Пузырь снаружи не просматривается.

– Думаю, что видят, – ответил Харман. – Сейви рассказывала, сенсоры в их капюшонах видят на триста шестьдесят градусов вокруг в инфракрасном диапазоне… интервале света, который больше тепло, чем цвет; наши глаза его не воспринимают… и у меня такое чувство, будто они смотрят прямо на нас через непрозрачное стекло.

Они прошли по закругляющемуся коридору еще шагов тридцать, войниксы повернулись следом. Внезапно полдюжины войниксов прыгнули на стекло.

Петир поднял лук. Харман был уверен, что войниксы пробьют бакиглас, однако вместо звона стекла услышал лишь негромкие хлопки, с которыми войниксы падали на миллиметровое силовое поле и соскальзывали с него. Пол на этом отрезке коридора был почти прозрачен – зрелище не для слабых нервов, но, по крайней мере, Харман и Ханна такое уже видели и не боялись ступать на почти незримый пол. Петир то и дело поглядывал под ноги, как будто мог в любую минуту провалиться сквозь стекло.

Они прошли через самую большую комнату – ту, которую Сейви назвала музеем, – и попали в длинный пузырь с хрустальными гробами. Бакиглас здесь был очень зеленый и почти не просвечивал. Тусклый зеленый свет напомнил Харману время, когда – всего полтора года назад – он прошагал мили по Атлантической Бреши, глядя через вздымающиеся по обе стороны стены на огромных рыбин на высоте больше своего роста.

Ханна опустила носилки (Харман поспешил последовать ее примеру) и огляделась:

– Которая криоколыбель?

В длинном помещении стояли восемь хрустальных гробов, пустых и тускло поблескивающих в полумраке, каждый соединялся с гудящими механизмами, над металлической поверхностью мигали зеленые, красные и желтые виртуальные индикаторы.

– Понятия не имею, – ответил Харман.

Сейви рассказывала им с Даэманом, что провела в одной или нескольких из этих колыбелей много веков, но разговор состоялся десять месяцев назад, когда они въезжали в Средиземный бассейн, и подробностей, если они и были, Харман не помнил.

– Давайте попробуем ближайшую, – предложил он и взял бесчувственного грека под мышки.

Ханна и Петир подняли Одиссея за ноги, и все вместе начали опускать его в гроб, ближайший к винтовой лестнице, которая, насколько Харман помнил, вела в следующий коридор.

– Если вы положите его туда, он умрет, – произнес из темноты мягкий, не то мужской, не то женский голос.

Они торопливо опустили грека обратно на носилки. Петир поднял лук. Харман и Ханна взялись за мечи. Из тени между аппаратами выступила фигура.

Харман сразу понял, что это Ариэль, о котором говорили Просперо и Сейви, хотя не мог бы сказать, как это определил. Фигура была невысокая – от силы пять футов – и не совсем человеческая. Сквозь белую с зеленоватым отливом кожу (вернее, не совсем кожу) Харман различал изумрудную жидкость, в которой плавали мерцающие искры. Идеально правильное бесполое лицо напомнило ему изображения ангелов, которые он сиглировал из самых старых книг Ардис-холла. Руки у существа были тонкие и почти обычные, если не считать чрезвычайного изящества и длины пальцев, на ногах – что-то вроде зеленых тапочек. Поначалу Харману казалось, что фигура одета – точнее, оплетена лозами винограда, сшитыми в облегающее трико, – но потом он понял, что узоры находятся прямо в коже, а не поверх нее. И нигде ни малейшего намека на пол.

Тонкий длинный нос, пухлые, изогнутые в легкой усмешке губы, черные глаза, ниспадающие на плечи зеленовато-белые кудри – все напоминало человека, но стоило взглянуть через прозрачную оболочку на плавающие огоньки, как ощущение сходства исчезало.

– Ты Ариэль, – произнес Харман почти утвердительно.

Существо согласно наклонило голову.

– Я вижу, что Сейви поведала тебе обо мне, – пропел умопомрачительно нежный голос.

– Да. Но я полагал, твое тело… неосязаемо… как проекция Просперо.

– Голограмма, – раздалось в ответ. – Нет. Просперо принимает вещественную форму, когда пожелает, но желает он этого редко, я же, хотя столь многие столь давно называют меня духом, предпочитаю материальность.

– Почему ты говоришь, что эта колыбель убьет Одиссея? – вмешалась Ханна.

Она сидела на корточках рядом с бесчувственным телом, пытаясь нащупать пульс. На взгляд Хармана, Никто выглядел мертвым.

Ариэль шагнул – или шагнула – ближе. Петир таращился на прозрачную кожу существа. Лук он опустил, однако по-прежнему смотрел с подозрением и опаской.

– Это, – дух указал на восемь хрустальных гробов, – колыбели, в каких спала Сейви. Да, в них все жизненные процессы замирают, словно у насекомого в янтаре или трупа на льду, но эти ложа не исцеляют ран, о нет. Одиссей веками втайне держал здесь собственный временной ковчег, чьи возможности превосходят мое разумение.

– Кто ты? – спросила, поднимаясь, Ханна. – Харман говорил, ты аватара осознавшей себя биосферы, но я не знаю, что это значит.

– Никто не знает. – Ариэль изящно сделал (или сделала) полупоклон-полуреверанс. – Следуйте за мной к ковчегу Одиссея.

Дух подвел их к винтовой лестнице вверх, но вместо того, чтобы подняться, приложил правую ладонь к полу, и там раскрылось отверстие, явив глазам винтовую лестницу вниз. Ширина ступеней позволяла нести носилки, однако спускаться оказалось все-таки тяжело и неудобно. Петиру пришлось идти рядом с Ханной и придерживать раненого, чтобы не соскользнул.

Зеленый коридор вывел в помещение еще меньше и темнее комнаты с хрустальными гробами. Харман внезапно осознал, что они не в бакигласовом пузыре; комната была вырублена в бетоне и стали самой башни. Здесь стоял один-единственный саркофаг, не похожий на хрустальные гробы: больше, тяжелее, темнее, с прозрачным окошком над лицом того, кто лежал бы внутри. Мириады кабелей, шлангов, гибких и металлических трубок тянулись от него к огромной черной машине без единого дисплея или шкалы. Запах напомнил Харману воздух после сильной грозы.

Ариэль тронул (или тронула) пластину на боковой стороне ковчега – и длинная крышка с шипением открылась. Внутри лежали затертые полинялые подушки, еще хранящие отпечаток человека, телосложением похожего на Одиссея.

Харман и Ханна переглянулись, помедлили секунду и, не сговариваясь, опустили Одиссея-Никого в ковчег.

Заметив, что Ариэль собирается закрыть саркофаг, Ханна быстро шагнула вперед и поцеловала Одиссея в губы, затем отступила. Крышка со зловещим шипением закрылась.

Тут же между саркофагом и темным аппаратом вспыхнул янтарный шар.

– Что это значит? – спросил Харман. – Он будет жить?

Дух грациозно пожал тоненькими плечами:

– Кто из живущих ведает мысли обычной машины? Уж верно, не Ариэль. Однако машина решит участь того, кто в ней, за три оборота вашей планеты. А теперь пойдемте. Скоро здешний воздух станет непригоден для дыхания: его наполнят густые зловонные пары. Выйдем же на свет и потолкуем как цивилизованные существа.

– Я не оставлю Одиссея, – сказала Ханна. – Если через семьдесят два часа будет известно, выживет он или нет, я подожду.

– Ты не можешь остаться! – возмутился Петир. – Нам нужно поскорее разыскать оружие и возвращаться в Ардис.

Температура в тесном помещении стремительно росла. У Хармана под рубашкой потекли ручейки пота. Запах грозы усиливался. Ханна на шаг отступила от товарищей и скрестила руки на груди, всем видом показывая, что не тронется с места.

– Здесь ты погибнешь, остужая смрадный воздух своими вздохами, – промолвил (или промолвила) Ариэль. – Но коли ты желаешь следить, жив ли твой возлюбленный, то подойди ко мне.

Ханна подошла. Она была намного выше светящегося духа.

– Дай руку, дитя.

Ханна несмело протянула ладонь. Ариэль прижал (или прижала) ее к своей зеленоватой груди. Миг – и рука Ханны погрузиласьвнутрь. Девушка ахнула и попыталась вырвать руку, но ей не хватило сил.

Харман и Петир не успели опомниться, как все закончилось. Ханна, высвободив руку, в ужасе смотрела на оставшийся в кулаке шарик – золотой с зеленоватым отливом. На глазах у людей он растаял и как будто впитался Ханне в ладонь.

Девушка снова ахнула.

– Это всего лишь индикатор, – произнес дух. – Теперь, едва состояние твоего милого изменится, ты об этом узнаешь.

– Как? – спросила Ханна; она была бледна, лоб покрылся испариной.

– Ты узнаешь, – повторил дух.

Они прошли за слабо светящейся фигурой обратно в зеленый бакигласовый коридор и поднялись по лестнице.

Все четверо молча прошли по коридорам и замершим эскалаторам, а затем по спирали из пузырей, обвивающей гигантский несущий трос. Остановились в стеклянной комнате, закрепленной на железобетонной поперечной балке южной башни. Сразу за стеклом войниксы на горизонтальном сегменте моста беззвучно кидались на зеленые стены, царапали их и скребли, но не находили ни входа, ни опоры. Ариэль, не обращая на них внимания, провел (или провела) людей в самый большой пузырь. Здесь были столы, стулья и встроенные в столешницы машины.

– Я помню это место, – сказал Харман. – Мы здесь ужинали. Одиссей жарил на мосту Ужасную птицу… в грозу. Помнишь, Ханна?

Ханна рассеянно кивнула, покусывая нижнюю губу.

– Мне подумалось, что вы голодны, – сказал (или сказала) Ариэль.

– Нам некогда… – начал Харман, однако Петир его перебил:

– Да, мы хотим есть. На это время найдется.

Дух движением руки пригласил их за круглый стол, разогрел в микроволновке три деревянные миски с похлебкой, разложил салфетки и ложки, налил в четыре стакана чистой холодной воды и присоединился к трапезе. Харман осторожно попробовал похлебку – она оказалась изумительной, из свежих овощей – и с удовольствием принялся за еду. Петир ел медленно, с опаской поглядывая на аватару биосферы. Ханна так и не притронулась к своей миске. Девушка как будто ушла в себя, почти как растворившийся в ее ладони золотисто-зеленый шарик.

«Безумие, – думал Харман. – Эта зеленоватая… зеленоватый… это существо только что засунуло руку Ханны себе в грудь, я видел какой-то светящийся золотой орган… и мы все трое едим горячую похлебку, войниксы скребут бакиглас в десяти футах от нас, а осознающая себя аватара планетарной биосферы исполняет роль сервитора. Я сошел с ума».

Однако Харман должен был признать, что, даже если он сошел с ума, похлебка очень вкусна. Он подумал про Аду и стал есть дальше.

– Почему ты здесь? – спросил Петир.

Он отодвинул миску и пристально смотрел на духа. Лук по-прежнему оставался у юноши под рукой.

– Что ты хотел бы от меня услышать? – спросил (или спросила) Ариэль.

– Что здесь происходит? – спросил Петир с обычной своей прямотой. – И кто ты на самом деле? Почему войниксы здесь и почему они атакуют Ардис? Что за тварь Даэман видел в Парижском Кратере? Опасна ли она, и если да, как ее убить?

– Первые вопросы, которые всегда задает человек, – улыбнулось мерцающее существо. – Что это такое и как его убить?

Петир ждал. Харман опустил ложку.

– Впрочем, вопрос хороший, – продолжал (или продолжала) Ариэль. – Ибо, если вы прыгаете первыми, а не последними, не вам кричать: «Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись!»[25] Но это повесть такая же длинная, как у Одиссея, и ее трудно рассказывать над остывшей похлебкой.

– Тогда для начала расскажи о себе, – вмешался Харман. – Ты служишь Просперо?

– Так было когда-то. Не совсем слуга, не совсем в рабстве, однако у него в кабале.

– Почему? – спросил Петир.

Снаружи припустил ливень, и, хотя вода срывалась с изогнутого бакигласа, как и наскакивающие войниксы, стук дождевых струй по мосту сливался в грохот.

– Логосферный маг спас меня от рабства у проклятой ведьмы Сикораксы, – сказала аватара. – Ибо это она овладела кодами биосферы, она призвала своего повелителя Сетебоса, но за мою чистоту, за мой отказ исполнять ее скотские и злые приказы колдунья в ярости своей заключила меня в расщелину одинокой сосны, и лишь через двенадцать раз по двенадцать лет Просперо меня оттуда вызволил.

– Просперо тебя спас, – проговорил Харман.

– Выпустил, но взял клятву – исполнять его повеления. – Тонкие бледные губы существа чуть искривились. – Те же двенадцать раз по двенадцать лет.

– И тебе пришлось ему служить? – спросил Петир.

– Да.

– Служишь ли ты ему сейчас? – уточнил Харман.

– Я не служу ни смертному, ни магу.

– Калибан когда-то служил Просперо, – сказал Харман, стараясь припомнить все, что слышал от Сейви, все, что голограмма Просперо говорила на орбитальном острове. – Ты знаешь Калибана?

– Знаю. Он груб и страшен, я не люблю встречаться с ним.

– Тебе известно, вернулся ли Калибан на Землю? – напирал Харман, жалея, что рядом нет Даэмана.

– Ты сам знаешь, что это так. Он хочет превратить всю Землю в свое болото, полное вонючей жижи, а небосвод – в пещеру ледяную.

«А небосвод – в пещеру ледяную…» – повторил про себя Харман, а вслух сказал:

– Так Калибан – сообщник Сетебоса?

– Да.

– Для чего тебе было нам показываться? – спросила Ханна.

Ее взгляд был по-прежнему затуманен грустью, однако она повернула голову и посмотрела на духа.

Ариэль запел (или запела):

– Это существо безумно, – сказал Петир.

Он резко встал и подошел к изогнутой прозрачной стене, выходящей на мост. Три войникса прыгнули на него, ударились о защитное поле и скатились. Один уцепился лезвиями за бетон, два других исчезли в облаках внизу.

Аватара негромко засмеялась, потом заплакала:

– Наш общий дом, Земля, в осаде. Сюда пришла война. Сейви погибла. Одиссей умирает. Сетебос уничтожит все, что составляет мою суть и мой исток, все, ради чего я существую. Вы, люди старого образца, либо мои враги, либо мои союзники. Я выбираю второе. А вашего мнения никто не спрашивает.

– Так ты поможешь нам победить войниксов, Калибана и этого самого Сетебоса? – спросил Харман.

– Нет, этовы мне поможете.

– Как? – спросила Ханна.

– Для вас у меня три поручения. Во-первых, вы явились за оружием…

– Да! – хором ответили все трое.

– Те двое, что останутся здесь, найдут его в потайной комнате в нижней части южной башни, за старыми мертвыми компьютерами. На непрозрачной зеленой стене увидите круг с начертанной внутри пентаграммой. Просто скажите «открыть» – и попадете туда, где хитроумный Одиссей и бедняжка Сейви прятали игрушки Потерянной Эпохи.

– Что значит: «Тедвое, что останутся здесь»? – нахмурился Петир.

– Один из вас троих должен вернуть соньер в Ардис-холл до того, как Ардис падет. Второй останется здесь и будет заботиться об Одиссее, если тот не умрет. Он один ведает тайны Сикораксы, ибо некогда разделил с ней ложе, а тот, кто делил ложе с голубоглазой ведьмой, меняется навсегда. Третий последует за мной.

Все трое переглянулись. Из-за ливня казалось, будто они глубоко под водой и смотрят друг на друга в холодном зеленом сумраке.

– Останусь я, – сказала Ханна. – Я так и так не собиралась улетать. Если Одиссей очнется, кто-то должен быть рядом.

– Я отведу соньер в Ардис, – произнес Харман, сгорая от стыда за собственную трусость. Плевать на все. Ему нужно вернуться к Аде.

– А я отправлюсь с тобой, Ариэль, – объявил Петир, делая шаг к изящной фигурке.

– Нет, – отрезал (или отрезала) аватара.

Трое снова переглянулись.

– Нет, со мной должен отправиться Харман. Я прикажу соньеру доставить Петира обратно, но в два раза медленнее, чем вы летели сюда. Это старая машина, не годится пришпоривать ее без нужды. Харман идет со мной.

– Почему? – спросил Харман.

Что за бред? Никуда они его не затащат. Он возвращается домой, к Аде, и точка.

– Потому что тебе суждено утонуть и потому что от этого зависит жизнь твоей жены и ребенка. И сегодня участь Хармана – идти со мной.

Существо невесомо воспарило над полом, проплыло над ними, замерло в шести футах над столом и, пристально глядя на Хармана черными глазами, запело:

– Нет, – сказал Харман. – Извини, но… нет.

Петир положил стрелу на тетиву и натянул лук.

– Будешь стрелять нетопырей? – спросил дух, взмывая еще на двадцать футов в сумеречном зеленоватом воздухе и улыбаясь Петиру.

– Не надо… – начала Ханна.

К кому она обращалась, Харман так и не узнал.

– Пора в путь, – со смехом проговорил (или проговорила) аватара биосферы.

Свет погас. В непроглядном мраке раздался звук, будто пролетела сова. Хармана оторвало от пола – легко, словно ястреб подхватил крольчонка, – и понесло спиною вперед сквозь темноту. Он извивался, дергался, а потом сорвался в черную бездну между высокими опорами Золотых Ворот в Мачу-Пикчу.

31

Первый день полета от Марса и Фобоса.

Под действием серии взрывов, буквально пинающих его под зад, тысячефутовый космолет на атомном ходу покидает колодец марсианской гравитации.

Вторая космическая скорость для Фобоса всего десять метров в секунду, но «Королева Маб» быстро достигает двадцати километров в секунду, чтобы преодолеть тяготение Марса. Для полета к Земле этого довольно, но моравеки намерены разогнать тридцать восемь тысяч тонн корабельной массы до семисот километров в секунду. На палубах, где хранятся импульсные единицы, превосходно смазанные цепи, храповые механизмы и желоба подают бомбы – каждая мощностью сорок пять килотонн, а величиной с банку кока-колы – в эжекторный механизм, проходящий через середину тяговой плиты в хвосте судна. Путешествие только началось, поэтому бомбы выбрасываются каждые двадцать пять секунд и детонируют в шестистах метрах от «Королевы Маб». После каждого выброса сопло эжекторной трубы сбрызгивается абляционной смазкой, и плита после каждой детонации тоже. Тяжелая тяговая плита вдавливается внутрь корабля на тридцатитрехметровых амортизаторах, затем гигантские поршни возвращают ее назад, к следующей плазменной вспышке. Очень скоро «Королева Маб» уже несется к Земле с удобным и постоянным ускорением 1,28g, наращивая скорость с каждым взрывом. Разумеется, моравеки способны короткое время выдерживать стократные и даже тысячекратные перегрузки, однако на борту есть человек, похищенный Одиссей, и члены экипажа единодушно не желают превратить его в размазанную по палубе кашицу.

В машинном отделении Орфу с Ио и другие техвеки следят за манометрами пара и масла, не забывая проверять датчики напряжения и уровень охладителя. Атомные бомбы взрываются каждые полминуты, так что смазки уходит много; масляные резервуары размером с небольшие океанские танкеры Потерянной Эпохи занимают нижние десять палуб. Само машинное отделение с его бесчисленными трубами, клапанами, индикаторами, поршнями и громадными манометрами напоминает пароход начала двадцатого столетия.

Даже при скромных 1,28g «Королева Маб» будет разгоняться достаточно быстро и долго, а затем довольно быстро затормозит, так что достигнет системы Земля – Луна за тридцать три стандартных дня с небольшим.

Манмут в этот первый день проверяет системы «Смуглой леди». Подлодку не просто уютно разместили в одном из трюмов «Королевы Маб», но и подсоединили к крылатому челноку для спуска в земную атмосферу. Манмут хочет убедиться, что интерфейс и контроллеры новых устройств работают исправно. Разделенные двенадцатью палубами Манмут и Орфу болтают по личному фокусированному лучу, наблюдая по разным корабельным видео и радарным каналам, как Марс остается все дальше позади. Камеры хвостового обзора требуют сложных компьютеризированных фильтров, иначе ничего было бы не рассмотреть за почти беспрерывными вспышками «импульсных единиц»… проще говоря, бомб. Орфу, хоть и слепой в видимой части спектра, «смотрит» на удаляющийся Марс через радиолокаторы.

Как-то странно покидать Марс после всех трудов, чтобы туда попасть, передает Манмут по фокусированному лучу.

И впрямь, отвечает Орфу с Ио. Особенно теперь, когда олимпийские боги сцепились между собой.

Дабы проиллюстрировать свою мысль, он увеличивает Манмутово изображение удаляющегося Марса и показывает ледяные склоны и зеленую вершину Олимпа. Орфу с Ио воспринимает лишь колонки инфракрасных данных, но Манмут отлично все видит. Повсюду взрывы, а кальдера, сутки назад представлявшая собой озеро, светится в инфракрасном диапазоне желтым и алым – она вновь наполнена лавой.

Астиг/Че, Ретроград Синопессен, Чо Ли, генерал Бех бен Ади и другие первичные интеграторы вроде бы здорово напуганы, передает Манмут, продолжая обследовать энергосистемы своей подлодки. Когда они объясняли Хокенберри про неправильную марсианскую гравитацию – что кто-то увеличил ее почти до земного уровня, – мне тоже стало жутко.

С самого начала полета им в первый раз выпала возможность пообщаться без посторонних, и Манмут рад случаю поделиться своими тревогами.

Это еще даже не верхушка merde[28] айсберга, передает Орфу.

Ты о чем? У Манмута внезапно холодеют органические части тела.

А, ну да, рокочет Орфу. Ты все время сновал между Илионом и Марсом, некогда было послушать о новых открытиях Комиссии первичных интеграторов, верно?

Выкладывай.

Лучше тебе не знать, друг мой.

Заткнись и давай… Ну, ты меня понял. Рассказывай.

Орфу вздыхает – звук такой, будто все тысяча тридцать футов корабля мгновенно разгерметизировались.

Прежде всего терраформирование…

Ну?

За долгие недели путешествия по Марсу на «Смуглой леди», фелюге и воздушном шаре маленький моравек свыкся с лазурным небосводом, синим морем, лишайником, деревьями, с изобилием кислорода.

Полтора столетия назад ни воды, ни воздуха, ни жизни на Марсе не было, передает Орфу.

Знаю. Во время первого совещания на Европе, почти стандартный год назад, Астиг/Че об этом говорил. Почти невозможно, чтобы планету терраформировали так быстро. И что же?

А то, что это и впрямь невозможно. Пока ты чесал языком с ахейцами и троянцами, наши ученые, представители Пояса и Пяти Лун изучали терраформированный Марс. Планета преобразилась не по волшебству. Одними астероидами растопили ледяные шапки и высвободили углекислый газ, другими – бомбардировали гигантские залежи подземных вод, так что через миллионы лет аш-два-о снова вытекла на поверхность, занесли лишайники, водоросли и земляных червей, дабы подготовить почву для более крупных растений, и все это могло произойти лишь после того, как установки по выработке кислорода и азота увеличили плотность марсианской атмосферы в десять раз.

Манмут прекращает барабанить пальцами по экрану компьютера и отключается от виртуальных портов; схемы и изображения подлодки и челнока гаснут.

Это значит… нерешительно начинает он.

Да. На терраформирование Марса до сегодняшнего состояния ушло почти восемь стандартных тысячелетий.

Но… но… Манмут беспомощно заикается и ничего не может с этим поделать. Астиг/Че показывал им снимки прежнего Марса – холодного, безжизненного, безвоздушного Марса, сделанные с Юпитера и Сатурна всего полтора стандартных века назад. Да что там – только три тысячи лет миновало с тех пор, как человечество послало во Внешнюю Систему первых моравеков! Тогда Марс точно не был терраформирован: если не считать нескольких китайских колоний под куполами на Фобосе и на поверхности планеты, она выглядела так же, как на снимках с первых земных зондов не то в двадцатом, не то в двадцать первом столетии.

Но… повторяет Манмут.

Обожаю минуты, когда ты лишаешься дара речи, передает Орфу, правда без громыхания, которым обычно сопровождаются его шутки.

Получается, речь о волшебстве, или о подлинных богах… божествах вроде Бога… или… Манмут начинает злиться.

Или что?

Это не настоящий Марс.

Вот именно, отвечает Орфу. Вернее, Марс настоящий, только не наш. Не тот, что находился в Солнечной системе миллиарды лет.

То есть кто-то… подменил… наш Марс… каким-то… другим?

Похоже на то. Первичные интеграторы вместе с нашими ведущими учеными тоже не хотели в такое верить, но это единственный ответ, который объясняет все факты. Солнечный день – лишнее тому доказательство.

Внезапно Манмут замечает дрожь в руках, сжимает их, отключает зрение и внешние телесигналы, чтобы лучше сосредоточиться, потом переспрашивает:

Солнечный день?

Мелочь, но важная, поясняет Орфу. Замечал ли ты при переходах через Бран-дыру между Землей Илиона и Марсом, что дни и ночи в обоих мирах совпадали по длительности?

Кажется, да, но… Маленький моравек осекается.

Ему не нужно сверяться с неорганическими банками памяти. Он и так прекрасно помнит: Земля совершает оборот за двадцать три часа пятьдесят шесть минут, Марс – за двадцать четыре тридцать семь. Разница пустяковая, однако за месяцы, проведенные моравеками на Марсе и на Земле, где греки сражались с троянцами, должна была накопиться. Но этого не произошло. Сутки на обеих планетах были полностью синхронизированы.

Господи Исусе, шепчет Манмут. Господи Исусе.

Может быть. На сей раз слова Орфу сопровождает рокот. Или кто-то с подобными божественными способностями.

Кто-то или что-то с Земли наделало дыр в многомерном пространстве Калаби-Яу, говорит Манмут, соединило с их помощью разные вселенные, обменяло наш Марс на «их»… что бы это ни значило… терраформированный, с богами на вершине Олимпа… по-прежнему соединенный с Землей Илиона квантовой бран-дырой. И заодно изменило гравитацию, а также период вращения Марса. Иисус, Мария, Иосиф и прочая святая братия!

Да, отвечает Орфу. И первичные интеграторы полагают, что исполнитель этого маленького фокуса находится на Земле или околоземной орбите. Все еще рвешься к нашей общей цели?

Я… я… если бы… я… Маленький моравек умолкает.

Вызвался бы он в этот полет, если бы знал все заранее? В конце концов, про опасности он знал с тех самых пор, как после совещания на Европе согласился лететь к Марсу. Неведомые существа – то ли эволюционировавшие постлюди, то ли создания из иных миров – уже показали свое умение манипулировать квантовой тканью Вселенной. Что им стоило после этого менять местами планеты, увеличивать период обращения и силу тяжести? И какого черта он делает на «Королеве Маб», несущейся к Земле и поджидающим богам-чудовищам со скоростью сто восемьдесят километров в секунду и постоянным ускорением? Неведомый противник управляет квантовой изнанкой Вселенной – либо вселенных. Что ему их жалкое оружие и тысяча спящих воинов-роквеков?

Да уж, отрезвляет, выдавливает Манмут наконец.

Аминь, отзывается его друг.

Тут по всему кораблю включаются сигналы тревоги и аварийные огни, заглушая все личные и общие каналы коммуникации.

– На корабль проник посторонний! – сообщает голос «Королевы Маб».

Это шутка? – спрашивает Манмут.

Нет, отвечает Орфу. Твой друг Томас Хокенберри только что… появился… здесь, у нас, в машинном отделении. Судя по всему, квант-телепортировался.

С ним все в порядке?

Нет. Он истекает кровью… Всю палубу залил. По-моему, он уже мертв, Манмут. Я поднял тело и несу на своих манипуляторах в больницу для людей. Спешу как могу.

Корабль огромен, в условиях настолько сильной гравитации Манмуту работать не доводилось, так что он несколько долгих минут выбирается из подлодки, затем из трюма и дальше на палубы, которые мысленно называет «человеческими уровнями». Помимо камбузов, кают, туалетов и противоперегрузочных коек на пятьсот человек, помимо кислородно-азотной атмосферы с давлением на уровне моря, на палубе номер семнадцать имеется работающий лазарет, оборудованный по последнему слову хирургии и диагностики начала двадцать второго века согласно чертежам, которые отыскали моравеки Пяти Лун, – самым свежим, какие нашлись в архивах.

В первый день единственным обитателем этой палубы был разъяренный Одиссей, пассажир поневоле, но к приходу Манмута здесь толпится бо́льшая часть моравеков. Орфу занимает собой всю ширину коридора. Также здесь первичный интегратор с Ганимеда Сума IV, каллистянин Чо Ли, генерал роквеков Бех бен Ади и два техвека-пилота с мостика. Дверь операционной закрыта, однако Манмуту сквозь стекло видно, как первичный интегратор Астиг/Че наблюдает за паукообразным коллегой с Амальтеи по имени Ретроград Синопессен, который суетится над окровавленным телом Хокенберри. Два моравека-помощника по его указаниям орудуют лазерными скальпелями и пилами, подсоединяют какие-то трубки, подносят бинты, направляют виртуальные зонды. Металлическое тельце и элегантные серебристые манипуляторы Ретрограда Синопессена в крови.

«Это человеческая кровь, – думает Манмут. – Кровь Хокенберри».

Он видит брызги крови на палубе, в коридоре, на стенах, а больше всего – на побитом панцире и широких манипуляторах своего товарища Орфу с Ио.

– Как он? – спрашивает Манмут у Орфу, произнося слова вслух. Говорить по фокусированному лучу в присутствии других моравеков считается дурным тоном.

– Сюда я принес его мертвым, – отвечает Орфу. – Сейчас его пытаются вернуть к жизни.

– А что, интегратор Синопессен знает человеческую анатомию и медицину?

– Он всегда увлекался человеческой медициной Потерянной Эпохи, – говорит Орфу. – Как ты – шекспировскими сонетами или как я – Прустом.

Манмут кивает. Почти все знакомые ему по Европе моравеки интересовались какой-либо областью древних искусств и наук. Этот интерес вложили программно в первых автономных роботов и киборгов, которых запустили в Пояс астероидов и во Внешнюю Систему; их эволюционные потомки-моравеки сохранили эту страсть. Но достаточно ли познаний Синопессена для того, чтобы воскресить Хокенберри?

Из каюты появляется Одиссей. При виде толпы в коридоре он замирает и привычно тянется к рукояти меча – вернее, к пустой петле на поясе, ибо моравеки обезоружили его, пока в бесчувственном состоянии везли на борту шершня. Манмут пытается вообразить, как сын Лаэрта воспринимает это все: металлическое судно, которое ему описали, плывущее по космическим просторам, которых он не видит, а теперь и собрание разнообразных моравеков в коридоре. Среди них не найдется и двух одного размера и формы – от великана Орфу, весящего не меньше двух тонн, до блестящего черного Сумы IV и воинственного, покрытого хитином роквекского генерала Беха бен Ади.

Одиссей, не обращая на них внимания, идет прямиком к окну операционной. Лицо его бесстрастно, и Манмут снова гадает, что думает бородатый крепыш, видя, как длинноногий серебристый паук и два техвека склонились над Хокенберри – человеком, с которым Одиссей так часто встречался и разговаривал в последние девять месяцев. Одиссей и моравеки смотрят на кровь, на вскрытую грудь и ребра, распластанные, словно в мясницкой лавке. Не подумает ли Одиссей, будто Ретроград Синопессен пожирает Хокенберри?

Не отрывая глаз от операции, Одиссей обращается к Манмуту на древнегреческом:

– Зачем твои друзья убили Хокенберри Дуэйнида?

– Они его не убили. Хокенберри внезапно возник здесь, на судне… Помнишь, у него есть божественная способность мгновенно переноситься с места на место?

– Помню, – говорит Одиссей. – Я видел, он перенес Ахиллеса в Илион, исчезнув и появившись опять, как сами боги. Только я никогда не верил, что Хокенберри бог или сын бога.

– Нет, он не бог, и он никогда такого не говорил. А теперь, похоже, его кто-то зарезал, однако он смог квитироваться… перенестись, как это делают боги… к нам за помощью. Серебряный моравек, которого ты видишь, и два его помощника пытаются спасти Хокенберри жизнь.

Одиссей переводит взгляд на Манмута:

– Спасти ему жизнь, маленькая машинка? Я вижу, что он умер. Паук вынимает его сердце.

Манмут поворачивается взглянуть. Сын Лаэрта совершенно прав.

Чтобы не отвлекать Синопессена, Манмут обращается к Астигу/Че по коммуникационной линии:

Он умер? Необратимо умер?

Первичный интегратор, стоящий рядом с операционным столом и наблюдающий за процедурой, не поднимая головы, отвечает по общей линии:

Нет, Синопессен заморозил активность мозга всего через минуту после того, как остановились жизненные функции, и полагает, что успел избежать необратимых повреждений. Интегратор Синопессен сообщает мне, что в обычном случае достаточно было бы ввести в кровь несколько миллионов наноцитов для восстановления поврежденной аорты и сердечной мышцы, потом запустить специализированные молекулярные машинки, чтобы восполнить запас крови и укрепить иммунную систему. Интегратор Синопессен обнаружил, что в случае схолиаста Хокенберри это невозможно.

Почему? – спрашивает каллистянский интегратор Чо Ли.

Клетки схолиаста Хокенберри помечены.

Помечены? – повторяет Манмут.

Он никогда особо не интересовался биологией и генетикой – человеческой или моравекской, – хотя довольно долго изучал биологию кракенов, ламинарий и прочих обитателей европеанского океана, который он бороздил на подлодке стандартное столетие с лишним.

Снабжены копирайтом и защитой от копирования, поясняет Астиг/Че по общей линии. Сейчас его слышат все на корабле, за исключением Одиссея и бесчувственного Хокенберри. Этот схолиаст был не рожден, а… сконструирован. Ретроинженерия на основе начальных ДНК и РНК. Тело не примет никаких пересаженных органов, а главное – отвергнет новые наноциты, поскольку и так наполнено самой передовой нанотехнологией.

Какой? – спрашивает одетый в бакикарбоновый панцирь ганимедянин Сума IV. Как она действует?

Мы пока не знаем. Последнюю фразу произносит сам Синопессен; между тем его тонкие пальцы проворно орудуют лазерным скальпелем, иголками и микроскопическими ножницами, а одной из других рук он по-прежнему держит сердце Хокенберри. Эти наномемы и микроциты намного сложнее всего, что мы разработали для моравеков. Клетки и субклеточная механика не отвечают на наши нанозапросы и уничтожают все, что вводится извне.

Но ты его все равно спасешь? – спрашивает Чо Ли.

Думаю, да, говорит Ретроград Синопессен. Я закончу восполнять запасы крови схолиаста Хокенберри, завершу восстановление поврежденных клеток, зашью разрез, вновь запущу нейронную активность, включу стимулирующее поле Грвского, дабы ускорить выздоровление, и все будет хорошо.

Манмут оборачивается, чтобы сообщить утешительный прогноз Одиссею, однако ахеец уже развернулся и ушел.

Второй день полета от Марса и Фобоса.

Одиссей ходит по коридорам, поднимается по трапам, избегая пользоваться лифтами, обшаривает каюты и не обращает внимания на изделия Гефеста – так называемых моравеков. Он ищет выход из этого металлического преддверия Аида.

– О Зевс, – шепчет он в тишине пустого и длинного помещения, нарушаемой лишь гудением непонятных ящиков, шепотком вентиляторов и бульканьем в трубах, – великодержавный отец смертных и вечных богов повелитель, отец, которого я ослушался и на кого безрассудно дерзнул ополчиться, о ты, со звездных высот секущий землю громогласными перунами, ниспославший однажды любимую дщерь Афину, дабы облагодетельствовать меня ее милостью и покровительством, отец, я прошу о знамении. Выведи меня из этого железного Аида призраков, теней и бессильной злобы, куда я до срока низвергнут. Об одном прошу: дай мне умереть в бою, о Зевс, о правитель, держащий и твердую землю, и пространное море! Исполни это мое последнее желание, и я буду преданно служить тебе до последнего вздоха.

Ни ответа, ни даже смутного эха.

Одиссей, сын Лаэрта, отец Телемаха, муж Пенелопы, любимец Афины, сжимает кулаки и скрежещет зубами от ярости, продолжая мерить шагами сверкающие туннели в лабиринтах Аида.

Железные игрушки рассказывали, будто он на борту небесного корабля, плывущего в черном морекосмоса, но это ложь. Говорили, будто забрали Одиссея с поля битвы в день, когда закрылась Дыра, чтобы помочь ему вернуться к жене и сыну, однако и это ложь. Уверяли, будто способны мыслить, как люди, будто у них есть душа и сердце, но это ложь.

Здесь огромная гробница из металла, вертикальный лабиринт без окон. Тут и там Одиссей находит прозрачные поверхности, через которые можно заглянуть в другие помещения, но ниоткуда нельзя взглянуть на пресловутый черный океан, только стеклянные пузыри показывают неизменно черное небо с обычными созвездиями. Порой звезды вращаются, словно он перепил вина. Когда никого из машинок нет поблизости, Одиссей колотит по стенам и окнам, разбивая в кровь тяжелые, загрубелые в боях кулаки, но ни на железе, ни на стекле не остается следа. Ничто не ломается. Ничто не открывается по его воле.

Некоторые комнаты ему доступны, многие заперты, а некоторые – например, так называемый мостик, который ему показали в первый день заточения в этом Аиде прямых углов, – охраняют черные шипастые игрушки под названием роквеки или боевеки Пояса. Одиссей видел их в те месяцы, когда они помогали защищать Илион и ахейский лагерь от ярости богов, и знает, что у них нет чести. Это просто машины, применяющие другие машины против машин. Беда в том, что они гораздо больше и тяжелее Одиссея, снабжены встроенным оружием и непробиваемыми панцирями, а у него отняли и меч, и доспехи. Если больше ничто не поможет, он попытается отнять оружие у кого-нибудь из боевеков, но лишь когда исчерпает другие средства. Владеть оружием – мастерство, коему следует учиться и в коем следует упражняться, – эту истину Одиссей, сын Лаэрта, усвоил еще в раннем детстве. И он не знает, как управляться с тяжелым, незаостренным, тупоносым оружием роквеков.

В помещении, где громко ревут машины и ездят вверх-вниз огромные цилиндры, ахеец беседует с чудищем, похожим на гигантского металлического краба. Каким-то образом Одиссей понимает, что существо слепо, но прекрасно находит дорогу без помощи глаз. Герой встречал на своем веку немало храбрых мужей, утративших зрение, посещал немало слепых гадателей и оракулов, наделенных взамен даром предвидения.

– Я хочу обратно под стены Трои, – говорит он. – Чудовище, сейчас же верни меня туда.

Краб рокочет. Он изъясняется на языке Одиссея, на языке цивилизованных людей, но так отвратительно, что слова звучат как грохот прибоя о камни – или как стук огромных поршней наверху, – а не как человеческая речь.

– Впереди… у меня… у нас… долгое странствие… о благородный… Одиссей, достопочтенный сын Лаэрта. Когда оно скончается… порешится… кончится… мы надеемся отвернуть… возвратить тебя… к Пенелопе и Телемаху.

«Как смеет эта одушевленная железяка коснуться имен моей жены и ребенка своим невидимым языком», – думает Одиссей. Будь у него хоть самый тупой меч, хоть самая простая дубина, он разбил бы ненавистную тварь на куски, раскроил бы ей панцирь и вырвал этот язык.

Одиссей уходит от чудовищного краба и отправляется на поиски стеклянного пузыря, в котором видны звезды.

На сей раз они неподвижны. И не мерцают. Одиссей кладет загрубелые ладони на холодное стекло:

– Афина, богиня… пою великую, бессмертную Афину[29], голубоокую, божественную деву, богиню мудрости, богиню грозных сил, необоримую защитницу градов… услышь мою мольбу.

Эгидоносная, всемощна Тритогена, которую родил сам Дий многосоветный, покрытая златой, сияющей броней… услышь мою мольбу.

Оцепенение объяло всех богов… когда из Зевсовой главы священной… исторглась, копием великим потрясая, во основаниях вострепетал Олимп, под крепостью ея… услышь мою мольбу.

О громовержцева эгидоносна дщерь… о мудрость воплощенна, слух ко мне склони благоприятный… услышь мою мольбу.

Одиссей открывает серые глаза, но видит лишь немигающие звезды да собственное отражение.

Третий день полета от Фобоса и Марса.

Далекий наблюдатель – скажем, некто, глядящий на «Королеву Маб» в мощный оптический телескоп с орбитального земного кольца, – увидел бы копейный наконечник, составленный из опутанных решетками сфер, овалов, резервуаров, ярко раскрашенных прямоугольников, многораструбовых реактивных двигателей, соединенных по четыре, и массы черных бакикарбоновых шестиугольников, – все это нанизано на стержень из цилиндрических жилых отсеков и балансирует на колонне из атомных вспышек растущей яркости.

Манмут идет в лазарет навестить Хокенберри. Человек быстро выздоравливает, отчасти благодаря процессу Грвского, заполнившему послеоперационную палату на десять коек запахом грозы. Манмут принес цветы из обширной оранжереи «Королевы Маб»: по сведениям из банков его памяти, так полагалось делать в дорубиконовом двадцать первом веке, откуда родом Хокенберри – или хотя бы его ДНК. При виде букета схолиаст смеется и говорит, что, насколько он помнит, ему еще никогда не дарили цветов. Однако он добавляет, что его память о прошлой жизни на Земле – его настоящей жизни университетского ученого, а не схолиаста богов – далеко не полна.

– Большая удача, что ты квитировался на «Королеву Маб», – говорит Манмут. – Больше нигде не нашлось бы анатомических познаний и хирургических навыков, чтобы тебя вылечить.

– Или паукообразного моравека-хирурга, – подхватывает Хокенберри. – Мог ли я знать, знакомясь с Ретроградом Синопессеном, что через двадцать четыре часа он спасет меня от смерти? Чего только не случается!

Манмут не находится с ответом. Через минуту он говорит:

– Знаю, ты беседовал с Астигом/Че о том, что с тобой произошло. Ты не против обсудить это еще раз?

– Конечно.

– Ты сказал, что тебя зарезала Елена?

– Да.

– Только чтобы ее муж – Менелай – не узнал о ее предательстве после того, как ты квант-телепортировал его обратно в ахейский лагерь?

– Думаю, да.

Хотя Манмут и не большой знаток выражений человеческих лиц, даже он понимает, что Хокенберри огорчен.

– Но ты говорил Астигу/Че, что вы с Еленой были близки… были когда-то любовниками.

– Да.

– Прошу простить мое невежество в подобных вопросах, доктор Хокенберри, но мне представляется, что Елена Прекрасная – очень дурная особа.

Несмотря на кислый вид, Хокенберри улыбается и пожимает плечами:

– Она продукт своей эпохи, Манмут, ее характер складывался в суровое время, и ее мотивов мне не понять. Когда я рассказывал студентам про «Илиаду», я всегда подчеркивал, что любые попытки превратить рассказанную Гомером историю во что-то приемлемое для современного взгляда обречены на провал. Эти персонажи… этилюди, хотя и абсолютно человечные, жили в самом начале нашей так называемой цивилизованной эры, за тысячелетия до зарождения современных гуманистических ценностей. Нам так же трудно понять действия и побуждения Елены, как, например, почти полную безжалостность Ахиллеса или бесконечную хитрость Одиссея.

Манмут кивает:

– Ты знаешь, что Одиссей на корабле? Он тебя навещал?

– Нет, мы еще не виделись. Но первичный интегратор Астиг/Че сказал, он на борту. Вообще-то, я боюсь, что Одиссей меня убьет.

– Убьет? – потрясенно переспрашивает Манмут.

– Если помнишь, я по твоей просьбе помог его похитить. Убедил Одиссея, что у тебя для него послание от Пенелопы, соловьем разливался про ствол оливы – часть его кровати на родной Итаке. А когда я подвел его к шершню… бац! Меп Аху оглоушил его и загрузил на борт. Я бы на месте Одиссея затаил обиду против некоего Томаса Хокенберри.

«Оглоушил», – повторяет про себя моравек, радуясь новому английскому слову. Роется в банках памяти, обнаруживает, к своему удивлению, что это не непристойность, – и записывает для дальнейшего использования.

– Извини, что я поставил тебя в опасное положение.

Манмут думает сказать, что в неразберихе при закрытии Дыры Орфу передал ему приказ первичных интеграторов доставить Одиссея на корабль, но вовремя спохватывается. Доктор филологических наук Томас Хокенберри родился в эпоху, когда отговорка «я только исполнял приказы» вышла из моды раз и навсегда.

– Я поговорю с Одиссеем… – начинает Манмут.

Хокенберри мотает головой и снова улыбается:

– Я сам с ним рано или поздно поговорю. А пока Астиг/Че приставил ко мне охранника-роквека.

– А я-то думал, зачем моравек Пояса торчит у дверей палаты, – замечает Манмут.

Хокенберри касается золотого медальона, блестящего в открытом вороте больничной пижамы:

– Если совсем прижмет, я просто квитируюсь прочь.

– Куда? – спрашивает Манмут. – Олимп – зона боевых действий, Илион, возможно, уже пылает.

Хокенберри перестает улыбаться:

– Ага. Есть такое дело. Я всегда могу поискать своего товарища Найтенгельзера там, где оставил, – в Индиане примерно тысячного года до нашей эры.

– В Индиане… – тихо повторяет Манмут. – На какой Земле?

Хокенберри трет грудь в том месте, откуда меньше трех суток назад Ретроград Синопессен извлек его сердце.

– На какой Земле? Странно звучит, согласись.

– Да, – говорит Манмут, – но я подозреваю, нам всем нужно учиться думать по-новому. Твой друг Найтенгельзер остался на Земле, с которой ты квитировался. Мы можем называть ее Землей Илиона. Этот корабль летит к Земле, где прошло три тысячи лет с тех пор, как ты впервые жил и… мм…

– Умер, – заканчивает Хокенберри. – Не волнуйся, я свыкся с этой идеей. Уже принимаю спокойно… ну, почти.

– Удивительно, что ты сумел отчетливо вообразить машинное отделение «Королевы Маб» после того, как получил удар кинжалом, – замечает моравек. – Сюда ты попал без чувств, так что, видимо, активировал медальон, уже теряя сознание.

Хокенберри мотает головой:

– Не помню, чтобы я поворачивал медальон или что-нибудь воображал.

– Что последнее вы помните, доктор Хокенберри?

– Женщина стояла надо мной с выражением ужаса на лице, – отвечает человек. – Высокая, бледная, с темными волосами.

– Елена?

Хокенберри снова мотает головой:

– Она уже ушла к тому времени. Нет, эта женщина просто… возникла там.

– Одна из троянок?

– Нет. На ней была… странная одежда. Что-то вроде блузы и юбки… Больше похоже на женский наряд моего времени, чем на все, что я видел в Илионе и на Олимпе за последние десять лет. Но все-таки не моей эпохи… – Он растерянно умолкает.

– Это не могла быть галлюцинация? – спрашивает Манмут.

Он не добавляет очевидное: что клинок задел сердце, кровь брызнула из груди, а значит, отхлынула от мозга.

– Могла… но это была не галлюцинация. Однако, глядя на женщину и видя, что она на меня смотрит, я испытал очень странное чувство.

– Да?

– Не знаю, как описать. – Хокенберри морщит лоб. – Уверенность, что мы скоро снова встретимся где-то еще. Где-то очень далеко от Трои.

Манмут обдумывает услышанное. Некоторое время оба – человек и моравек – сидят и спокойно молчат. Удары больших поршней – грохот, отдающийся по всему кораблю каждые полминуты, за которым следуют полуслышные-полуощущаемые вздохи и шипение цилиндров, – стали привычным фоновым шумом, как слабый шорох вентиляции.

– Манмут… – говорит Хокенберри, касаясь груди в разрезе пижамы. – Знаешь, почему я не хотел лететь с вами на Землю?

Манмут мотает головой. Он знает, что Хокенберри видит собственное отражение на черной полированной зрительной панели в передней части его красной металлической головы.

– Я достаточно понял про этот корабль – эту «Королеву Маб» – и догадался, зачем она летит на Землю.

– Первичные интеграторы назвали тебе истинную цель. Разве нет?

Хокенберри улыбается:

– Нет. Конечно, я услышал от них часть правды, но далеко не все. Если уж вам понадобилось лететь на Землю, ни к чему было строить такую чудовищную махину. У вас уже есть шестьдесят пять военных космических кораблей, которые кружат по марсианской орбите или снуют между Марсом и Поясом астероидов.

– Шестьдесят пять? – переспрашивает Манмут. Он знал, что в космосе есть корабли – от маленьких, чуть больше челноков-шершней, до огромных, способных долететь до Юпитера с тяжелым грузом, – но не подозревал, что их так много. – Откуда вы знаете, что их шестьдесят пять, доктор Хокенберри?

– Центурион-лидер Меп Аху сказал мне, когда мы еще были на Марсе и на Земле Илиона. Я спрашивал о двигателях, он отвечал неопределенно – все-таки он воин, а не специалист по космотехнике, – но у меня создалось впечатление, что у тех, других кораблей двигатели термоядерные или ионные. Посовременнее атомных бомбочек в банках.

– Да, – говорит Манмут.

Он тоже не слишком разбирается в космическом транспорте: корабль, доставивший их с Орфу на Марс, был снабжен солнечными парусами и одноразовыми термоядерными двигателями, а через Солнечную систему его запустили при помощи двухтриллионноваттного требуше ускорительных ножниц Юпитера. Однако даже он, простой подводник с Европы, понимает: «Королева Маб» примитивна и чересчур велика для заявленной миссии. Он догадывается, куда клонит Хокенберри, но не уверен, что хочет это услышать.

– Каждые тридцать секунд – по одной атомной бомбе, – тихо продолжает человек. – За кораблем величиной с Эмпайр-стейт-билдинг, как подчеркивали Орфу и первичные интеграторы. Мало того, у «Маб» нет стелс-покрытия, хотя оно есть даже у шершней. Итак, что мы имеем? Громадную штуковину с ярким… как вы это называете?.. альбедо… и хвостом из атомных вспышек, который к тому времени, как вы достигнете земной орбиты, будет виден с Земли даже днем… черт, может, его уже и сейчас видно невооруженным глазом.

– И отсюда ты делаешь вывод… – говорит Манмут; он транслирует весь разговор Орфу, но тот пока отмалчивается.

– Отсюда я делаю вывод, что настоящая цель этой миссии – как можно раньше засветиться, – отвечает Хокенберри. – Выглядеть как можно более угрожающе и напроситься на ответный удар неизвестных сил на Земле или ее орбите – тех самых сил, которые, по вашим словам, мухлюют с квантовой тканью Вселенной. Вы пытаетесь вызвать огонь на себя.

– Разве? – Не успев договорить, моравек осознает, что доктор Томас Хокенберри прав… и что сам он, Манмут с Европы, подозревал нечто подобное с начала полета, однако не решался взглянуть фактам в лицо.

– Да, – говорит Хокенберри. – Я предполагаю, что корабль напичкан записывающей аппаратурой и, когда неведомые силы разнесут его на атомы, подробная информация о характере взрыва и природе супероружия будет мгновенно передана на Марс, или на Пояс астероидов, или на Юпитер, или куда там еще. Знаешь, что мне напоминает «Королева Маб»? Троянского коня, которого греки не додумались построить на Земле Илиона и могут уже не построить, поскольку я изменил ход событий, а Одиссея вы умыкнули на этот корабль. Только вы уверены… или почти уверены, что вашего Троянского коня сожгут. Вместе со всеми нами.

Орфу, это правда? – взывает Манмут по фокусированному лучу.

Да, друг мой, но не вся, звучит мрачный ответ.

Человеку Манмут говорит:

– Не со всеми нами, доктор Хокенберри. У тебя по-прежнему есть твой квит-медальон. Ты можешь покинуть судно в любое время.

Хокенберри перестает тереть грудь – шрам виден как тонкая линия, бледная, но исчезающая там, где молекулярный клей залечивает разрез, – и касается тяжелого квит-медальона:

– Да. Могу покинуть, когда захочу.

32

Даэман отобрал девять обитателей Ардиса (пятерых мужчин и четырех женщин), чтобы факсировать во все триста известных факс-порталов, проверить, не побывал ли там Сетебос, и, если не побывал, предупредить жителей об опасности. Однако он решил дождаться возвращения Хармана, Ханны и Петира на соньере. Харман обещал Аде прилететь к ланчу или чуть позже.

Соньер не вернулся ни к назначенному сроку, ни часом позже.

Даэман ждал. Он чувствовал общее беспокойство (разведка и дровосеки заметили передвижение войниксов в лесах на востоке, юге и севере от Ардиса, словно те готовились к серьезной атаке) и не хотел забирать десять человек, включая себя, пока не вернулись еще трое.

Наступил вечер, а их все не было. Дозорные на сторожевых башнях то и дело поглядывали на низкие серые облака в надежде увидеть летящий соньер.

Даэман понимал, что медлить нельзя и Харман был прав: провести разведку и предупредить другие поселения нужно безотлагательно, – однако подождал еще час. Потом два. Вопреки здравому смыслу он не хотел бросать Аду до возвращения Хармана и соньера. Если что-нибудь случится с Харманом, Ада будет сломлена, но община в Ардисе может выжить. Без соньера они, вероятно, не переживут следующей атаки войниксов.

Ада весь день занималась делами и лишь изредка выходила постоять у литейного купола и поглядеть в небо. Даэман, Том, Сирис, Лоэс и еще несколько человек стояли поблизости, но не заговаривали с ней. Тучи набрякли, потемнели, опять повалил снег. Короткий зимний вечер все больше походил на кошмарные сумерки.

– Ладно, пора на кухню, – сказала наконец Ада, плотнее кутаясь в шаль.

Даэман и остальные смотрели ей вслед. Потом Даэман тоже отправился в дом, поднялся на третий этаж, в свою комнатушку под крышей, порылся в комоде и вытащил то, что искал, – зеленый термоскин и осмотическую маску, полученные от Сейви десять с лишним месяцев назад.

После возвращения с орбитального острова костюм был в дырах от когтей и зубов Калибана, залит кровью и заляпан грязью при жесткой посадке соньера, однако чистка удалила пятна, а ткань постаралась срастить разрывы. Ей это почти удалось. Местами зеленый термоизоляционный материал истончился до прозрачности, обнажив серебристый молекулярный слой, однако герметичность почти не пострадала: Даэман для проверки факсировал в заброшенный узел на высоте четырнадцати тысяч футов над уровнем моря, на безлюдной, продуваемой ветрами ледяной вершине Пайкспик[30]. Термоскин исправно сохранял тепло, осмотическая маска позволяла спокойно дышать в разреженной атмосфере.

Уложив невесомый костюм в рюкзак вместе с арбалетными стрелами и запасом воды, Даэман спустился по лестнице – собирать ожидавшую сигнала команду.

Тут снаружи донесся крик, и Даэман выбежал наружу одновременно с Адой и половиной обитателей дома.

Соньер был виден в миле от Ардис-холла. Он довольно плавно вылетел из туч на юго-западе, пошел по дуге на посадку, потом вдруг закачался, нырнул, выровнялся, опять задергался и спикировал на южную лужайку. В последний миг он взял чуть выше, но все же задел верхушку частокола (трое дозорных едва успели спрыгнуть на землю), ударился о мерзлую почву, подскочил на тридцать футов, снова ударился, пропахал носом землю, взметая мерзлые комья, и наконец замер, оставив за собой неглубокую борозду.

Ада первой бросилась к машине, Даэман очутился на месте несколькими секундами позже.

В соньере они увидели одного Петира. Оглушенный и истекающий кровью молодой человек лежал в центральной передней нише. Остальные пять пассажирских мест были забиты… оружием. Даэман узнал дротиковые винтовки, похожие на те, что привез Одиссей, но бо́льшая часть оружия была ему незнакома.

Петиру помогли выбраться из соньера. Ада оторвала от своей блузы полосу ткани и приложила к кровоточащему лбу юноши.

– Это я головой ударился, когда силовое поле исчезло… – объяснил Петир. – По глупости. Надо было дать машине приземлиться самой… Когда она вышла из облаков и отключился автопилот… я сказал «ручной режим»… Думал, умею водить соньер… Ан нет…

– Тсс, – сказала Ада, помогая Тому, Сирис и другим вести шатающегося Петира в усадьбу. – Все расскажешь дома. Караульные… возвращайтесь на посты, пожалуйста. И остальные тоже, у вас у всех есть свои дела. Лоэс, попроси мужчин, занесите оружие и боеприпасы в дом. Посмотрите в грузовом отделении соньера, там наверняка есть еще. Сложите все в главном зале. Спасибо за помощь.

К тому времени, как Том и Сирис принесли в гостиную бинты и обеззараживающие средства, Петир уже рассказывал свою историю по крайней мере трем десяткам слушателей.

Он описал осажденные войниксами Золотые Ворота и знакомство со странным существом по имени Ариэль.

– …Потом в пузыре потемнело на несколько минут, а когда стекло вновь стало прозрачным и солнце пробилось внутрь, Харман исчез.

–Куда исчез, Петир? – твердым голосом спросила Ада.

– Неизвестно. Мы с Ханной три часа прочесывали весь комплекс, наткнулись на склад оружия в музейном пузыре, где раньше никогда не бывали, но Хармана не нашли.

– А где Ханна? – вмешался Даэман.

– Осталась там. – Петир приподнял перевязанную голову. – Мы знали, что надо как можно скорее доставить в Ардис оружие и соньер. Ариэль перепрограммировал… или перепрограммировала машину так, чтобы та на обратном пути летела медленнее, – полет длился часа четыре. И еще он… она сказала, что Одиссей, если машина спасет ему жизнь, выйдет из колыбели через трое суток, и Ханна решила подождать, когда станет известно… выкарабкался он или нет. Кроме того, там еще уйма оружия, за ним придется снова лететь на соньере – тогда заберем и ее. Так она сказала.

– А войниксы вот-вот пробьются в пузыри? – спросил Лоэс.

Петир мотнул головой и тут же поморщился от боли.

– Не похоже на то. С бакигласа они соскальзывают, а входов и выходов там нет, если не считать полупроницаемой мембраны, но она сомкнулась, едва я вылетел из гаража.

Даэман кивнул. Он помнил и лишенный трения купол над вездеходом, в котором они с Сейви путешествовали по Средиземному бассейну, и полупроницаемые мембранные входы на орбитальном острове Просперо.

– На крайний случай у Ханны полсотни дротиковых винтовок, – мрачно усмехнулся Петир. – Мы натаскали их из музея в сундуках и на одеялах. Она сможет перебить много войниксов, если те к ней сунутся. Плюс комната, где стоит колыбель Одиссея, вроде как потайная.

– Мы ведь не отправим соньер обратно прямо сегодня? – спросила женщина по имени Салас. – Я хочу сказать… – Она покосилась на окна, за которыми сгущались сумерки.

– Нет-нет, сегодня не отправим, – сказала Ада. – Спасибо тебе, Петир. Иди в лазарет, отдохни. Мы вернем соньер на крышу и составим опись оружия и боеприпасов, которые ты привез. Возможно, ты спас Ардис.

Все разошлись по своим делам. Даже на дальней лужайке стоял гул взволнованных разговоров. Лоэс и другие, кто уже имел дело с дротиковыми винтовками, испытали новое оружие – все проверенные винтовки работали, – после чего устроили на задворках Ардис-холла учебный полигон для начинающих стрелков. Даэман осмотрел соньер. После реактивации управляющей системы аппарат ожил, загудел и вновь повис над землей на высоте трех футов. Грузовые отделения сзади и с боков – те, куда Одиссей складывал копья, отправляясь охотится на Ужасных птиц, – и впрямь оказались набиты оружием.

Уже поздно вечером, когда гасли зимние сумерки, Даэман отправился проведать Аду. Она стояла у пылающей плавильной печи. Он открыл было рот, однако так и не нашел подходящих слов.

– Тебе пора, – сказала Ада. – Удачи.

Она поцеловала его в щеку и подтолкнула к дому.

В последнем свете снежного вечера Даэман и девять человек из его группы сложили в рюкзаки запас арбалетных стрел, печенье, сыр и бутыли с водой (поначалу думали взять новые винтовки, но потом ограничились привычными арбалетами и ножами) и быстро прошли милю с четвертью от ардисского частокола до факс-павильона. Время от времени они переходили на бег. В лесу мелькали подозрительные тени, хотя на открытых участках войниксы еще не появлялись. Птицы отчего-то смолкли, не слышно было даже хлопанья крыльев. Настороженные караульные у павильона поначалу обрадовались гостям, приняв их за пришедшую раньше времени смену, и огорчились, узнав, что те собрались куда-то факсировать. За последние сутки никто не факсировал в Ардис или из него, зато дозорные приметили войниксов, десятками уходящих на запад. Люди понимали, что в случае серьезного нападения не смогут защитить павильон, поэтому хотели вернуться в Ардис до темноты. Даэман объяснил, что смена может из-за войниксов не поспеть засветло, но в ближайшие часы кто-нибудь слетает сюда на соньере. Если войниксы нападут и караульные смогут отправить в Ардис гонца, соньер доставит подкрепление – по пять человек за один перелет.

Потом Даэман последний раз объяснил своей команде задачу. Рамис, Каман, Дорман, Кауль, Эдида, Кара, Симан, Око и Элла получили каждый по тридцать кодов – просто в порядке номеров, поскольку в мире факсов расстояния ни на что не влияли. Даэман напомнил, что каждый должен до возвращения посетить все тридцать мест. Увидев признаки голубого льда или многорукого Сетебоса, надо отметить это в списке, рассмотреть что удастся из павильона и уносить ноги. Воевать не их дело. Если поселение выглядит как обычно, нужно предупредить жителей об опасности и немедленно факсировать дальше. Даэман рассчитывал, что даже с задержкой на передачу сообщения помощники уложатся в двенадцать часов. Некоторые узлы малонаселены – от силы несколько домов вокруг павильона, – и предупредить жителей можно будет быстро. Если люди оттуда бежали, времени уйдет и того меньше. Если кто-нибудь из посланцев не вернется в течение суток, он будет считаться пропавшим без вести и его список узлов передадут другому. Возвращаться, не посетив тридцать факс-узлов, можно лишь в случае серьезной травмы или если посланец узнал что-то действительно важное для выживания всех в Ардисе.

Темнело. Симан с тревогой поглядывал на окрестные холмы и луга. Хотя он не промолвил ни слова, Даэман без труда читал его мысли: «Каковы шансы преодолеть милю с четвертью в темноте, когда вокруг так и снуют войниксы?»

Даэман подозвал караульных к общему кругу и разъяснил их задачу: если кто-нибудь вернется с важными новостями, а соньер будет недоступен, пятнадцать из двадцати охранников должны сопроводить посланца в Ардис-холл. Ни при каких обстоятельствах не следует оставлять павильон без защиты.

– Вопросы есть? – Он в полутьме обвел глазами бледные овалы обращенных к нему лиц; вопросов не последовало. – Тогда факсируем в порядке увеличения кодов.

Даэман не стал желать им удачи, чтобы не терять время. Один за другим они набирали на пульте колонны верхнюю строчку списка и пропадали из виду. Себе Даэман оставил последние тридцать кодов – главным образом потому, что среди них был Парижский Кратер и несколько узлов, куда он уже наведывался. Однако набрал он не код из списка, а номер необитаемого тропического острова.

Очутившись на месте, Даэман сощурился от яркого света. Вода в лагуне была голубая, за рифами – синяя. На западе громоздились облака, про которые он знал теперь, что они называются «слоисто-кучевые», утреннее солнце озаряло их верхушки.

Даэман, оглядевшись по сторонам, убедился, что он один, скинул одежду и натянул термоскин. Капюшон он поднимать не стал, а маску повесил на шею на тонком ремешке. Поверх костюма Даэман снова надел брюки, рубашку и ботинки, а нижнее белье спрятал в рюкзак.

Затем перебрал все остальное, что захватил из Ардиса. Нарезанные полоски желтой ткани. Примитивные молотки с загнутыми клювами, выкованные по его просьбе Реманом (после Ханны тот был самым искусным ардисским кузнецом). Моток веревки. Запасные арбалетные стрелы.

Даэман предпочел бы сразу вернуться в Парижский Кратер, но там была глубокая ночь, а для задуманного требовалось дневное время. До рассвета в Парижском Кратере оставалось еще семь часов, и Даэман рассчитывал за это время наведаться в бо́льшую часть оставшихся узлов из списка. Некоторые он успел посетить после бегства из Парижского Кратера: Киев, Беллинбад, Уланбат, Чом, Дрид, Поместье Ломана, Фуего, Кейптаунскую Башню, Деви, Мантую и Сэтл-Хейтс. Из них только Чом и Уланбат находились во власти голубого льда, и Даэман надеялся, что так оно и осталось. Даже если на то, чтобы предупредить людей в остальных пунктах списка, уйдет полных двенадцать часов, в Парижском Кратере, куда он собирался факсировать в последнюю очередь, будет еще светло.

И там Даэман планировал осуществить свой замысел.

Он надел тяжелый рюкзак, поднял арбалет, вернулся к павильону и, мысленно попрощавшись с тропическим ветерком и шелестом пальмовых листьев, ввел первый код из списка.

33

Более тридцати лиг – почти девять миль – одолел Ахиллес вверх по склону Олимпа с мертвым, но идеально сохранившимся телом Пентесилеи на плечах и готов был тащить свою ношу еще пятьдесят, или сто, или тысячу лиг, если потребуется. Вот только здесь, на высоте примерно шестьдесят тысяч футов, тепло и воздух внезапно кончаются.

Три дня и три ночи, позволяя себе лишь короткие передышки да сон урывками, сын Пелея и богини Фетиды, внук Эака, взбирался по стеклянному туннелю хрустального эскалатора на Олимп. В первые же дни войны между богами и объединенными силами Гектора/Ахиллеса нижняя часть эскалатора была разрушена, но выше сохранились и атмосфера, и нагревательные элементы. Вплоть до отметки в шестьдесят тысяч футов. До этой точки. До сих пор.

Здесь не то зигзаг молнии, не то плазменный луч полностью перерезал трубу, оставив зияющий прогал длиною в четверть мили, если не больше. Хрустальный эскалатор на красном вулканическом склоне похож на разрубленную тяпкой змею. Ахиллес протискивается сквозь силовое поле в открытом конце туннеля и пересекает опустошенную полосу, неся свое оружие, щит и тело Пентесилеи – труп амазонки, окропленный консервирующей амброзией Паллады Афины и бережно завернутый в некогда белую простыню из его собственного шатра. К тому времени, как он добирается до другой стороны, его легкие готовы разорваться, в глазах резь, из ушей от низкого давления сочится кровь, мороз обжигает кожу. И тут он видит, что туннель разбит на мили вверх. На месте лестницы – мешанина осколков стекла и покореженного металла, которой не видно конца. Ледяная безвоздушная труба не укрывает даже от неистово ревущего ветра.

Хрипя и ругаясь, Ахиллес возвращается по открытому склону, протискивается сквозь гудящее поле в хрустальную трубу и, бережно положив обернутую ношу, валится на металлические ступени. Кожа потрескалась от мороза и саднит. «Почему так холодно в такой близи от солнца?» – недоумевает он. Быстроногий Ахиллес уверен, что взобрался выше самого Икара, а ведь солнечные лучи растопили воск на крыльях мальчика, мечтавшего стать птицей. Разве нет? Однако вершины гор в земле Хирона, в краю кентавров, где прошло детство Ахиллеса, были таким же стылыми и бесприютными; чем выше, тем разреженнее становился воздух. Ахиллес понимает, что от Олимпа он ждал чего-то другого.

Он достает из-под плаща бурдючок и выжимает на запекшиеся губы последние капли вина. Остатки сыра и хлеба Ахиллес съел десять часов назад, полагая, что вершина близка. Однако у Олимпа как будто нет вершины.

Кажется, миновали месяцы с того утра, когда три дня назад он тронулся в путь, – с того утра, когда он убил Пентесилею, когда Дыра закрылась, отрезав его от Трои, ахейцев и верных мирмидонцев. Не то чтобы исчезновение Дыры волновало Ахиллеса – он не намерен возвращаться, пока Пентесилея не оживет и не станет его женой. Однако он не готовился к этому путешествию. Тремя днями ранее, покидая свой шатер у подножия Олимпа, Ахиллес рассчитывал вернуться через несколько часов и потому захватил лишь жалкие крохи съестного. В то утро мнилось, будто его сила беспредельна, как и его гнев.

Теперь Ахиллес не знает, достанет ли ему сил спуститься обратно по металлической лестнице длиною тридцать лиг.

Может, и хватит, если бросить мертвую женщину.

Однако Ахиллес знает, что не бросит тело. Не сможет. Как там выразилась Афина? «От этих Афродитиных чар избавления нет. Феромоны вынесли приговор, и он окончателен. Ты будешь любить только Пентесилею, живую или мертвую».

Ахиллес, сын Пелея, понятия не имеет о феромонах, зато понимает неотвратимость проклятия Афродиты. Любовь к женщине, которую он так безжалостно убил, грызет его изнутри сильнее голодных болей в животе. Назад пути нет. Афина говорила о целебных баках на вершине Олимпа, тайне богов, источнике их телесного восстановления и бессмертия, тропинке, что ведет в обход «ограды зубов», разделяющей свет и тьму. Целебные баки. Туда он положит Пентесилею. И когда она снова задышит, то станет его женой. Даже Судьбы не помешают ему исполнить задуманное.

Правда, сейчас его сильные загорелые руки дрожат от усталости; Ахиллес наклоняется и кладет их на колени выше поножей. Потом глядит сквозь прозрачные своды туннеля и – впервые за трое суток – по-настоящему осознает увиденное.

Близится закат, и тень Олимпа накрыла багровый пейзаж далеко внизу. Дыра исчезла, нет больше лагерных костров на красной равнине. Извивы эскалатора тянутся на тридцать лиг вниз; стекло блестит на фоне погруженного в сумрак склона. Дальше тень ложится на линию берега, на холмы и даже на море, чьи теплые волны лениво накатывают на песок. Это на севере, а на востоке перед Ахиллесом высятся, пронзая низкую пелену закатных облаков, еще три белоснежных пика. Край земли закругляется. Ахиллес удивлен: все знают, что мир либо плоский, либо похож на блюдце и края его загибаются вверх, а не вниз, как тут. Очевидно, что Олимп не в Греции, но это Ахиллес усвоил еще много месяцев назад. Мир с красной почвой и немыслимо высокой горой под голубым небом – истинная обитель богов, а значит, здешний горизонт может закругляться вниз и вообще вытворять все, что ему вздумается.

Ахиллес поворачивается глянуть вверх, и тут на склон квитируется бог.

Маленький такой божок по меркам Олимпа, чуть ли не карлик – ростом всего шесть футов, бородатый, уродливый и (как замечает Ахиллес, когда бог обходит эскалатор, оценивая повреждения) калека, почти горбун. Ахиллес не хуже любого аргивского героя знает олимпийский пантеон; он тут же узнает Гефеста, бога огня и главного ремесленника богов.

Похоже, осмотр почти закончен. Гефест стоит на пронизывающем ветру посреди открытого склона, почесывает бороду и что-то бормочет себе под нос, спиной к человеку, которого, как и его ношу, судя по всему, не заметил.

Не дожидаясь, когда бог обернется, Ахиллес разгоняется, пробивает защитное поле, хватает бога огня и применяет серию своих излюбленных приемов: для начала обнимает Гефеста за дебелую талию (этот знаменитый захват принес Ахиллесу бесчисленные награды на борцовских состязаниях), переворачивает вверх ногами и швыряет головой о красную скалу. Бог изрыгает проклятие и пытается вскочить. Ахиллес хватает гнома-олимпийца за крепкую руку и бросает через плечо с полным переворотом (прием называется «летящая кобылица»), так что тот падает спиной на камни.

Гефест ревет и разражается по-настоящему черной бранью.

Зная, что сейчас бог телепортируется прочь, Ахиллес кидается на грузного коротышку, сжимает того ногами, так что хрустят бессмертные ребра, левой рукой придавливает его шею, а правой тянет из-за пояса короткий богоубийственный кинжал и приставляет лезвие к горлу противника.

– Если улетишь, я улечу с тобой и прирежу тебя одновременно, – шипит Ахиллес в волосатое ухо искусника.

– Хрена ты… убьешь… бога… – хрипит Гефест, пытаясь короткими заскорузлыми пальцами оттолкнуть Ахиллесову руку от своего горла.

Вместо ответа ахеец проводит клинком Афины по бессмертной шее. Порез хотя и длинный, чуть более трех дюймов, но неглубокий. На косматую бороду брызжет золотой ихор. Одновременно Ахиллес еще сильнее сжимает ноги, и ребра хрустят ощутимее.

Бог пропускает через себя электрический разряд. Ахиллес морщится, но хватку не ослабляет. Бог прилагает сверхчеловеческие усилия, чтобы освободиться; Ахиллес, проявляя еще более сверхчеловеческую мощь, крепче сжимает его ногами, упирая кинжал в самый подбородок красномордого бога.

Гефест мычит, рычит и наконец обмякает.

– Ладно… хватит, – выдыхает он. – Ты выиграл эту битву, Пелид.

– Дай слово, что не исчезнешь.

– Даю… слово, – хрипит Гефест.

Ахиллес сильнее сжимает ноги, Гефест стонет.

– И помни, – рычит Ахиллес, – нарушишь обещание – убью.

Он откатывается в сторону, понимая, что в таком разреженном воздухе потеряет сознание в ближайшие секунды. Схватив бессмертного за тунику и спутанные космы, Ахиллес тащит его через силовое поле в теплую и пригодную для дыхания атмосферу хрустального туннеля.

Там он бросает бога на металлическую лестницу и снова сжимает ногами. Ахиллес насмотрелся на Хокенберри и самих богов, поэтому знает: квитируясь прочь, они уносят за собой того, с кем находятся в телесном контакте.

Тяжело сопя и постанывая, Гефест косится на завернутое тело Пентесилеи:

– Что привело тебя на Олимп, о быстроногий Ахиллес? Постирушку больше негде устроить?

– Заткнись, – выдыхает Ахиллес.

Трехдневный подъем на шестьдесят тысяч футов почти без еды дорого ему обошелся: нечеловеческая сила уходит, словно вода из решета. Еще минута, и он вынужден будет отпустить Гефеста – или убить.

– Откуда у тебя этот кинжал, смертный? – спрашивает истекающий ихором бородатый бог.

– Его мне доверила Паллада Афина.

Ахиллес не видит причин лгать и, в отличие от некоторых – от хитроумного Одиссея, к примеру, – вообще никогда не лжет.

– Афина? – хмыкает Гефест. – Наиболее любезная моему сердцу богиня.

– Да, я наслышан, – говорит Ахиллес.

Он и впрямь слышал, что Гефест много веков домогался девственной богини, тщетно пытаясь ею овладеть, и однажды был настолько близок к желаемому, что Афине пришлось оттолкнуть его член от своих чресл – а чреслами греки стыдливо называли женские половые органы – и распаленный бог кончил на ее бедра. В юности Ахиллес узнал от кентавра Хирона, своего названого отца, немало историй, в которых клок шерстиэрион, которым Афина вытерла с себя Гефестово семя, и пыль, куда оно упало, играли весьма любопытную роль. Как мужчина и величайший воитель на земле, Ахиллес слышал немало сказателей, певших о «брачной росе», херсе или дросос на языке его родного острова, но эти же слова означают новорожденного младенца. Поговаривали, что многие смертные герои – некоторые включали в список Аполлона – родились из окропленной семенем шерсти или горстки праха.

Ахиллес решает не упоминать эти россказни. Силы у него на исходе, надо беречь дыхание.

– Отпусти меня, я буду твоим союзником, – пыхтит Гефест. – Мы и без того с тобой как братья.

– Почему это? – хрипит Ахиллес.

Он уже решил, что не выпустит Гефеста живым, если придется разжать хватку. Вгонит Афинин кинжал через подбородок в череп, насадит мозги на лезвие и выдернет, как рыбу на остроге из ручья.

– Когда вскоре после Великой Перемены меня зашвырнули в море, дочь Океана Эвринома и твоя мать взяли меня к себе, – хрипит бог. – Я бы захлебнулся и утонул, не спаси меня дражайшая Фетида, дочь Нерея. Так что мы почти братья.

Ахиллес молчит.

– Даже не просто братья, – сипит Гефест. – Мы еще и союзники.

Ахиллес не раскрывает рта, чтобы не обнаружить подступающую слабость.

– Да, союзники! – кричит Гефест, чьи ребра ломаются одно за другим, как молодые деревца на морозе. – Моя любезная мать Гера ненавидит бессмертную сучку Афродиту, твою врагиню. Ты говоришь, что моя обожаемая Афина доверила тебе некое поручение, а значит, я хочу одного – всемерно тебе помогать.

– Отведи меня к целебным бакам, – с трудом выговаривает Ахиллес и немного ослабляет хватку.

– К целебным бакам? – Гефест глубоко вздыхает. – Тебя там сразу обнаружат, о сын Пелея и Фетиды. Олимп охвачен хаосом и гражданской войной, потому что Зевс куда-то пропал, но у целебных баков по-прежнему выставлена охрана. Еще даже не стемнело. Лучше стань моим гостем, выпей, поешь, освежись, а под покровом ночи я сам перенесу тебя к бакам, когда поблизости будет только чудовищный Целитель и спящие стражники.

«Еда?» – думает Ахиллес. Сказать по чести, драться ему сейчас и впрямь не с руки, тем паче заставлять кого-то воскрешать Пентесилею, так что подкрепиться действительно не помешает.

– Ладно. – Ахиллес встает с бородатого бога и убирает клинок Афины за пояс. – Перенеси меня в свой чертог на вершине Олимпа. И без выкрутасов, понял?

– Конечно без выкрутасов, – рычит Гефест, ощупывая синяки на животе и переломанные ребра. – Ну и времена настали, никакого почтения к бессмертному! Возьми меня за руку, и квитируемся отсюда.

– Минутку, – говорит Ахиллес и с трудом взваливает на плечо тело Пентесилеи, затем стискивает волосатую руку бога. – Теперь можем отправляться.

34

Войниксы напали чуть позже полуночи.

После ужина, который она помогала готовить, Ада направилась на самую тяжелую работу – укреплять оборону Ардиса. Изис, Пеаэн, Лоэс и Петир – все они знали о ее беременности – отговаривали Аду выходить на снег и холодный ветер, но она все равно пошла и вместе с другими принялась рыть канаву в ста футах от частокола, с внутренней стороны. Это была идея Хармана и Даэмана – наполнить рвы бесценным горючим для ламп и поджечь, если войниксы прорвутся за частокол. Как же Ада жалела, что Хармана и Даэмана сейчас с ними нет!

Земля промерзла, Аде не хватало сил копать, хотя лопата у нее была одна из самых острых; приходилось, утирая слезы досады, ждать, когда Эмма или Греоджи взломают заледенелую почву, чтобы Ада ее сгребла. По счастью, было темно и никто на Аду не смотрел. Если бы ее слезы заметили, она от стыда разревелась бы в голос. Когда пришел Петир (он занимался укреплением первого этажа) и вновь попросил ее вернуться в дом, Ада, не кривя душой, ответила, что ей нравится работать рядом с сотнями других: физический труд и близость такого множества людей отвлекают от мыслей о Хармане. И это была чистая правда.

Часам к десяти вечера рвы докопали – пять футов шириной, меньше двух глубиной – и застелили целлофановыми пакетами, которые на прошлой неделе добыли в Чоме. В передней поставили наготове канистры с драгоценным горючим для ламп – «керосином», как называл его Харман.

– Что будет, когда мы за две-три минуты истратим годовой запас горючего для освещения? – спросила Анна.

– Будем сидеть в темноте, – ответила Ада. – Зато живыми.

Положа руку на сердце, она не очень-то в это верила. Если войниксы прорвутся за внешний периметр, вряд ли их остановит невысокая стена пламени (даже если ров успеют поджечь). Даэман и Харман придумали, как укрепить дверные проемы и закрыть окна первого и второго этажей тяжелыми внутренними ставнями (эта работа шла уже три дня и, по словам Петира, близилась к завершению), но Ада не особо верила и в эту последнюю линию обороны.

Когда канавы дорыли и удвоили караул у частокола, когда назначили, кто будет тащить бочонки к рвам в случае атаки, раздали все новые винтовки и пистолеты (оружие досталось каждому шестому обитателю Ардиса – огромное достижение в сравнении с теми двумя винтовками, что были у них раньше) и Греоджи поднялся на соньере, чтобы осматривать окрестности, – только тогда Ада вошла в дом и предложила Петиру свою помощь.

Тяжелые ставни, выструганные из крепкого дерева и прилаженные к старинным дубовым рамам Ардис-холла, закрывались на железные засовы, недавно выкованные в мастерской Ханны. Выглядело это настолько уродливо, что Ада лишь молча кивнула и тут же отвернулась, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

Она не забыла, как прекрасен и радушен был ее дом еще год назад. Ардис-холл хранил почти двухтысячелетнюю традицию гостеприимства, уюта и утонченной роскоши. Меньше двенадцати месяцев назад они отмечали здесь девяносто девятый день рождения Хармана. Огромный стол под сенью дубов и раскидистого вяза, гирлянды фонариков на деревьях, летающие сервиторы подают еду со всех концов мира, послушные войниксы подвозят одноколки и дрожки, из которых выходят люди в красивой одежде, с изящными прическами… Ада огляделась. В переполненном коридоре толпились десятки людей в грубых рубахах, лампы шипели и потрескивали в полумраке, в каминах горели дрова, но не ради уюта, а чтобы хоть как-то согреть изможденных женщин и мужчин, храпящих на одеялах, которые раскатывали прямо на голом полу, у стены составлены винтовки и арбалеты, везде натоптано, а теперь еще и тяжелые ставни заняли место чудесных маминых штор. Неужели до такого дошло?

Да.

Сейчас в Ардисе и рядом с ним жили четыреста человек. Ада больше не могла назвать его своим домом. Вернее, это был дом для каждого, кто хотел здесь поселиться и оборонять это место.

Петир показал ей бойницы в ставнях, через которые можно стрелять из луков, арбалетов и дротиковых винтовок, если войниксы прорвутся через частокол; кипящие чаны на третьем этаже – их можно поднять лебедками на верхние террасы и поливать войниксов. Харман нашел эту идею в старинной книге. Теперь огромные чаны с водой и маслом булькали на самодельных печах в прежних хозяйских спальнях. Выглядело это отвратительно, но, похоже, могло сработать.

Вошел Греоджи.

– Где соньер? – спросила Ада.

– На платформе для джинкеров. Реман готовится взлететь вместе с лучниками.

– Что-нибудь видел? – спросил Петир.

Разведчики уже не бродили по лесам после захода солнца: войниксы ориентировались в темноте намного лучше людей. Особенно опасны были пасмурные ночи, когда луна и кольца скрывались за тучами. Тогда глазами людям служили полеты на соньере.

– Что там разглядишь впотьмах, да еще сквозь дождь со снегом? – сказал Греоджи. – Но мы бросили в лес несколько факелов. Войниксы повсюду, я никогда еще столько не видел…

– Откуда они толькоберутся? – спросила немолодая женщина по имени Уру, растирая локти, словно от холода. – Они точно не факсируют. Вчера я была в карауле и…

– Не до того сейчас, – перебил Петир. – Что ты еще видел, Греоджи?

– Они все таскают камни с реки, – ответил невысокий рыжеволосый мужчина.

Ада вздрогнула. Пешие патрули еще в полдень заметили войниксов, которые носили тяжелые камни и складывали грудами в лесу. Прежде люди такого не видели, и новое поведение войниксов пугало Аду до тошноты.

– Может, строят что-нибудь? – почти с надеждой спросил Касман. – Стену? Укрытия?

– Нет, просто укладывают рядами и кучами у края леса.

– Наверно, собрались использовать их как снаряды, – тихо сказала Сирис.

Ада подумала о тех годах… да что там, столетиях, когда сильные, но послушные войниксы выполняли все те работы, от которых отказались люди старого образца: пасли, а затем резали для них скот, охраняли поселения от динозавров и других репликантных существ, таскали одноколки и дрожки, словно упряжные животные. Говорили, что за столетия до финального факса, случившегося тысячу четыреста лет назад, войниксы были повсюду, однако не шевелились и никак не проявляли себя, просто стояли безголовыми статуями в металлических панцирях и с кожаными горбами на месте головы. Вплоть до Падения, когда остров Просперо посыпался с неба десятками тысяч метеоритов, никто не видел, чтобы войниксы сделали что-нибудь неожиданное, а уж тем более действовали по собственной воле.

Времена изменились.

– Как защититься от летящих камней? – спросила Ада. У войниксов сильные руки.

Каман, один из первых учеников Одиссея, вышел на середину круга, собравшегося в гостиной на втором этаже:

– Месяц назад я просиглировал книгу о древних осадных приспособлениях еще до Потерянной Эпохи. Там упоминались машины, которые забрасывали валуны на целые мили.

– А чертежи там были? – спросила Ада.

Каман прикусил губу.

– Да, один. Я так и не понял, как эта штука работала.

– Все равно она не для обороны, – сказал Петир.

– Зато мы сможем кидать их камни обратно, – ответила Ада. – Каман, найди, пожалуйста, ту книгу и дай Реману, Эмме, Лоэсу, Каулю и еще кому-нибудь из тех, кто работал с Ханной на куполе…

– Кауля нет, – напомнила Салас, женщина с самой короткой в Ардисе стрижкой. – Он отправился с Даэманом и его группой.

– Ладно, дай ее всем, кто что-то может делать руками, – сказала Ада Каману.

Худощавый бородач кивнул и побежал в библиотеку.

– Так мы будем кидать их камни обратно? – с улыбкой спросил Петир.

Ада пожала плечами. Как бы ей хотелось, чтобы Даэман и девять его товарищей остались здесь. И чтобы Ханна вернулась от Золотых Ворот. А главное, чтобы Харман был дома.

– Ладно, пошли заканчивать работу, – сказал Петир.

Часть людей Греоджи увел вверх по лестнице, на платформу для джинкеров, готовиться к запуску соньера. Прочие отправились ненадолго прикорнуть.

Петир тронул Аду за локоть:

– Тебе надо поспать.

– Я в караул… – начала Ада; в ушах у нее звенело, как будто вернулось лето и затрещали цикады.

Петир мотнул головой и повел Аду в ее комнату.

«В нашу с Харманом комнату», – подумала она.

– Ты еле держишься, Ада. Шутка ли, двадцать часов на ногах. Все, кто трудился днем, давно уже спят. Охрана и так усилена. На сегодня все дела уже переделаны. Тебе необходимо набраться сил. Ты здесь самый важный человек.

Ада сердито вырвала руку:

– Я такая же, как все!

В темных глазах Петира плясали огни фонарей.

– Нет, хочешь ты этого или не хочешь. Ты часть Ардиса. И для многих из нас – живое воплощение этого места. Можешь не соглашаться, но мы по-прежнему у тебя в гостях. Как бы ни обернулось дело, люди ждут твоего решения, и не только потому, что много месяцев Харман был фактически нашим вождем. И к тому же ты единственная беременная в Ардисе.

С этим Ада поспорить не могла. Она позволила отвести себя в спальню.

Ада знала, что ей нужно поспать, если она хочет быть хоть чем-то полезна Ардису или себе, но сон не шел. Она могла только волноваться о надежности укреплений и думать о Хармане. Где он? Жив ли? Вернется ли к ней?

Она уже решила, как только минует нынешняя угроза со стороны войниксов, полететь к Золотым Воротам в Мачу-Пикчу (пусть только кто-нибудь посмеет возразить!) и отыскать своего любимого, своегомужа, во что бы то ни стало.

Ада поднялась в темноте и, достав из комода туринскую пелену, вернулась на кровать. Ей не хотелось вновь использовать функцию для взаимодействия с туриной – воспоминания об умирающем, который смотрит на нее,видит ее, были слишком свежи, – но она хотела еще раз поглядеть на древнюю Трою. Осажденный город – чей-то осажденный родной дом. Возможно, это даст ей надежду.

Ада опустила голову на подушку, положила пелену с микросхемами на лоб и закрыла глаза.

В Илионе утро. Елена Прекрасная вступает в главную залу временного дворца Приама (бывшего их с Парисом жилища) и спешит присоединиться к Андромахе, Кассандре, Герофиле и великанше-рабыне с острова Лесбос по имени Гипсипила – все они стоят слева и чуть позади царского трона, среди других знатных женщин.

Андромаха сердито сверкает глазами.

– Мы уже посылали служанок на поиски, – шепчет она. – Где ты была?

Елена еле-еле успела помыться и сменить одежду после того, как спаслась от Менелая и бросила Хокенберри умирать в башне.

– Гуляла, – шепчет она в ответ.

– Она гуляла, – говорит прекрасная Кассандра тем хмельным голосом, которым часто сопровождаются ее трансы. Она подмигивает. – Гуляла… с кинжалом, дорогая Елена? Ты хоть лезвие-то обтерла?

Андромаха шикает на Кассандру и еле заметно кивает Гипсипиле. Рабыня склоняется над провидицей и крепко сжимает ее бледную руку. Кассандра морщится от боли, но тут же улыбается вновь.

«Нам придется ее убить», – думает Елена. Кажется, будто последний раз она видела двух уцелевших подруг по тайному обществу Троянских женщин месяцы назад, а в самом деле меньше суток прошло с тех пор, как она с ними простилась и Менелай ее похитил. Четвертая и последняя из них, Герофила, «возлюбленная Герой», старейшая сивилла в городе, тоже здесь, стоит среди знатных женщин, но взгляд у нее отсутствующий; прошедшие восемь месяцев состарили жрицу лет на двадцать. Елена сознает, что Герофила, как и Приам, уже одной ногой в могиле.

Возвращаясь мыслями к внутренней политике Илиона, Елена дивится, что Андромаха до сих пор не убила Кассандру. Если Приам и все остальные узнают, что Астианакт, сын Гектора и Андромахи, жив, а его мнимая смерть была лишь уловкой, чтобы развязать войну с богами, жену Гектора разорвут в клочки. Сам же Гектор ее и убьет.

Где Гектор? Елена вдруг понимает, что ждут именно его.

Она уже хочет шепнуть свой вопрос Андромахе, но тут Гектор входит вместе с десятком военачальников и ближайших друзей. Хотя царь города – древний Приам – восседает на троне рядом с пустым троном Гекубы, все понимают: вошел истинный царь Трои. Копейщики с красными хвостами на шлемах вытягиваются по струнке, приосаниваются усталые полководцы в запыленных и залитых кровью доспехах, и даже знатные женщины поднимают подбородки.

Гектор здесь.

Десять лет Елена восхищалась его героизмом и мудростью, тянулась к нему, как цветок к солнцу, и все-таки в десятитысячный раз сердце ее начинает биться быстрее, когда входит Гектор, сын Приама, истинный вождь Илиона.

Он в боевых доспехах, но пришел не с поля сражения: лицо умытое, латы начищены, даже волосы свежевымыты и завиты, однако его изможденный вид говорит о душевной боли.

Гектор приветствует отца и запросто садится на трон покойной матери. Верные полководцы встают за его спиной.

– Какова обстановка? – спрашивает он.

Деифоб, его брат, в крови после ночного боя, смотрит на Приама, как будто докладывает царю, но обращается к Гектору:

– Стены и Скейские ворота стоят надежно. Внезапное нападение Агамемнона застало нас врасплох, поскольку многие наши воины ушли через Дыру сражаться с богами, однако к рассвету мы все-таки отбросили аргивян, оттеснили ахейцев к их кораблям.

– И Дыра закрылась? – спрашивает Гектор.

– Исчезла, – отвечает Деифоб.

– Все наши люди успели через нее выйти?

Деифоб косится на одного из полководцев и получает еле приметный знак.

– Мы полагаем, что да. Правда, в сумятице, когда тысячи бойцов отступали через Дыру, моравеки проносились над головой на летучих машинах, а вероломный Агамемнон начал коварную атаку, многие лучшие ратники пали у городской стены, оказавшись между аргивским воинством и нашими лучниками. Однако мы почти уверены, что по другую сторону Дыры не осталось никого, кроме Ахиллеса.

Гектор вскидывает голову.

– Ахиллес не вернулся? – спрашивает он.

Деифоб кивает:

– Перебив амазонок, Ахиллес остался на месте. Прочие ахейские цари и военачальники бежали к своим шатрам.

– Пентесилея убита? – спрашивает Гектор.

Елена понимает, что величайший из сынов Приама ни с кем не говорил больше двадцати часов.

– Пентесилея, Клония, Бремуса, Эвандра, Фермодоса, Алкивия, Деримахия, Дериона… Все тринадцать амазонок перебиты.

– А что боги? – вопрошает Гектор.

– Яростно бьются между собой, – отвечает Деифоб. – Совсем как прежде… Когда мы еще не сражались с ними.

– Сколько их тут? – спрашивает Гектор.

– Со стороны ахейцев – Афина и Гера, их главные союзницы и покровительницы. Посейдона, Аида и еще десяток богов видели сегодня на поле боя: они побуждали ахейские орды наступать, осыпали наши стены стрелами и молниями.

Старый Приам прочищает горло:

– Тогда почему наши стены еще стоят, сын мой?

Деифоб ухмыляется:

– Все как прежде, отец: на каждого враждебного бога у нас есть свой защитник. Здесь был Аполлон со своим серебряным луком. Арес на заре повел нас в контрнаступление. Деметра и Афродита… – Он осекается.

– Афродита? – Голос Гектора холоден и глух, словно звук упавшего на мрамор кинжала. Эта богиня, по словам Андромахи, убила его сына. Из-за нее величайшие враги в истории – Гектор и Ахиллес – объединились для войны с богами.

– Да. Афродита вместе с другими любящими Трою богами сражается на нашей стороне. И клянется, что не она убила нашего Скамандрия, нашего Астианакта, нашего юного владыку города.

Губы Гектора белеют.

– Продолжай, – говорит он.

Деифоб набирает в грудь воздуха. Елена оглядывает бледные, взволнованные лица собравшихся.

– Агамемнон, его войска и бессмертные союзники перестраиваются у своих черных судов, – говорит лысеющий брат Гектора. – Ночью они подошли к Илиону так близко, что смогли поставить осадные лестницы и отправили в Аид многих храбрых сынов Трои, однако действия их были плохо скоординированы, и они пошли на штурм до того, как главная часть их войска вернулась через Дыру. Под предводительством Ареса и с помощью Аполлона мы отбросили неприятелей за Лесной холм, за их старые рвы и брошенные укрепления моравеков.

Долгое время в зале стоит мертвая тишина. Гектор сидит, опустив взор, погруженный в глубокое раздумье. В начищенном шлеме, лежащем в изгибе его локтя, отражаются лица, полные ожидания.

Гектор встает, подходит к Деифобу, стискивает на миг его плечо и обращается к отцу:

– О благородный Приам, любезный отец, дражайший среди моих братьев Деифоб спас наш город, покуда я сидел взаперти, точно старая баба, горюющая о прошлом. И вот я молю о прощении и прошу позволить мне вернуться в ряды защитников города.

В слезящихся глазах старика как будто пробуждаются искры жизни.

– Сын мой, готов ли ты забыть раздоры с богами – заступниками Трои?

– Враг Илиона – мой враг, – отвечает Гектор. – Мой союзник – тот, кто убивает врагов Илиона.

– Ты будешь биться бок о бок с Афродитой? – напирает старый Приам. – Объединишься с богами, которых пытался убить в последние месяцы? Убивать тех самых аргивян, которых учился считать друзьями?

– Враг Илиона – мой враг, – твердо повторяет Гектор и надевает шлем. Сквозь круглые дыры его глаза полыхают свирепым огнем.

Приам встает, обнимает Гектора и с бесконечной нежностью целует ему руку.

– Веди же наши войска к победе, благородный Гектор.

Гектор поворачивается, на секунду сжимает плечо Деифоба, потом возвышает голос, обращаясь ко всем изнуренным битвой соратникам:

– Сегодня мы сожжем наших врагов. Наполним же долину звучными криками, все дружно! Зевс подарил нам этот день, стóящий больше, чем вся наша долгая жизнь! Сегодня мы захватим корабли данайцев, убьем Агамемнона и покончим с этой войной!

Наступает гулкое молчание, затем внезапно огромный зал взрывается ревом. Елена вздрагивает и в испуге отступает за спину Кассандры; та скалится, словно мертвец, от уха до уха.

Зал пустеет, как если бы людей унесло волной их собственного крика – крика, который не утихает, но становится даже громче после того, как Гектор выходит из бывшего дворца Париса и тысячи людей приветствуют его снаружи.

– Они возвращаются. – Страшный оскал застыл у Кассандры на лице. – Наши прежние будущие возвращаются, чтобы возродиться в крови.

– Заткнись! – шипит Елена.

– Вставай, Ада! Вставай!

Ада отбросила туринскую пелену и села на кровати. Эмма трясла подругу за плечи. Та сверилась с ладонной функцией: было едва за полночь.

Снаружи доносились крики, треск дротиковых винтовок, звуки арбалетных выстрелов. Что-то тяжелое ударило в стену дома, секундой позже в соседней комнате разлетелось окно. За стеклами бушевал огонь.

Ада вскочила с постели (она даже не разувалась), одернула помятую рубаху и ринулась вслед за Эммой. Коридор содрогался от топота ног. Все были вооружены, все бежали на свои посты.

У подножия лестницы ждал Петир.

– Они прорвались через западную стену частокола. У нас много погибших. Войниксы совсем близко.

35

За порогом Ардис-холла царили смятение, мрак, ужас и гибель.

Ада вместе с Петиром и еще несколькими людьми выбежала через парадный вход на южную лужайку, но было так темно, что она видела лишь факелы на частоколе и смутные очертания несущихся к дому людей, слышала только крики и вопли.

Подбежал Реман – крепко сложенный бородач, один из тех, кто явился в Ардис слушать уроки Одиссея. В руках у него был разряженный арбалет.

– Сперва войниксы прорвались через северную стену! Триста-четыреста разом…

– Триста-четыреста? – прошептала Ада.

Во время вчерашнего нападения, самого страшного из пережитого Ардисом до сих пор, тварей, по их прикидкам, было не больше полутора сотен по всему четырехугольному периметру.

– Сейчас минимум двести лезут через каждую стену, – прохрипел Реман. – Но начали они пробиваться с севера, за градом камней. Многие наши сразу выбыли из строя… мы в темноте даже не видели летящих камней… нам пришлось пригнуться, некоторые сбежали, тут-то войниксы перемахнули через стену, прыгая друг другу на спину. Они напали на скот, мы не успели даже позвать подкрепление. Мне нужны арбалетные стрелы и новое копье…

Он рванулся было в прихожую, где раздавали оружие и боеприпасы, однако Петир удержал его за руку:

– Вы унесли раненых со стены?

Реман замотал головой:

– Там настоящий ужас. Войниксы добивали упавших, даже с легким ранением или ссадиной от камня. Мы не смогли… не смогли… никого спасти.

Он отвернулся, пряча лицо.

Ада побежала в обход дома к северной стене.

Литейный купол ярко пылал, озаряя хаос. Временные деревянные казармы и палатки, где ночевало большинство обитателей Ардиса, горели. Люди в панике бежали к Ардис-холлу. Мычали коровы, которых резали стремительно движущиеся войниксы – те же самые войниксы когда-то забивали скот для людей, и у них были все те же смертоносные лезвия-манипуляторы на могучих стальных руках. Ада в ужасе смотрела, как в сотне ярдов от нее коровы падают на перемешанный с грязью снег, – и вдруг войниксы огромными прыжками устремились в их сторону.

Петир схватил ее за руку:

– Уходим, пора отступать!

– Огненные рвы… – Ада вырвалась и побежала наперерез людскому потоку.

На заднем дворе она отыскала факел, схватила его и побежала к ближайшему рву. Прокладывать дорогу пришлось через бегущую к дому толпу; Реман и другие безуспешно пытались остановить обезумевших людей, но те по-прежнему бежали, бросая луки, арбалеты, винтовки. Войниксы уже миновали пылающий купол; серебристые фигуры прыгали по горящим перекладинам, убивая тех, кто пытался тушить огонь. Десятки войниксов прыгали, скакали, семенили в сторону Ады. До рва было пятьдесят ярдов, до войниксов – меньше восьмидесяти.

– Ада!

Она рванула вперед. Петир и еще несколько человек побежали за ней. Передовые войниксы уже прыгали через первый ров.

Бочки стояли на месте, однако никто не вылил керосин в канаву. Ада сорвала крышку, пинком опрокинула бочку и покатила ее вдоль края; резко пахнущая жидкость полилась с неглубокую траншею. Петир, Салас, Пеаэн, Эмма и еще несколько человек открывали другие бочки.

И тут нагрянули войниксы. Один перескочил через канаву и отсек Эмме руку у самого плеча. Девушка даже не вскрикнула, только в изумлении смотрела на рану. Войникс вскинул манипулятор, блеснули лезвия.

Ада бросила факел, схватила оброненный кем-то арбалет и всадила стрелу в кожаный вырост войникса. Тот начал разворачиваться, приседая для прыжка. Петир выплеснул ему на панцирь полбочонка керосина, а Лоэс почти одновременно кинул в него факел.

Войникс вспыхнул и, шатаясь, двинулся по кругу, взмахивая металлическими руками, – его инфракрасные датчики были перегружены. Двое мужчин рядом с Петиром выпустили в него облако флешетт. Наконец тварь упала в канаву, и целый отрезок рва занялся огнем. Эмма начала заваливаться, Реман подхватил ее, легко поднял и развернулся, чтобы отнести девушку в дом.

Из мрака вылетел камень величиной с кулак. Быстрый, как флешетта, и почти такой же незаметный, он попал Реману в затылок. По-прежнему держа Эмму, тот спиной вперед рухнул в горящую траншею. Оба тела объял огонь.

– Уходим! – крикнул Петир, хватая Аду за локоть.

Из пламени выпрыгнул войникс и приземлился перед ними. Ада выпустила ему в живот последнюю арбалетную стрелу, схватила Петира за руку, отскочила от зашатавшегося войникса и повернулась, чтобы бежать.

Теперь, когда весь участок был охвачен огнем, она видела войниксов повсюду. Многие уже миновали пылающие рвы. Некоторые падали под флешеттным огнем, кого-то замедляли удачно пущенные стрелы, кого-то флешеттные выстрелы отбрасывали назад, однако напуганные люди стреляли редко, поодиночке и плохо целились. Дисциплины не осталось. Тем временем невидимые войниксы за стеной по-прежнему осыпали их градом камней. Совсем юной рыжей девушке камень попал в бок, и она кашляла кровью. Ада швырнула на землю пустой арбалет, обеими руками помогла девушке встать и повела ее к Ардис-холлу.

Траншеи полыхали уже со всех сторон, однако войниксы прыгали через огонь или пробегали сквозь него. По лужайке метались тени, температура за считаные секунды поднялась градусов на десять.

Девушка начала заваливаться. Падая, она едва не увлекла Аду за собой. Ада присела рядом на корточки, дивясь, сколько крови вытекло у девушки изо рта на рубашку. Петир потянул ее за руку:

– Ада, уходим!

– Нет.

Ада нагнулась, взвалила девушку на плечо и кое-как встала. Их окружили пять войниксов.

Петир поднял с земли сломанное копье и попытался их оттеснить, но войниксы были проворнее – они отпрыгивали и бросались вперед быстрее, чем Петир успевал поворачиваться. Один ухватил копье и вырвал у Петира из рук. Петир упал на живот почти под ноги войниксу. Ада заозиралась, ища хоть что-нибудь похожее на оружие. Она попыталась поставить рыжеволосую девушку на ноги, чтобы освободить руки, но у той подогнулись колени, и она снова упала. Ада ринулась на войникса, стоящего над Петиром, готовая драться голыми руками.

Затрещала флешеттная очередь, и два войникса, включая того, что уже занес лезвие над Петиром, повалились на землю. Трое других развернулись навстречу атакующему.

Товарищ Петира Ламан, потерявший прошлой ночью четыре пальца на правой руке, стрелял из дротикового пистолета левой. Правой он держал деревянно-бронзовый щит, защищаясь от камней. За Ламаном бежали Оэллео, Салас и Лоэс – ученики Одиссея и друзья Ханны; у каждого было флешеттное оружие и щит. Еще два войникса упали, третий отскочил назад за горящую траншею. Однако десятки других бежали и прыгали к людям.

Петир с усилием встал, помог Аде поднять девушку, и они двинулись к дому, до которого оставалось еще более ста футов; Ламан прокладывал путь, Салас, Лоэс и хрупкая Оэллео прикрывали группу щитами.

Два войникса прыгнули Салас на спину, повалили ее в грязь и вырвали ей хребет. Ламан обернулся и всадил очередь флешетт в кожаный нарост войникса. Тварь отлетела на мерзлую землю, но Салас была уже мертва. Послышался свист, камень ударил Ламана в висок, и тот рухнул на землю.

Ада оставила Петира держать девушку, а сама подхватила тяжелый дротиковый пистолет. Из темноты по-прежнему летели камни, но люди пригнулись за щитами Лоэса и Оэллео. Петир поднял щит Ламана и присоединил к общему заграждению. Большой камень, пробив кожу и дерево, покалечил Оэллео левую руку. Молодая женщина – близкая знакомая отсутствующего Даэмана – заорала от боли.

Вокруг были уже десятки – нет, сотни войниксов. Они добивали раненых на земле и неуклонно приближались к Ардис-холлу.

– Нас отрезали! – закричал Петир.

Траншеи позади горели все слабей, и войниксы легко их преодолевали. Среди убитых было много больше людей, чем войниксов.

– Надо прорываться! – крикнула Ада.

Держа левой рукой бесчувственную девушку и стреляя из пистолета, она велела Оэллео надеть щит на правую руку и придвинуть к щиту Лоэса. За этим слабым укрытием все пятеро побежали к дому.

Двадцать или тридцать войниксов преградили им путь. У некоторых в панцирях и горбах блестели хрустальные дротики, вспыхивая в огненном зареве красными и зелеными искрами. Войникс схватил щит Оэллео, оторвал ее от земли и взмахом левой руки перерезал ей горло. Другой потянул у Ады ее ношу; Ада приставила дуло пистолета к его горбу и четырежды спустила курок. Выстрелы разворотили ему панцирь, войникс рухнул на бесчувственную девушку, заливая ее бело-голубой кровью, но еще с десяток войниксов приближались скачками, а пистолет у Ады был разряжен.

Петир, Лоэс и Ада встали на колени, пытаясь закрыть упавшую девушку. Лоэс отстреливался из последней винтовки, Петир держал наготове короткое сломанное копье. На них наступали десятки войниксов.

«Харман», – успела подумать Ада и поняла, что произнесла это имя со смесью безграничной любви и безграничного гнева. Почему его нет рядом? Почему он бросил ее в этот последний день? А теперь ребенок у нее в животе обречен, как и она сама, а Харман не может их защитить. В этот миг Ада любила Хармана больше всего на свете – и ненавидела всей душой. «Прости», – подумала вдруг она, обращаясь не к исчезнувшему мужу и не к себе самой, но к зародышу внутри себя. Ближайший войникс прыгнул на нее, и она швырнула в его металлический панцирь разряженный пистолет.

Войникс разлетелся на куски. Ада заморгала. Пять войниксов по обе стороны от нее либо упали, либо были отброшены назад. Остальные пригнулись к земле, вскинув металлические руки; сокрушительный град флешетт поливал их с соньера. Не меньше восьми человек палили с перегруженного диска.

Греоджи опустил соньер совсем низко, на уровень груди. «Глупо!» – подумала Ада. Войниксы могли запрыгнуть на машину, утащить ее вниз. Если они лишатся соньера, Ардис обречен.

– Скорей! – заорал Греоджи.

Лоэс прикрыл Петира и Аду, пока те вытаскивали бесчувственную девушку из-под мертвого войникса и грузили на соньер. Чьи-то руки втянули Аду следом. Петир забрался сам. Вокруг свистели камни. Три войникса прыгнули выше голов тех, кто был на соньере, но кто-то – кажется, Пеаэн – выстрелил из винтовки, сбив двоих. Последний опустился на край диска, прямо перед Греоджи. Тот мечом ударил войникса в грудь. Войникс в падении увлек меч за собой.

Лоэс повернулся и тоже запрыгнул в машину. Перегруженный соньер дернулся, закачался и рухнул на мерзлую почву. Войниксы бежали теперь со всех сторон; Аде, лежавшей на окровавленной поверхности упавшего соньера, они казались гораздо больше обычного.

Греоджи что-то проделал с виртуальной панелью, соньер качнулся и взмыл вертикально. Войниксы прыгали на него, но их расстреливали из винтовок.

– У нас кончаются флешетты! – крикнул с кормы Стоман.

Петир наклонился к Аде:

– Как ты, цела?

– Да, – с усилием проговорила Ада, стараясь остановить кровотечение у девушки, но оно было внутренним. Ада никак не могла нащупать пульс у нее на шее. – Мне кажется…

По дну и краям соньера застучали камни. Один угодил в грудь Пеаэн; та упала на тело девушки. Другой попал Петиру за ухом; голова молодого человека дернулась вбок.

– Петир! – воскликнула Ада и привстала на колени, чтобы его поймать.

Тот поднял лицо, глянул на нее как-то странно, улыбнулся краешками губ и спиной вперед упал с высоты пятидесяти футов в самую гущу войниксов.

– Держитесь! – крикнул Греоджи.

Соньер описал над Ардис-холлом широкую петлю. Ада, нагнувшись, увидела войниксов у каждой двери. Они кишели на крыльце, карабкались по всем стенам, ломали ставни на всех окнах. Ардис-холл окружал гигантский прямоугольник пламени, купол и казармы тоже горели. Ада никогда не умела хорошо прикидывать на глаз, но догадывалась, что внизу не менее тысячи войниксов. И все они стекались к усадьбе.

– Флешетты кончились! – прокричал мужчина из правой передней ниши.

Ада узнала его. Не далее как вчера Боман готовил ей завтрак.

Греоджи поднял побледневшее лицо в грязных разводах и пятнах крови.

– Придется лететь к павильону, – сказал он. – Ардис мы потеряли.

Ада решительно замотала головой:

– Поступайте как знаете, а я остаюсь. Высадите меня вон там. – Она указала на древнюю платформу для джинкеров между мансардами и застекленным потолком.

Ей вспомнился день, когда она, еще почти девочка, карабкалась туда по лестнице и Даэман, заглянув ей под юбку, увидел, что она без трусов. Ада поступила так нарочно, зная, что́ на уме у похотливого неюного мальчишки, каким был в ту пору ее «кузен».

– Высадите меня, – повторила она.

Люди на крыше – их сгорбленные тени напоминали склонившихся горгулий – стреляли из винтовок, луков и арбалетов в кишащих внизу войниксов. С тем же успехом можно было остановить прилив, кидая в него галькой.

Соньер завис над платформой. Ада спрыгнула и приняла на руки тело рыжеволосой девушки, возможно уже мертвой. Из машины спустили Пеаэн – та стонала, не приходя в сознание. Обеих пострадавших Ада уложила на пол. Боман соскочил с диска только затем, чтобы закинуть на борт четыре тяжелых мешка флешеттных обойм, и торопливо вскарабкался обратно. Машина беззвучно повернулась и улетела. Руки Греоджи порхали над виртуальной панелью, а лицо было так сосредоточенно, что Аде вспомнилась мать, когда та играла на фортепьяно в парадной гостиной.

Ада, пошатываясь, подошла к самому краю платформы. Голова кружилась, и она сорвалась бы, не поддержи ее кто-то в темноте. Спаситель (или спасительница) вернулся на прежнее место и вновь принялся стрелять из винтовки. Из мрака вылетел камень, темный силуэт спиной вперед упал с джинкерной платформы, скользнул по скату и канул вниз. Ада так и не узнала, кому обязана жизнью.

Теперь она стояла у края, глядя вниз отстраненно, почти безучастно, как если бы смотрела туринскую драму – что-то вульгарное и ненастоящее, развлечение на дождливый осенний вечер.

Войниксы карабкались по наружным стенам дома, лезли внутрь через разбитые ставни. Из парадного входа на кишащую тварями лестницу падал свет, и Ада поняла, что двери высадили. Это значило, что в передней не осталось ни одного живого защитника. Войниксы двигались с немыслимой скоростью насекомых. До крыши им оставались даже не минуты – считаные мгновения. Западное крыло дома, где жила Ада, пылало, но было ясно, что войниксы доберутся до нее быстрее огня.

Ада повернулась и ощупью принялась искать среди влажных тел винтовку, которую перед падением выронил ее спаситель. Она не собиралась умирать безоружной.

36

Факсируя в Парижский Кратер, Даэман ожидал, что там будет холодно, но не настолько.

От морозного воздуха в Гардельонском факс-павильоне перехватывало дыхание. Сам факс-павильон опутывали толстые жгуты голубого льда; находящие друг на друга волокна пучками разбегались от центра, словно сухожилия, плотно оплетшие кость.

Около тринадцати часов потребовалось Даэману, чтобы посетить остальные двадцать девять узлов и предупредить их обитателей о появлении Сетебоса и голубого льда. Слухи опережали его: люди, которых предупредили раньше, беспорядочно метались по факс-узлам, и его везде встречали вопросами. Даэман рассказывал, что знал, и спешил дальше, но везде его спрашивали одно: «Где безопасно?» Повсюду наблюдали скопления войниксов. Некоторые общины подверглись небольшим набегам, но мало где случались серьезные атаки, как накануне в Ардисе. «Куда бежать? – допытывались люди. – Где сейчас безопасно?» Даэман говорил, что знал, о Сетебосе, многоруком божестве Калибана, рассказывал про голубой лед и факсировал прочь, хотя дважды ему пришлось расчищать себе дорогу, угрожая арбалетом.

Чом в полумиле от факс-узла на холме выглядел безжизненным пузырем голубого льда. Уланбатские «Круги неба» полностью скрылись под странными голубыми волокнами, и Даэман сразу факсировал прочь, пока не закоченел. Он набрал код Парижского Кратера, не зная, что его там ждет.

Теперь он знал. Голубая стужа. Гардельонский факс-узел, погребенный под странным Сетебосовым льдом. Даэман торопливо натянул капюшон термоскина, надел осмотическую маску, но даже после этого каждый вдох обжигал легкие. Он забросил арбалет на плечо, где уже висел тяжелый рюкзак, и задумался, что делать.

Никто, даже собственная совесть, не осудил бы Даэмана, вернись он в Ардис, чтобы рассказать об увиденном и услышанном. Работа окончена. Факс-павильон похоронен под толщей голубого льда. Самое большое отверстие из десятка заметных глазу было не больше тридцати дюймов в поперечнике и вело, изгибаясь во льду, неведомо куда. Даже если сунуться в этот лабиринт, сотворенный Сетебосом на костях погибшего города, как отыскать потом дорогу назад? Возможно, он нужен в Ардисе, и уж точно там ждут рассказа о том, что он видел в последние тринадцать часов.

Даэман вздохнул, снял рюкзак и арбалет, сел на корточки у самого большого входа – тот располагался почти над полом, – протолкнул рюкзак заряженным арбалетом и пополз по льду, даже сквозь термоскин чувствуя руками и коленями космический холод.

Ползти было сперва тяжело, потом мучительно. Ярдов через сто туннель раздвоился; Даэман выбрал левое ответвление, где было вроде немного светлее. Еще через пятьдесят ярдов коридор сделался наклонным и заметно расширился, а дальше пошел вертикально вверх.

Даэман сел (чувствуя задом холод даже через теплую одежду и термоскин) и достал из рюкзака бутылку с водой. После утомительного факсирования и разговоров с перепуганными людьми сильно хотелось пить. В прошлые часы он позволял себе отпивать понемногу, но бутылка все еще была наполовину полной. Впрочем, это не имело значения, поскольку вода замерзла. Убрав бутылку под рубашку, поближе к молекулярному термоскину, он стал осматривать ледяную стену.

Она не была идеально гладкой, как и голубой лед вообще: он состоял из слоев, горизонтальных или косых, так что Даэман рассчитывал найти зацепки для рук и ног. Однако стена уходила вверх почти на сто футов, постепенно изгибаясь, так что продолжения шахты он не видел, но вроде бы здесь было чуть светлее.

Он вытащил из рюкзака два одинаковых ледовых молотка, которые накануне по его просьбе выковал Реман. До того как Даэман просиглировал это слово в Хармановой старой книге, он вообще не знал, что такое молоток. До Падения самая мысль о таком инструменте повергла бы его в скуку. Люди не пользовались инструментами. Теперь от них зависела его жизнь.

Молотки были по четырнадцать дюймов в длину, одна сторона головки прямая и гладкая, другая – изогнутая и зазубренная. Реман помог Даэману плотно обмотать рукояти крест-накрест кожей, чтобы крепко сжимать их даже через молекулярные перчатки. Острия заточили на лучшем шлифовальном камне Ханны.

Он встал, запрокинул голову, плотнее приладил маску, закинул на спину рюкзак, убедился, что ремень арбалета надежно держится на левом плече, а сам арбалет лежит поперек рюкзака, забил один молоток в стену и подтянулся на четыре фута. Туннель был немногим шире трубы главного камина в Ардисе; Даэман уперся ногой в противоположную стену, чтобы чуть-чуть передохнуть, потом забил второй молоток так высоко, как мог дотянуться, и повис на нем, опираясь на первый. «В следующий раз, – подумал он, – надо будет снабдить ботинки шипами».

Тяжело дыша и смеясь над мыслью, что когда-нибудь это повторит, выдыхая через осмотическую маску морозный пар, рискуя каждый миг сорваться под тяжестью рюкзака, Даэман прорубал очередную зацепку, подтягивался, втискивал носок ботинка, забивал правый молоток выше, подтягивался, вырубал зацепку левой. Одолев еще двадцать футов, он повис на двух вбитых в лед молотках и, откинувшись назад, посмотрел вперед. «Пока неплохо, – подумал он. – Еще десять-пятнадцать раз подтянуться, и я доберусь до изгиба в ста футах надо мной». Другая часть сознания нашептывала: «И обнаружу тупик». А еще более мрачная часть сознания говорила: «Или ты сорвешься и погибнешь». Даэман тряхнул головой, прогоняя голоса. Руки-ноги дрожали от напряжения и усталости. Для следующей остановки надо бы прорубить опору поглубже, так будет удобнее. На случай спуска по ледяному камину в рюкзаке лежала веревка. Скоро он узнает, достаточно ли длинный моток захватил.

За ледяным камином туннель футов шестьдесят шел горизонтально, затем еще дважды раздвоился и наконец вывел в широкий каньон на поверхности льда. Даэман дрожащими руками убрал молотки в рюкзак и снял со спины арбалет. У выхода в трещину он глянул вверх, увидел яркий солнечный свет и голубое небо. Расщелина тянулась вправо и влево, слоистый пол местами нырял футов на тридцать-сорок, между стенами, заросшими сталактитами и сталагмитами, перекинулись ледяные мосты. Из голубого льда тут и там торчали части зданий; Даэман видел куски кладки, рамы без стекол и заиндевевшие окна, бамбуковые башенки и бакиволоконные дополнения к постройкам Потерянной Эпохи – лед сковал все без разбора. Даэман понял, что вышел на улицу Рамбуйе неподалеку от Гардельонского факс-узла, только в шести этажах над улицей, по которой всю жизнь гулял или ездил в запряженных войниксами дрожках.

Впереди, на северо-западе, дно трещины медленно понижалось почти до прежнего уровня улицы. Даэман дважды падал на скользком склоне, но он заранее вынул из рюкзака один молоток, так что оба раза успевал вбить в лед острый железный клюв и не скатиться дальше.

Солнце по-прежнему светило, воздух все так же обжигал легкие. Идя по дну двухсотфутового ущелья со стенами из бесчисленных волокон того, в чем он все больше подозревал живую ткань, Даэман увидел вторую трещину – она пересекала первую по диагонали – и сразу признал авеню Домениль. Он хорошо знал эти места, где играл ребенком, в юности соблазнял девиц, а в более зрелом возрасте гулял с матерью.

Если пойти по второй трещине вправо, на юго-восток, то расщелина уведет его от городского центра в сторону Венсенского леса. Однако он не хотел уходить от центра Парижского Кратера, поскольку Дыра возникла на северо-западе, неподалеку от дома его матери. Значит, следовало идти по трещине авеню Домениль в сторону бамбукового рынка под названием Опербастель[31] прямо напротив заросших развалин, именуемых Бастилией. В детстве Даэман и другие ребята из его дома кидали камни и комья земли в мальчишек с запада, которых по неведомой ни им, ни взрослым причине обзывали «радиоактивными бастилятами».

В направлении Опербастеля лед казался более толстым и зловещим, но выбирать не приходилось. В первый раз Даэман заметил Сетебоса именно в той стороне.

Перед пересечением с более глубокой авеню Домениль трещина сворачивала к востоку. Даэман решил не тратить время на спуск, а перебраться по ледяному мосту. Внизу он видел бамбуковые и эверпластовые развалины улиц и авеню, которые знал всю жизнь, однако трещина уходила еще ниже, вскрывая слои железного и каменного города под знакомым ему Парижским Кратером. Даэману представилась ужасная картина: розовато-серый мозг роет землю бесчисленными руками, раскапывая кости города под городом. Что он там искал? И тут же в голову пришла еще более жуткая мысль: что он там зарыл?

На уровне улицы голубые жгуты и сталагмиты росли так часто, что идти по самой авеню Домениль было невозможно, но, к удивлению Даэмана, параллельно ей тянулась полоска зеленой травы. Он загнал в лед согнутую арбалетную стрелу, перекинул через нее веревку и аккуратно спустился на тридцать футов вниз, зная, что перелом ноги будет стоить ему жизни. Футах в десяти от земли из стены выдавался карниз. Даэман откачнулся и заскользил по веревке к невероятной зеленой полосе.

В темноте под карнизом ждала дюжина войниксов.

От неожиданности Даэман выпустил веревку, чтобы сорвать с плеча арбалет. Он упал с высоты четырех футов, поскользнулся на траве и покатился, так и не успев его достать. Теперь он лежал на спине, безоружный, и видел воздетые стальные руки, острые лезвия и панцири войниксов, застывших в восьми футах от него.

Заледеневших. Все двенадцать тварей почти целиком были во льду, наружу торчали части лезвий, ног, панцирей. Ни один не опирался на землю полностью: лед сковал их на бегу или в прыжке. Войниксы очень проворны. Как голубой лед мог возникнуть так быстро?

Даэман не знал ответа, но радовался, что так произошло. Кое-как поднявшись (бок и спина отозвались болью там, куда при падении подвернулись угловатый рюкзак и арбалет), он стянул веревку вниз. Можно было не забирать ее: в запасе оставалось еще сто футов, и он не исключал, что на обратном пути придется спешить, – в таком случае лучше залезть по веревке, чем взбираться на ледяную стену, вырубая ступени молотком. Однако Даэман подозревал, что до конца дня ему потребуется вся веревка. Идя на северо-запад параллельно авеню Домениль по тому, что именовал про себя Променад Планте[32] (хотя знакомый бамбуковый переход нависал сейчас в шестидесяти футах над головой, оплетенный голубым льдом), Даэман снял со спины арбалет, убедился, что оружие взведено, и двинулся дальше по невероятной здесь зеленой траве к сердцу Парижского Кратера.

Все в Парижском Кратере называли мост наверху Променад Планте. То было одно из редких старинных названий, предшествовавших всемирному языку, и никто на памяти Даэмана не спросил, что оно значит. Теперь, идя по зеленой дорожке по все более глубокому и темному каньону среди голубого льда и обнажившихся развалин, Даэман гадал, не назвали ли знакомый ему с детства переход в честь этой древней, забытой дороги, таившейся под городом века, пока Сетебос зачем-то не раскопал ее своими бесчисленными руками.

Даэман шагал осторожно, чувствуя нарастающую тревогу. Он сам не знал, что рассчитывает найти. Главной целью было получше разглядеть Сетебоса, если это вообще Сетебос, и, возможно, рассказать всем в Ардис-холле, что происходит с городом после вторжения. Однако сейчас, когда он видел то, что вмерзло в органический лед по обе стороны Променада, – еще полдюжины войниксов, груды человеческих черепов, развалины, столетиями не видевшие солнечного света, – ладони у него вспотели, а во рту пересохло.

Даэман пожалел, что не взял пистолет или винтовку из привезенных Петиром. Он отчетливо помнил, как Сейви выпустила в Калибана тучу флешетт при почти нулевой гравитации в подземной пещере на орбитальном острове Просперо. Она не убила чудовище; Калибан истекал кровью, ревел от боли, но все равно схватил Сейви длинными руками, перекусил ей горло и уволок тело в лабиринт канализационных труб и затопленных туннелей.

«Я пришел сюда, чтобы найти Калибана», – впервые осознал Даэман.

Калибан – его враг, его немезида. Это слово Даэман узнал всего месяц назад и сразу же понял, что в его жизни оно относится только к Калибану. И после того как он пытался убить существо, а потом бросил его умирать, направив на остров орбитальную машину с черной дырой, логично было бы предположить, что и Калибан считает Даэмана своей немезидой.

Даэман надеялся на это, хотя при мысли о новой схватке с Калибаном во рту совсем пересохло, а ладони взмокли еще сильнее. Потом он вспомнил, как держал в руках мамин череп, вспомнил пирамиду из черепов – на такое глумливое оскорбление был способен только Калибан, сын Сикораксы, творение Просперо, поклонник божества произвола и деспотической власти, Сетебоса, – и двинулся дальше, держа наготове арбалет, с двумя пусть жалкими, но все же острыми шипастыми металлическими стрелами.

Он шел в тени другого карниза, больше предыдущего, когда увидел вмерзшие в голубой лед фигуры. То были не войниксы, а вроде как люди, великаны с мощной мускулатурой, серовато-сизой кожей и пустыми, обращенными внутрь глазами.

Даэман поднял арбалет и оцепенел на тридцать секунд, прежде чем осознал, что перед ним.

Статуи. Подобия человека, сделанные из камня или иного материала. Даэман узнал это слово от Ханны. В Парижском Кратере никаких «статуй» не было, как и во всем мире факсов, где прошла его молодость. Впервые он увидел их в Золотых Воротах около десяти месяцев назад. Сооружение, по крайней мере обвивавшие его зеленые пузыри, было скорее музеем, чем мостом, но только Ханна, которая всегда интересовалась работой с металлом, смогла объяснить, что металлические фигуры – это «статуи», произведения искусства. Сама мысль тогда показалась ему дикой. Очевидно, «статуи» создавались с единственной целью – радовать глаз. Даже сейчас Даэман невольно улыбнулся, вспомнив, как они считали Одиссея музейной статуей, пока тот не шевельнулся и не заговорил.

Эти статуи не двигались. Даэман подошел ближе и опустил арбалет.

Огромные, больше чем в два человеческих роста, они словно тянулись к нему, поскольку украшенное ими древнее здание накренилось вперед. Все статуи из серого бетона были одинаковые – безбородый мужчина с кудрями вокруг того, что изображало волосы, голые, не считая короткой задранной майки. Поднятая левая рука касалась затылка, правая, согнутая в локте и запястье, лежала на голом животе, под грудью, сдвигая бетонные складки майки. Левой ноги видно не было, правая уходила в фасад – во что-то вроде полки над рядом небольших окон, рассекающей ряд одинаковых статуй примерно на уровне бедра.

Даэман шагнул вперед. Глаза начинали свыкаться с полумраком под карнизом голубого льда. Голова мужчины – вернее, статуи – была наклонена вбок, так что серая щека почти касалась серого плеча. Выражение бетонного лица – закрытые губы, напоминающие изогнутый кверху лук, – озадачило Даэмана. Агония? Оргазм? То и другое сразу? А может, более сложное чувство, известное людям Потерянной Эпохи, но утраченное с тех пор?.. Череда одинаковых фигур, выступающих из развалин и голубого льда, показалась Даэману рядом жеманных мужчин, раздевающихся в танце перед невидимыми зрителями. Что это за постройка? Зачем она понадобилась Древним? К чему эти украшения?

Рядом на фасаде были буквы. После нескольких месяцев сиглирования Даэман не мог ошибиться: это и впрямь были буквы.

М НУНЬЕС

ЯНОВСКИЙ[33]

1991

Читать Даэман так и не научился, но по привычке приложил обтянутую термоскином руку к холодному камню и вообразил пять синих треугольников в ряд. Никакого результата. Он рассмеялся над собой. Нельзя сиглировать камень, только книги, да и то не все. Да и действует ли новая функция сквозь молекулярный термоскин? Этого было не проверить.

Впрочем, цифры Даэман знал. Один-девять-девять-один. У факс-узлов таких больших номеров не бывает. Может, это какое-то объяснение статуй? Или некая древняя попытка закрепить их во времени, как человеческое подобие закреплено в камне?Как обозначают время цифрами? Даэман на мгновение попытался вообразить, что один-девять-девять-один – это число лет… число лет с правления какого-нибудь древнего царя вроде Агамемнона или Приама из туринской драмы. А может, таким образом творец статуй провозглашал свою личность. Может ли быть, что люди Потерянной Эпохи назывались цифрами вместо имен?

Даэман тряхнул головой и вышел из голубого ледяного грота. Хватит терять время. К тому же это все: и здания, и «статуи», которым следовало оставаться погребенными, мысли о людях, не похожих на всех, кого он знал, о том, что кто-то мог обозначать себя цифрами, – выбивало из колеи так же, как воспоминания о Сетебосе, лезущем в Дыру, – раздутом бестелесном мозге на семенящих крысах.

Даэман рассчитывал найти Калибана и Сетебоса (или позволить им найти себя) в куполе-соборе.

Разумеется, собор был не настоящий. Само это слово Даэман узнал несколько месяцев назад, сиглируя Харманову книгу, из которой почерпнул уйму новых слов, не поняв почти ничего. Однако внутренность огромного купола очень напоминала то, каким Даэман представлял себе собор. Однако, безусловно, в городе, называемом теперь Парижским Кратером, таких соборов никогда не было.

Уже стемнело. В последнем свете дня Даэман прошел зеленой дорожкой Променад Планте, вдоль каньона авеню Домениль и уперся в ледяной массив, в котором угадал Опербастель. Хотя расщелина сомкнулась над головой, он продолжил путь по туннелю, который вроде бы вел по Рудольону к перекрестку под названием Бастилия. Отсюда другие туннели и узкие открытые трещины – в одной он смог, расставив руки, дотронуться сразу до обеих стен – уводили налево, в сторону Сены.

На жизни Даэмана и в течение ста человеческих сроков по Пять Двадцаток дно пересохшей реки было вымощено человеческими черепами. Никто не знал, отчего здесь черепа, только что они были всегда, похожие на бурые и белые булыжники с мостов, по которым проезжаешься на дрожках, в ландо или одноколках. Никто из Даэмановых знакомых не задавался вопросом, куда делась вода из реки, ибо старое русло рассекал посередине сам кратер. Теперь черепов заметно прибавилось за счет свежих – они покрывали стены ущелья, по которому Даэман шел к острову Сите и восточному краю кратера.

Согласно малочисленным легендам, которые сохранились в культуре, лишенной истории, устной или какой-нибудь другой, кратер появился две тысячи лет назад, когда постлюди утратили контроль над крохотной черной дырой, созданной для демонстрации в месте под названием Институт Франции. Дыра несколько раз прошла через центр Земли, но оставила на ее поверхности лишь одно отверстие – между факс-узлом Инвалидного отеля и Гардельонским узлом. Легенды утверждали, будто на северном краю нынешнего кратера стояло тогда огромное здание – иногда его называли Лув, иногда Лавр – и дыра засосала его в центр Земли вместе с кучей «искусства» людей старого образца. Из «искусства» Даэман видел только несколько «статуй». Если все оно было таким же дурацким, как танцующие голые мужики в ущелье авеню Домениль, то утрата Лува была, на его взгляд, небольшой потерей.

Из открытой расселины, ведущей к острову Сен-Луи и острову Сите, ничего видно не было, и Даэман почти час взбирался по стене: вырубал ступени, загонял в лед тяжелые крюки, перекидывал через них веревку, часто повисал на одном или двух ледовых молотках, дожидаясь, когда пот скатится с глаз, а сердце перестанет биться так часто. Одно хорошее было в этом невероятно трудном подъеме – Даэман больше не мерз.

Он выбрался на гребень голубого льда прямо над тем местом, где раньше был западный конец острова Сите. Лед здесь был толщиной футов сто, и Даэман ожидал увидеть на западе за кратером хотя бы верхушки привычных ему зданий – высокие бамбуковые башни по краю самого кратера, в том числе мамину, а дальше на западе – тысячефутовуюLa putain enorme[34], гигантскую обнаженную женщину из железа и полимера. «Статую, – подумал он сейчас. – Просто большую статую, но я и слова такого не знал».

Ничего этого не было. Прямо перед ним, на западе, колоссальный купол органического голубого льда вставал самое меньшее на две тысячи футов над уровнем прежнего города. Лишь углы, тени да кое-где выступающая изо льда терраса напоминали о некогда величественных башнях, окружавших кратер. Ни комплекса, где жила мать. Ниputain дальше на западе. За огромным голубым куполом, который загораживал и поглощал последние вечерние лучи, все за кратером превратилось в скопление воздушных замков, летучих арок и сталагмитов высотой в сто этажей и больше. Между парящими башнями висели нити голубого льда, хрупкие с виду, но, как сообразил Даэман, шире прежних авеню. Все блестело в закатных отблесках, и казалось, искорки света движутся в башнях, паутине и самом куполе.

– Господи Исусе, – прошептал Даэман.

Как ни сжималось у него внутри от вида сияющих ледяных башен, встающих на шестьдесят, восемьдесят и сто этажей над ледяной шапкой на месте старого города, купол выглядел еще более впечатляющим.

Не менее двухсот этажей в высоту (Даэман прикинул на глаз, посмотрев на старые постройки по краю купола), он тянулся больше чем на две мили в диаметре, от острова Сите на юге и до громадной свалки, которую мать называла Люксембургским садом, далеко на севере, за зеленой полосой, именуемой бульваром Осман, накрывая башню у вокзала Сен-Лазар, где жил раньше последний мамин любовник, и доходя почти до Марсова поля, где стояла, расставив ноги,putain, видимая из любой точки города. Только не сегодня. Купол закрывал даже тысячефутовую женщину.

«Если бы я факсировал в Инвалидный отель, я бы оказался внутри купола».

Сердце заколотилось сильнее, чем при подъеме по ледяной стене, но тут ему пришли одна за другой две еще более жуткие мысли.

Первая: «Сетебос воздвиг купол над кратером». Это было невозможно, однако приходилось поверить. Более того, теперь, когда отблески заката на башнях и куполе начали угасать, Даэман различил пробивающееся сквозь лед красное мерцание, которое могло исходить только от кратера.

Вторая: «Мне надо идти туда».

Если Сетебос еще в Парижском Кратере, он поджидает именно там. И если Калибан до сих пор в городе, он тоже под куполом.

Дрожащими руками (от холода, убеждал он себя) Даэман затянул веревку на бамбуковых перилах, торчащих из голубого льда, и спустился обратно в трещину.

Внизу уже стемнело – глядя вверх, он видел звезды в сумеречном небе, – и в сторону острова Сите вели только узкие туннели, черневшие во льду, подобно глазам. А в них было еще темнее.

Даэман выбрал туннель на уровне своей груди и пополз, чувствуя руками и коленями еще более обжигающий холод. Если бы не термоскин, он не протянул бы здесь и двух минут. Лишь благодаря осмотической маске дыхание не замерзало у него в горле.

Держа перед собою заряженный арбалет и задевая рюкзаком за наклонный потолок, Даэман полз к багровому зареву в куполе-соборе впереди.

37

Хокенберри приходит в астрогационный пузырь для встречи с Одиссеем, ожидая брани, а то и побоев, однако в итоге они вместе напиваются в стельку.

Почти неделю Хокенберри набирался мужества, чтобы встретиться с единственным человеком на корабле. За это время «Королева Маб» достигла точки разворота, и моравеки предупредили, что впереди сутки невесомости, прежде чем судно повернется к Земле кормой, бомбы снова начнут взрываться и на время торможения вернется сила тяжести 1,28 от земной. И Манмут, и Астиг/Че заходили убедиться, что его каюта приспособлена к невесомости: все углы обиты мягким, все предметы закреплены, тапочки и коврики на липучках на месте. Однако никто не предупредил Хокенберри, что самая частая реакция на невесомость – морская болезнь.

Хокенберри выворачивает. Раз за разом. Внутреннее ухо твердит, что он падает, а горизонта, чтобы зацепиться взглядом, разумеется, нет – у него каюта без иллюминаторов. Удобства в санузле рассчитаны на 1,28 g, и Хокенберри скоро научается пользоваться бортовыми пакетами, которые Манмут приносит пачками, как только пассажир объявляет, что ему опять худо.

Однако шести часов рвоты вполне достаточно, и ученому становится легче. Ему даже нравится отталкиваться от обитых мягким стен и плыть от привинченной к полу кровати до закрепленного письменного стола. Хокенберри просит разрешения покинуть каюту, немедленно его получает и в свое удовольствие парит по длинным коридорам, отталкивается ногами от широких трапов, таких нелепых в этом поистине трехмерном мире, перебирает руками по скобам восхитительно архаического машинного отделения. Манмут повсюду сопровождает человека, следя, чтобы тот по неосторожности не ухватился за важный рычаг и не забыл, что отсутствие веса у предметов не означает отсутствия массы.

Когда Хокенберри говорит, что хочет навестить Одиссея, Манмут объясняет, что грек в носовом астрогационном пузыре, и ведет Хокенберри туда. Хокенберри понимает, что моравека надо бы отослать – лучше принести извинения и, возможно, подвергнуться побоям без свидетелей, – но, видимо, трусливая природа ученого берет верх, и он позволяет Манмуту следовать за собой. Уж точно моравек не даст Одиссею разорвать его в клочки, даже если тот имеет на это полное моральное право.

Астрогационный пузырь – это круглый стол в океане звезд. К столу присоединены три стула. За один, просунув босые ноги между перекладин, зацепился Одиссей. Когда «Королева Маб» поворачивает (в последние сутки это происходит часто), звезды проносятся с такой быстротой, что еще несколько часов назад Хокенберри побежал бы на поиски бортовых пакетов, но сейчас его это ничуть не смущает, как будто он с детства существовал в свободном падении. С Одиссеем, по-видимому, творится то же самое, ибо ахеец опустошил три винных калебаса из девяти или десяти, привязанных к столу длинными шнурами. Одиссей щелчком отсылает один гостю. Несмотря на пустой желудок, Хокенберри не может отвергнуть жест примирения. К тому же вино отменное.

– Артефактоиды ферментируют его и выдерживают где-то на своем безбожном корабле, – говорит Одиссей. – Пей, человеческий артефакт. Присоединяйся к нам, моравек.

Последние слова он обращает к Манмуту, который занял один из стульев, но от вина отказывается, мотнув металлической головой.

Хокенберри просит прощения за то, что обманом заманил Одиссея к шершню, чтобы моравеки его похитили. Грек только отмахивается:

– Думал я тебя убить, сын Дуэйна, да только зачем? Очевидно, боги судили мне отправиться в это долгое путешествие. Кто я, чтобы противиться их воле?

– Ты по-прежнему веришь в богов? – спрашивает Хокенберри, отпивая большой глоток крепкого вина. – Даже после войны с ними?

Бородатый стратег мрачнеет, затем улыбается и почесывает щеку.

– Иногда, Хокенберри, сын Дуэйна, трудно верить в друзей, но в своих врагов надо верить всегда. Особенно если тебе выпала привилегия числить врагами богов.

Проходит минута. Собеседники молча пьют. Корабль снова вращается. Солнечный свет на мгновение затмевает звезды и тут же гаснет, когда корабль поворачивается в собственную тень. Звезды загораются вновь.

От крепкого вина по телу разливается приятное тепло. Хокенберри по-настоящему хорошо; он прикладывает руку к груди, касаясь не только квит-медальона, но и тонкого рассасывающегося шрама под рубашкой, – и вдруг осознает, что впервые за десять лет жизни среди греков и троянцев пьет и болтает по душам с одним из серьезных героев и главных персонажей «Илиады». Странно, особенно если вспомнить, сколько лет он преподавал эту историю в университете.

Какое-то время двое мужчин толкуют о событиях, свидетелями которых стали незадолго до вылета: о захлопнувшейся Дыре между мирами, о бое между амазонками и людьми Ахиллеса. Одиссей удивлен, что Хокенберри так много знает о Пентесилее и амазонках, а Хокенберри не считает нужным объяснить, что читал про них у Вергилия. Собеседники вслух размышляют, как скоро возобновится настоящая война и смогут ли ахейцы с аргивянами под предводительством вернувшегося к власти Агамемнона разрушить стены Илиона.

– У Агамемнона есть грубая сила, которой, возможно, хватит, – говорит Одиссей, глядя на вращающиеся звезды. – Но если он не сможет взять числом, сомневаюсь, что ему достанет хитроумия.

– Хитроумия? – повторяет Хокенберри.

Он так часто общается на древнегреческом, что редко задумывается над словами. А теперь вот задумывается. Употребленное Одиссеем словодолос[35] можно толковать и как одобрение, и как осуждение.

Одиссей кивает:

– Агамемнон есть Агамемнон. Всем известно, на что он способен, и большего ждать не приходится. А вот я, Одиссей, известен всяческим хитроумием.

Хокенберри вновь слышит словодолос и понимает, что Одиссей бахвалится теми самыми предусмотрительностью и коварством, из-за которых Ахиллес сказал о нем (Хокенберри слышал это своими ушами во время посольства к Ахиллесу месяцы назад): «Тот ненавистен мне, как врата ненавистного ада, кто на душе сокрывает одно, говорит же другое…»

Той ночью Одиссей наверняка понял, что Ахиллес хочет его оскорбить, но предпочел не оскорбляться. Теперь, после четырех калебасов вина, сын Лаэрта выказывает гордость своим хитроумием. Хокенберри не в первый раз задается вопросом: возьмут ли данайцы Трою без Одиссеева деревянного коня? Он думает о многослойности словадолос и невольно улыбается.

– Над чем ты скалишься, сын Дуэйна? Я сказал что-то смешное?

– Нет-нет, достославный Одиссей. Просто я вдруг подумал об Ахиллесе… – Хокенберри умолкает, боясь рассердить собеседника.

– Я видел его вчера во сне. – Одиссей легко поворачивается в воздухе, чтобы оглядеть почти сферический звездный купол; астрогационный пузырь обоими концами выходит на внутреннее пространство «Королевы Маб», однако металл и пластик по большей части отражают звездный свет. – Мне снилось, что я говорил с Ахиллесом в Аиде.

– Так сын Пелея умер? – спрашивает Хокенберри, открывая новый калебас.

Одиссей пожимает плечами:

– Это был просто сон. Сны не признают рубежей времени. Не знаю, дышит сейчас Ахиллес воздухом живых или уже скитается среди теней, но так или иначе однажды Аид станет ему домом, как и всем нам.

– А, – говорит Хокенберри. – И что Ахиллес сказал тебе во сне?

Одиссей вновь смотрит на схолиаста темными глазами:

– Он спрашивал о своем сыне Неоптолеме, стал ли тот героем под стенами Трои.

– И что ты ответил?

– Что ничего об этом не знаю. Что судьба увлекла меня от стен Илиона прежде, чем Неоптолем появился на поле брани. Пелида мой ответ не устроил.

Хокенберри кивает. Ему хорошо знакомо упрямство Ахиллеса.

– Я постарался утешить Ахиллеса, – продолжает Одиссей. – Говорил, что аргивяне чтут его как бога и что живые будут вечно петь о его подвигах и отваге, но Ахиллес не захотел слушать.

– Правда?

Вино оказалось не просто хорошим, а превосходным. Тепло растекается в животе, и Хокенберри кажется, будто он парит еще свободнее, чем просто в невесомости.

– Ага. Он велел мне засунуть эти песни в задницу.

Хокенберри давится смехом, изо рта вылетают пузырьки и бусины красного вина. Он пытается отогнать их, но красные шарики лопаются, оставляя на пальцах липкие пятна.

Одиссей не отрывает задумчивого взора от звезд.

– Призрак Ахиллеса сказал мне вчера ночью, что предпочел бы за ничтожную плату вечно батрачить на безнадельного бедняка и по десять часов на дню пялиться в зад неповоротливому волу, натирая мозоли не рукоятью меча, но грубой сохой, нежели быть первым героем Аида или даже царем бездыханных теней. Ахиллесу не нравится быть мертвым.

– Да уж, – хмыкает Хокенберри. – Могу представить.

Одиссей выписывает сложный пируэт, хватается за спинку стула и смотрит на схолиаста:

– Я никогда не видел тебя в бою, Хокенберри. Ты сражаешься?

– Нет.

Одиссей кивает:

– Вот это умно. Это мудро. Предки твои, должно быть, были сплошь философами.

– Отец у меня воевал, – говорит Хокенберри, удивляясь нахлынувшим воспоминаниям. За долгие десять лет второй жизни он ни разу не вспоминал об отце.

– А где? – спрашивает Одиссей. – Назови место битвы. Возможно, мы встречались.

– Окинава, – произносит Хокенберри.

– Не слыхал о таком сражении.

– Отец остался в живых, – говорит Хокенберри, чувствуя, как у него перехватывает горло. – Он был очень молод. Девятнадцать лет. Служил в морской пехоте. В том же году он вернулся домой, а я родился тремя годами позже. Отец никогда не распространялся на эту тему.

– Никогда? Не хвастал подвигами, не описывал сыну сражения? – недоверчиво переспрашивает Одиссей. – Немудрено, что ты вырос философом, а не воином.

– Он вообще не упоминал о тех событиях, – говорит Хокенберри. – Я только и знал, что он был на войне, а про Окинаву узнал годы спустя, когда прочел письменные благодарности его командира, лейтенанта немногим старше отца. Письма и медали я нашел в отцовском солдатском чемодане. После его смерти. Тогда я как раз получал степень доктора филологии, так что применил навыки научного исследования, чтобы больше узнать о битве, за которую отец получил «Пурпурное сердце» и «Серебряную звезду».

Ахеец не спрашивает, что это за награды. Спрашивает он другое:

– Достойно ли твой отец показал себя на поле брани, сын Дуэйна?

– Думаю, да. Двадцатого мая тысяча девятьсот сорок пятого года он дважды был ранен в бою за место под названием Шугар-Лоаф-Хилл на острове Окинава.

– Не знаю такого острова.

– Неудивительно, – говорит Хокенберри. – Это очень далеко от Итаки.

– И много людей участвовало в сражении?

– На стороне отца – сто восемьдесят три тысячи человек. – Теперь и Хокенберри глядит на звезды. – Его армию доставили к Окинаве более тысячи шестисот кораблей. Их ждало стодесятитысячное вражеское войско, окопавшееся в скалах, в пещерах и среди кораллов.

– Там не было города, который можно осадить? – С начала разговора в глазах Одиссея впервые появляется интерес.

– Настоящего города? Нет, – отвечает Хокенберри. – Это была всего лишь одна битва в большой войне. Противник хотел убить наших людей, чтобы они не вторглись на его остров. Наши в итоге принялись убивать неприятелей всеми доступными средствами: заливали пещеры огнем, погребая врагов заживо. Товарищи моего отца убили более ста тысяч из ста десяти тысяч японцев на острове. – Хокенберри отхлебывает вина. – Тогда нашими противниками были японцы.

– Блестящая победа, – говорит Одиссей.

Хокенберри издает неопределенный звук.

– Числа, которые ты называл, – людей, кораблей – напомнили мне нашу осаду Трои.

– Да, очень похоже, – соглашается Хокенберри. – И жестокостью схваток тоже. Рукопашные, днем и ночью, под дождем и в грязи…

– Твой отец вернулся с богатой добычей? Золота привез, рабынь?

– Он привез самурайский меч – меч, принадлежавший вражескому офицеру, – но убрал в чемодан и мне не показывал.

– Многие ли товарищи твоего отца сошли в Аид?

– Американцев, если считать сражавшихся и на море, и на суше, погибло двенадцать тысяч пятьсот двадцать, – говорит Хокенберри; ум ученого и сердце сына без труда извлекают из памяти числа. – Раненых с нашей стороны было тридцать три тысячи шестьсот тридцать один. Противник, как я уже сказал, потерял более ста тысяч убитыми, многие тысячи были похоронены заживо или сгорели в пещерах и норах, где они окопались для боя.

– У стен Илиона пало более двадцати тысяч ахейцев, – говорит Одиссей. – Троянцы сожгли на погребальных кострах по меньшей мере столько же своих.

– Да. – Губы Хокенберри трогает слабая улыбка. – Но это за десять лет. А битва на Окинаве длилась три месяца.

Наступает молчание. «Королева Маб» поворачивается вокруг своей оси, величественно и грациозно, словно некое исполинское морское животное перекатывается в волнах. На мгновение их заливает ослепительным светом, так что оба человека прикрывают глаза ладонями, потом возвращаются звезды.

– Странно, что я не слышал об этой войне, – говорит Одиссей, передавая схолиасту новый калебас. – И все-таки ты должен гордиться своим отцом, сын Дуэйна. Ваш народ наверняка почитает победителей в той битве как богов. Песни о них будут звучать столетиями. Внуки и правнуки тех, кто бился там и сложил голову, не забудут имена героев, аэды воспоют подробности каждого поединка.

– Вообще-то… – Хокенберри отпивает большой глоток, – почти никто из моих сограждан не помнит о той битве.

Ты слушаешь? – передает Манмут по фокусированному лучу.

Да.

Орфу с Ио сейчас на внешней обшивке «Королевы Маб» – в те двадцать четыре часа, что корабль движется без ускорения, он вместе с другими высоковакуумными моравеками разыскивает и устраняет мелкие повреждения от микрометеоритов, солнечных вспышек и детонации бомб за кормой. На корпусе можно работать и при разгоне либо торможении – за последние две недели Орфу успел побывать снаружи несколько раз (для этой цели на обшивке есть переходные мостики и трапы), – но иониец говорит, что ему больше нравится работать в невесомости, чем ползать по разгоняющемуся стоэтажному дому при полном ощущении, что корма и тяговая плитавнизу.

Мне кажется, Хокенберри здорово набрался, замечает Орфу.

Думаю, так и есть, отвечает Манмут. Вино довольно крепкое. По распоряжению Астига/Че его воспроизвели на основе образца из амфоры, позаимствованной в подвалах Гектора. Хокенберри годами пил с троянцами и греками красное мидийское вино похуже, но почти наверняка умеренно: греки наливают в кубки больше воды, чем вина. Иногда они добавляют морскую воду или ароматизатор вроде смирны.

Вот это я называю варварством, рокочет иониец.

Так или иначе, передает Манмут, Хокенберри не ел с тех пор, как у него началась космическая болезнь, а пить на голодный желудок – не лучший способ сохранить голову трезвой.

Похоже, вечером нас ожидает новый приступ космической болезни.

Если что, сам понесешь ему пакеты, теперь твоя очередь. С меня хватит.

Черт, я бы с удовольствием, говорит Орфу, да только, боюсь, коридоры в людском пассажирском отсеке для меня тесноваты.

Погоди, перебивает его Манмут. Лучше послушай.

– Ты любишь игры, сын Дуэйна?

– Игры? – переспрашивает Хокенберри. – Какие игры?

– Те, которые устраивают на праздниках и похоронах, – говорит Одиссей. – Такие, какие были бы на погребении Патрокла, если бы Ахиллес согласился признать любимого друга мертвым и позволил нам провести обряд как положено.

Помолчав с минуту, Хокенберри наконец произносит:

– Диски, копья и все в таком роде? Ты об этом?

– Ага, – говорит Одиссей. – И гонки на колесницах, состязания в беге, борьба и кулачный бой.

– Я видел ваши кулачные бои на берегу, перед черными кораблями, – говорит Хокенберри; язык у него заплетается лишь самую малость. – Бойцы дрались, обмотав руки ремнями сыромятной воловьей кожи.

Одиссей смеется:

– А чем же еще, сын Дуэйна? Прикажешь им привязывать на руки большие мягкие подушки?

Хокенберри пропускает вопрос мимо ушей.

– Прошлым летом у вас в лагере Эпей на моих глазах измолотил до крови дюжину человек, переломал им ребра и сломал челюсти. Он принимал каждый вызов, боролся чуть ли не до полудня и закончил уже после восхода месяца.

Одиссей ухмыляется:

– Я помню те состязания. Соперников было не счесть, но сын Панопея превзошел искусством лучших.

– Двое умерли.

Одиссей пожимает плечами и отпивает еще вина.

– Эвриала, сына Мекестия, третьего вождя аргосцев, готовил к бою Диомед – заставлял бегать каждое утро перед восходом и укреплять кулаки ударами о туши только что забитых волов. Однако Эпей вырубил его всего за двенадцать подходов. Диомеду пришлось вытаскивать своего бойца из круга, и ноги бедного Эвриала оставляли борозды на песке. Впрочем, он выжил и еще поборется. И в следующий раз не будет считать ворон, осел.

– «Грязная штука этот бокс, – цитирует Хокенберри. – Стоит задержаться в нем подольше, и вот уже на ваших плечах не голова, а концертный зал, где беспрестанно играют китайскую музыку».

Одиссей хохочет:

– Забавно. Кто это сказал?

– Мудрец по имени Джимми Кэннон[36].

– Но что такое китайская музыка? – все еще посмеиваясь, спрашивает Одиссей. – И что такое концертный зал?

– Проехали, – отвечает Хокенберри. – А знаешь, я не припомню, чтобы ваш лучший борец, Эпей, хоть раз отличился варистейе – единоборстве ради славы.

– Да, верно, – соглашается Одиссей. – Эпей и сам признает себя не великим воином. Иногда отваги, которая нужна для кулачного боя, не хватает на то, чтобы копьем пропороть врагу живот, а затем выдернуть наконечник, выпустив кишки на землю, как требуху.

– Но ты на это способен, – ровным голосом произносит Хокенберри.

– О да, – смеется Одиссей. – Такова воля богов. Я из поколения ахейцев, которому Зевс судил от юных лет до седин вести жестокие войны, пока не ляжем костьми все до единого.

А наш Одиссей – тот еще оптимист, комментирует Орфу.

Реалист, поправляет его Манмут по фокусированному лучу.

– Но ты говорил про игры, – напоминает Хокенберри. – Я видел, как ты боролся. И выходил победителем. И выигрывал состязания по бегу.

– Да, – говорит Одиссей. – Не раз я уносил с состязания кубок, тогда как Аяксу приходилось довольствоваться волом. Тут мне помогла Афина – подставила верзиле подножку перед самой чертой, чтобы я пришел первым. И я победил Аякса в борьбе! Двинул ему пяткой в подколенок, так что он рухнул навзничь, и придавил его раньше, чем тупица понял, что упал.

– И что, это сделало тебя лучше? – спрашивает Хокенберри.

– Конечно! – рокочет грек. – Во что превратился бы этот мир безагона, без того, чтобы люди тягались между собой, чтобы стало ясно, кто из них лучший, ибо даже вещи не бывают идеально схожими. Как, если не в единоборстве, узнать, где воплощенное совершенство, а где посредственность? А ты в каких играх преуспел, сын Дуэйна?

– На первом курсе я занимался бегом, – признается Хокенберри. – Но в команду меня не взяли.

– А вот я бы сказал, что искусен во многих состязаниях, – говорит Одиссей. – Я могу управиться с полированным луком и прежде других поражу противника острой стрелою в гуще врагов, хоть кругом бы и много товарищей было и все бы толкались, целя одновременно. Знаешь, почему еще я пошел за Ахиллесом и Гектором биться с богами? Мечтал помериться в стрельбе из лука с Аполлоном. Хотя, конечно, в душе я понимал, что это глупость. Всякий раз, как смертный побеждает бога в стрельбе из лука – взять хотя бы беднягу Еврита, царя Эхалии, – можно биться об заклад, что он умрет внезапно, а не от старости в собственном доме. Да и вряд ли я бы превзошел дальноразящего, разве что со мной был бы мой лучший лук, но я никогда не беру его на войну, отплывая на чернобоких кораблях. Сейчас он висит на стене у меня дома. Ифит подарил мне его в знак дружбы при первой встрече. Лук отдал ему перед смертью отец, величайший среди стрелков Еврит. Ифит пришелся мне по сердцу; жаль, что в обмен за лучший на свете лук я подарил ему только меч и грубо сработанное копье. Геракл убил Ифита раньше, чем мы успели как следует познакомиться. Что до копий, копье я бросаю дальше, чем иные пускают стрелу. В кулачном бою и борьбе ты сам меня видел… Что до бега, ты видел, как я обогнал Аякса, и я могу бежать часами, не сблевав, а вот на коротких дистанциях многие оставляют меня позади, если только Афина не вмешается на моей стороне.

– Я бы мог пройти отбор, долгие дистанции – мой конек, – бормочет Хокенберри себе под нос. – Но был там один тип, Бред Малдрофф, мы еще звали его Гусем, он меня выдавил из команды.

– У поражения вкус желчи и собачьей блевотины. Позор тому, кто свыкнется с этим вкусом. – Одиссей, запрокинув голову, отпивает вина, затем утирает капли с каштановой бороды. – Мне снилось, что я говорил с мертвым Ахиллесом в темных чертогах Аида, но на самом деле я хотел узнать про моего сына Телемаха. Раз уж боги посылают мне грезы, то почему не о сыне? Я оставил его ребенком, робким и неразумным. Хотелось бы знать, вырос ли он мужчиной или бездельником из тех, что отираются у порогов достойных людей, ищут богатую жену, держат мальчиков-наложников и день-деньской бряцают на лире.

– А у нас детей не было. – Хокенберри потирает лоб. – Так мне кажется. Когда пытаюсь припомнить свою настоящую жизнь, все как-то расплывчато, скомкано, зыбко. Я ушедший ко дну корабль, который для своих целей подняли на поверхность, а воду полностью откачать не потрудились – так, лишь бы держался на плаву. Слишком много отсеков еще затоплено.

Одиссей глядит на собеседника; он явно ничего не понял, но и не заинтересовался настолько, чтобы задать вопрос.

Хокенберри смотрит на греческого царя-полководца с внезапной сосредоточенностью во взгляде:

– Нет, ты мне скажи, если сможешь… В смысле, что значит быть мужчиной?

– Что значит? – переспрашивает Одиссей.

Он открывает последние два сосуда и протягивает один Хокенберри.

– Д-да… Прошу прощения, да.Быть мужчиной. Стать им. В моих краях обряд инициации – это получить ключи от машины… или первый раз переспать с женщиной.

Одиссей кивает:

– Переспать в первый раз – это важно.

– Но ведь не в этом же дело! А, сын Лаэрта? Так что же такое – быть мужчиной? Человеком, если на то пошло?

Это становится интересным, передает Манмут Орфу по фокусированному лучу. Я и сам не раз задавался таким вопросом, и не только когда пытался понять шекспировские сонеты.

Все задавались, отвечал Орфу. Любой из нас одержим тем, что связано с людьми. Я имею в виду – любой моравек, поскольку в наши программы и нашу искусственную ДНК изначально заложено стремление изучить и постичь наших создателей.

– Быть человеком? – повторяет Одиссей серьезным, немного растерянным тоном. – Сейчас мне нужно отлить. А тебе нужно, Хокенберри?

– Я вот о чем, – настаивает схолиаст, –по-моему, все дело в последовательности… – Последнее слово дается ему со второй попытки. – Последовательности, да. Я о чем? Взять хотя бы ваши олимпиады по сравнению с нашими. Нет, ты послушай!

– Тот, другой моравек объяснял мне, как мочиться в здешнем нужнике, там вроде как вакуум, который все всасывает даже в такое время, как сейчас, когда мы парим, но у меня все равно пузыри разлетаются, а у тебя, Хокенберри?

– Двенадцать веков подряд вы, древние греки, проводили свои игры, – говорит Хокенберри. – Пять дней игр каждые четыре года. Двенадцать веков, пока какой-то долбаный христианский император Рима их не запретил. Двенадцать веков! Наводнения, мор, чума и прочие язвы – ничто не мешало. Каждые четыре года все войны прекращались и ваши атлеты отправлялись со всех концов своей земли в Олимпию, дабы почтить богов и помериться силами в колесничных гонках, беге, борьбе, метании копья и диска ипанкратионе – странной смеси рестлинга и кикбоксинга, которой я ни разу не видел и ты, держу пари, тоже. Двенадцать веков, сын Лаэрта! Когда мой народ решил возродить игры, и века не проходило, чтобы по меньшей мере три олимпиады не отменили из-за войны, страны отказывались присылать участников из-за мелочных обид, случалось, террористы мочили спортсменов-евреев…

– Мочились? Ага. – Одиссей отпускает пустой сосуд прыгать на веревочке, а сам разворачивается, готовясь уплыть. – Отлить надо. Я щас.

– А может быть, единственное, в чем человек последователен, – это… Как там выразился Гомер? «Любим всем сердцем пиры, хороводные пляски, кифару, ванны горячие, смену одежды и мягкое ложе».

Лаэртид замирает в воздухе у выхода из астрогационного пузыря:

– Гомер – это кто?

– Ты его не знаешь. – Хокенберри отпивает еще вина. – Зато тебе известно, что…

Он умолкает. Одиссея уже след простыл.

Манмут проходит через шлюз медицинской палубы, привязывается на всякий случай, несмотря на то что у него реактивный ранец, и по трапам и мосткам движется вдоль корпуса «Королевы Маб». Он находит Орфу у входа в грузовой отсек, где стоит «Смуглая леди», убранная под сложенные крылья челнока. Иониец наваривает на дверь небольшую заплату.

– Не очень-то содержательный получился у них разговор, – говорит Манмут на личной радиочастоте.

– Это свойство почти всех разговоров, – отвечает Орфу. – Даже наших.

– Да, но мы не напиваемся во время бесед.

Искры от сварки озаряют ярким сиянием корпус, конечности и датчики Орфу.

– Поскольку моравеки не употребляют алкоголь, чтобы улучшить или ухудшить настроение, теоретически ты прав. Однако мы беседовали, когда ты был в гипоксии, отравлен токсинами переутомления и, как сказали бы люди, напуган до усрачки. Так что бессвязный треп Одиссея и Хокенберри не звучал для моих ушей незнакомо… хотя у меня и ушей-то нет.

– Интересно, что сказал бы Пруст о сути человека? – спрашивает Манмут.

– Ах, Пруст, этот зануда, – говорит Орфу. – Сегодня утром его перечитывал.

– Ты мне однажды пытался объяснить, по каким ступеням он поднимался к истине, – говорит Манмут. – Правда, сначала их было три, потом четыре, потом снова три, потом опять четыре. Ты вроде бы так и не сказал мне, в чем они состояли. И вообще, по-моему, ты сам тогда утратил нить рассуждений.

– Это была проверка, – рокочет Орфу. – Слушаешь ли ты меня.

– Как скажешь. А мне кажется, у тебя был просто глюк.

– Если так, то не в первый раз, – говорит Орфу с Ио.

Перегрузка органического мозга и банков кибернетической памяти все чаще грозили каждому моравеку, чей возраст перевалил за двести-триста лет.

– Что ж, – замечает Манмут, – вряд ли представления Пруста о сути человека близки к понятиям Одиссея.

Четыре из членистых передних конечностей ионийца заняты сваркой, но он пожимает свободной парой плеч.

– Ты помнишь, рассказчик испробовал дружбу и даже любовь в качестве одного из путей, – говорит Орфу, – так что это у него общее и с Одиссеем, и с нашим схолиастом. Однако рассказчик у Пруста обнаруживает, что его призвание к истине – писать, исследовать нюансы внутри других нюансов своей жизни.

– Однако он еще раньше отверг искусство как путь к глубинной человеческой сути. Ты вроде бы говорил, что он обнаружил: искусство вовсе не путь к истине.

– Он обнаруживает, что подлинное искусство есть на самом деле форматворения. Вот послушай отрывок из книги «У Германтов»:

«Люди со вкусом говорят нам сегодня, что Ренуар – великий живописец восемнадцатого века[37]. Но они забывают о Времени и о том, что даже в конце девятнадцатого века далеко не все отваживались признать Ренуара великим художником. Чтобы получить такое высокое звание, и оригинальный художник, и оригинальный писатель действуют по способу окулистов. Лечение их живописью, их прозой не всегда приятно для пациентов. По окончании курса врач говорит нам: „Теперь смотрите“. Внезапно мир (сотворенный не однажды, а каждый раз пересоздаваемый новым оригинальным художником) предстает перед нами совершенно иным и вместе с тем предельно ясным. Идущие по улицам женщины не похожи на прежних, потому что они ренуаровские женщины, те самые ренуаровские женщины, которых мы когда-то не принимали за женщин. Экипажи тоже ренуаровские, и вода, и небо; нам хочется побродить по лесу, хотя он похож на тот, что, когда мы увидели его впервые, казался нам чем угодно, только не лесом, а, скажем, ковром, и хотя в тот раз на богатой палитре художника мы не обнаружили именно тех красок, какие являет нашему взору лес. Вот она, новая, только что сотворенная и обреченная на гибель вселенная. Она просуществует до следующего геологического переворота, который произведут новый оригинальный художник или новый оригинальный писатель».

– Это он, разумеется, в переносном смысле, – говорит Манмут, – насчет сотворения вселенных.

– А я полагаю, в прямом. – Голос Орфу на радиочастоте абсолютно серьезен. – Ты слушаешь доклады Астига/Че о сенсоре квантового потока по общему каналу?

– Вообще-то, нет. Квантовая теория меня усыпляет.

– Это не теория, – говорит Орфу. – Каждый день нашего перелета Марс – Земля нарастала квантовая нестабильность между этими двумя планетами и внутри всей нашей Солнечной системы. Земля находится в центре квантового потока. Как будто все матрицы ее пространственно-временны́х вероятностей вошли в воронку, в некую область самонаведенного хаоса.

– И при чем здесь Пруст?

Большая заплата на двери грузового отсека приварена. Орфу отключает сварочный аппарат.

– Кто-то или что-то химичит с этими планетами, а то и с целыми вселенными. Нарушает математику втекающих квантовых данных, как будто в бране пытаются сосуществовать разные пространства Калаби-Яу. Почти как если бы там силились возникнуть новые миры – как если бы их вызвал к существованию некий исключительный гений, подобно описанному у Пруста.

Где-то включаются невидимые двигатели, и длинное, громоздкое, однако по-своему красивое судно из черного бакикарбона и стали начинает вращаться. Манмут хватается за скобу, его ноги отрываются от корпуса. Трехсотметровый атомный корабль делает переворот, словно цирковой акробат. Солнечный свет пробегает по двум моравекам и остается за тяговой плитой на корме. Манмут перенастраивает свои поляризационные фильтры и снова видит звезды. Ему известно, что Орфу не видит их в зримой части спектра, но слышит их радиовизг – «термоядерный хор», как выразился однажды иониец.

– Орфу, друг мой, ты мне религию впариваешь?

Иониец рокочет на инфразвуке:

– Если так – и если Пруст не ошибся и новые вселенные создаются всякий раз, как уникальный гений сосредоточивается на их создании, – не хотел бы я повстречаться с творцами нашей нынешней реальности. Уж больно зловеще выглядят плоды их усилий.

– Не вижу, почему бы… – Манмут умолкает и прислушивается к общей линии. – Что такое тревога двенадцать-ноль-один?

– Секунду назад вес «Королевы Маб» уменьшился на шестьдесят четыре килограмма, – говорит Орфу.

– Мы сбросили мусор и мочу?

– Не совсем. Наш приятель Хокенберри только что квант-телепортировался прочь.

Первая мысль Манмута: «Хокенберри не в том состоянии, когда можно квитироваться. Надо его было остановить. Друзья не позволяют друзьям телепортироваться пьяными». Впрочем, он держит свои мысли при себе.

Секунду спустя Орфу спрашивает:

– Ты это слышишь?

– Нет, а что?

– Я мониторю радиочастоты. Мы только что повернули к Земле – вернее, к полярному орбитальному кольцу – антенну с высоким усилением и поймали модулированное радиосообщение, направленное прямо на нас.

– Что в нем говорится? – Органическое сердце Манмута начинает биться чаще; он не блокирует адреналин, а позволяет сердцу стучать.

– Это определенно с полярного кольца, примерно в тридцати пяти тысячах километров над Землей, – говорит Орфу. – Голос женский. Повторяет одно и то же: «Доставьте мне Одиссея».

38

Под голубыми сводами ледяного купола эхом шелестел монотонный шепот:

– Так думат, сотворил огню он в пару горящий глаз средь клока ваты, что рыскает и жрет; так думат, добычу ночью ищет он, и светят луной глаза; и с длинным языком сороку – его засунет дубу под кору, ища червей, урчит, свой приз найдя, а муравьев не ест; и самых муравьев, соорудивших вал из сора и семян у входа в дыру свою. Он сделал их и прочих, все сделал, даже нас. С досады – как иначе?

Даэман сразу узнал голос. Калибан. Свистящий шепот эхом отражался от ледяных стен ледяного туннеля и шел как будто со всех сторон, успокаивающе далекий, пугающе близкий. Каким-то образом голос одного Калибана был хором, множеством голосов в ужасающей гармонии. Страшнее, чем ожидал Даэман, – много, много страшнее, чем он надеялся. Даэман низко склонил голову и шагнул из ледяного туннеля на ледяной балкон внутри купола.

После часа в туннеле (все это время ему приходилось ползти, иногда на животе, царапая спину о ледяной потолок, толкая перед собой рюкзак и арбалет, и часто возвращаться, когда очередной ход сужался или заканчивался тупиком либо, наоборот, расширялся до десяти ярдов, однако упирался в стену или выводил в отвесную шахту) Даэман вышел в центр ледяного купола-собора.

Он не знал старинных слов, чтобы описать это место, а если б знал, то сейчас бы в них запутался: шпили, купол, контрфорс, аркбутан, апсида, неф, базилика, хоры, портик, капелла, окно-розетка, альков, колонна, алтарь. Все это было бы применимо к той или иной части представшего ему сооружения, однако и тогда ему понадобились бы новые слова. Много новых слов.

Внутреннее пространство собора было чуть больше мили в диаметре и высотой примерно две тысячи футов от светящего багровым пола до вершины ледяного свода. Догадка Даэмана подтвердилась: Сетебос накрыл куполом весь кратер в сердце Парижского Кратера. Огромный круг пола светился красным, пульсируя, словно в ритме исполинского сердца. Даэман не знал, связано это с неким природным феноменом – магма поднялась оттуда, где черная дыра когда-то пробилась к центру Земли, – или Сетебос каким-то образом вызвал ее для тепла и света. Остальной собор переливался красками, которые Даэман не сумел бы описать словами: разные оттенки красного и оранжевого по краям кратера и в основании стен, дальше по янтарным сталагмитам и контрфорсам вились алые прожилки, еще дальше горячие тона переходили в холодное свечение исполинских голубых столпов. В ледяных стенах, колоннах, жгутах и башнях пробегали желтые и зеленые вспышки, алые пульсирующие лучи расходились по скрытым туннелям, как электрический ток, искры соединяли ветвящиеся секции собора, словно нервные импульсы.

Местами оболочка купола была настолько тонкой, что последний вечерний свет снаружи рисовал на западных сводах розовые круги. Верхняя часть купола была не толще стекла – овал темнеющего неба, лишь слегка приглушающий первые звезды. Но самое удивительное – по низу стен шли сотни крестообразных углублений, каждое примерно шесть футов высотой. Они опоясывали весь собор, и Даэман, перегнувшись с грубого карниза, видел такие же ниши под собой, словно проплавленные в голубом льду. С виду они были металлические и пустые, стальные полости отражали красное свечение из центра кратера.

Сам багрово-алый пол под куполом отнюдь не пустовал. Повсюду вставали шипастые сталагмиты и зубчатые шпили. Некоторые доходили до потолка, порождая аккуратные ряды голубоватых ледяных колонн. Не был пол и ровным – его испещряли маленькие кратеры и фумаролы, над которым вились струйки газа, паров или дыма. Горячие тепловые потоки пахли серой. Посередине красного мерцающего круга располагался приподнятый кратер с неровными краями, обрамленный ледяными ступенями и фумаролами поменьше. Этот кратер в кратере был доверху наполнен (как сперва показалось Даэману) обкатанными белыми камнями. Лишь через минуту он понял, что это не камни, а человеческие черепа – десятки тысяч черепов, по большей части под массой, которая почти заполнила собой кратер. Сам кратер больше всего походил на гнездо, и это впечатление еще усиливалось тем, что внутри колыхался серый мозг со множеством извилистых складок, бесчисленными ртами, парами глаз и прочими отверстиями. Отверстия разевались и захлопывались не в такт, десятки рук внизу иногда переступали, устраивая серую массу поудобнее. Другие руки (каждая не уместилась бы в ардисской комнате Даэмана) вытягивались на длинных стеблях, расползались по мерцающему полу и выпускали щупальца. Некоторые были так близко, что Даэман видел на концах исполинских пальцев мириады изогнутых черных шипов или крюков. Крючки (возможно, какие-то эволюционировавшие волосы) были длиннее кинжала у Даэмана за поясом и легко проникали в лед. Впиваясь черными кривыми клинками, руки могли ползти по любой поверхности, будь то каменная кладка, лед или сталь.

Сам Сетебос оказался значительно больше, чем два дня назад, когда на глазах Даэмана пролез в Дыру. Тогда его длина была футов сто, теперь – не меньше трехсот. Высота в середине, где сходящиеся извилины делила глубокая мерцающая щель, составляла ярдов тридцать. Он полностью заполнял гнездо, а когда ворочался, черепа хрустели, как сухая солома.

– Так думат: ни добра, ни зла не видно в Нем, не тих и не жесток: он просто Сила, Вождь. Скажи, что Он ужасен: зри примеры гнева!

Свистящее шипение Калибана эхом отражалось от сводов, зиккуратов и фумарол, отдавалось в лабиринте ледяных коридоров и как будто неслось к Даэману спереди, сзади и с боков.

Постепенно глаза привыкли к алому полумраку и огромности купола. Теперь Даэман различил подвижных мелких существ, которые суетились у подножия гнезда, взбегали на четвереньках по ледяным ступеням и быстро спускались, уже на задних конечностях, таща большие яйцевидные предметы, поблескивающие склизкой млечностью.

В первую минуту Даэман принял их за войниксов. Ползя по ледяному лабиринту, он видел бесчисленные останки войниксов – не замерзших, как те, что снаружи, а выпотрошенных: там пустой панцирь, там оторванная нога или искромсанный кожаный вырост, где-то пара рук-клешней. Однако теперь, вглядевшись через туман от фумарол, он видел, что это не войниксы. Все они имели облик Калибана.

Калибаны. Он встречал их в Средиземном бассейне год назад и теперь понял, что за крестообразные ниши опоясывают собор. «Зарядные устройства» – так назвала Сейви полые кресты, и Даэман сам наткнулся на голого калибана в такой конструкции. Он думал тогда, что тварь мертвая, пока она не открыла желтые кошачьи глаза.

Сейви рассказала, что Просперо и незнакомая им биосферная сущность по имени Ариэль эволюционно вывели из людей калибанов, дабы войниксы не захватили Средиземный бассейн и другие места, куда Просперо не хотел их допускать. Теперь Даэман знал со слов Просперо, что Сейви либо ошиблась, либо солгала: калибаны не эволюционировали от людей, а были клонами изначального, более страшного Калибана. Однако тогда Харман спросил старую еврейку, зачем постлюди вообще создали войниксов, если затем им – или Просперо – пришлось создавать других чудовищ для борьбы с ними.

«Они не создавали войниксов, – ответила старуха. – Войниксы явились из какого-то другого места, служат кому-то еще, и цели у них свои».

В то время Даэман не понял ни слова, а сейчас понимал и еще меньше. Калибаны, которые сновали, подобно гнусным розовым муравьям, таща млечные яйца, служили явно не Просперо, а Сетебосу.

Кто наводнил Землю войниксами? Если они не служат Сетебосу, то почему нападают на Ардис и другие общины людей старого образца? Кому служат войниксы?

Одно он знал наверняка: явление Сетебоса в Парижском Кратере стало для войниксов бедствием. Тех, кого не сковал стремительно растущий лед, поймали и ободрали, как сочных крабов. Кто ободрал? На ум приходило лишь два объяснения, и оба не сулили ничего доброго. Панцири войниксов раздавили либо зубы и когти калибанов, либо руки Сетебоса.

Внезапно Даэман понял, что розовато-серые рубчики на дне кратера – на самом деле тоже щупальца Сетебоса. Мясистые стебли уходили в отверстия на стенах и…

Даэман круто развернулся и вскинул взведенный арбалет. Где-то позади, в ледяном туннеле, послышался легкий скользящий шорох. «Одна из Сетебосовых рук, в три раза толще моего туловища, протискивается в туннеле позади меня».

Даэман сидел на корточках и ждал, руки тряслись от тяжести арбалета, но из туннеля так ничего и не появилось. Однако эхо шуршания доносилось по-прежнему.

«Руки уже в туннелях и, возможно, в расщелинах, – думал Даэман, силясь унять колотящееся сердце. – И в туннелях, и снаружи темно. Что, если на обратном пути я наткнусь на щупальце?»

Он видел на ладонях Сетебоса пульсирующие кормовые отверстия; несколько калибанов пожирали из них куски сырого красного мяса – не то человеческого, не то войниксового.

Наконец Даэман лег животом на карниз, чувствуя через термоскин холод льда. Он был уверен, что этот лед – органическая ткань, выделяемая самим Сетебосом.

«Можно уже отсюда выбираться. Я увидел достаточно».

Лежа на животе, выставив дурацкий арбалет и не поднимая головы, когда внизу пробегали на четвереньках калибаны, Даэман ждал, пока в его трусливые руки и ноги не вернутся силы, чтобы убраться подобру-поздорову из этого нечестивого собора.

«Нужно сообщить обо всем в Ардис, – твердил голос разума. – Я сделал все, что мог».

«Нет, не все, – отвечала честность, которая когда-нибудь его погубит. – Надо бы взглянуть поближе на эти сероватые склизкие яйца».

Калибаны уложили яйца в дымящуюся фумаролу ярдах в ста от карниза.

«Мне туда не спуститься. Слишком высоко».

«Не лги. Тут меньше ста футов. У тебя есть почти вся веревка и крюки. И молотки. А дальше нужно только добежать до яиц, посмотреть на них, если получится, схватить одно, потом залезть обратно на карниз и сматывать».

«Безумие. Я все время буду на виду. Калибаны между мной и гнездом. Они меня схватят. Сожрут на месте или отдадут Сетебосу».

«Вот сейчас путь свободен. Отличная возможность. Давай вниз!»

– Нет.

Даэман вдруг понял, что прошептал короткое слово вслух.

Однако минуту спустя он уже загнал в пол карниза крюк, затянул на нем веревку и, закинув на плечо арбалет поближе к рюкзаку, начал нелегкий спуск на дно кратера.

«Молодец. Наконец-то для разнообразия ты проявил хоть немного смелости…»

«Заткнись!» – приказал Даэман отважному, но безмозглому голосу внутри себя.

Голос умолк.

– Считат, что так дела и будут продолжаться и все мы будем в страхе ползать перед Ним, – донеслась откуда-то песнь-заклинание-шепоток Калибана.

Даэман был уверен, что слышит его, а не калибанов. Изначальное чудовище где-то под куполом – возможно, по другую сторону Сетебоса и гнезда.

– Так думат, что в один престранный день Сетебос, господин, танцующий безлунными ночами, настигнет нас, как зубы – горло, иль вырастет, как бабочка из куколки: тогда – вот мы, а вот и Он – и помощи не будет ниоткуда.

Даэман продолжал спускаться по скользкой веревке.

39

Квантово телепортировавшись в Илион, доктор филологических наук Томас Хокенберри первым делом отыскал проулок, где можно проблеваться.

Это было нетрудно даже в нынешнем опьянении, поскольку бывший схолиаст изучал Трою почти десять лет и квитировался на улочку неподалеку от дворцов Гектора и Париса. Здесь он бывал тысячу раз. По счастью, в Илионе была ночь; хозяева давно закрыли лавочки и харчевни на площади, городская стража не заметила его беззвучного появления. Тем не менее ему нужен был проулок, который он быстро нашел и блевал, пока не кончились последние сухие позывы. Дальше ему требовалось еще более темное и безлюдное место. По счастью, рядом с дворцом покойного Париса – нынешней временной резиденцией Приама и домом Елены – улочек было много. Хокенберри быстро нашел самую темную и узкую, не шире четырех футов, присмотрел охапку соломы, завернулся в одеяло, которое захватил из каюты на «Королеве Маб», и крепко заснул.

Он проснулся вскоре после рассвета с сильнейшим похмельем. Уши резал какой-то гвалт на площади перед дворцом. В тот же миг Хокенберри осознал, что квитировался с «Королевы Маб» в неправильной одежде. На нем был серый хлопковый комбинезон и тапочки для невесомости – то, что моравеки сочли подходящим для человека двадцать первого столетия. В таком наряде не затеряешься среди туник, кожаных поножей, сандалий, тог, плащей, мехов, бронзовых лат и грубого домотканого полотна.

Кое-как отряхнувшись от уличной грязи, Хокенберри выбрался на площадь. Невзирая на похмелье, он шел упругим шагом, ощущая прилив сил и бодрости: сказывалась разница между земным притяжением и перегрузкой в 1,28g. Площадь была на удивление безлюдной. Обычно после восхода рынок оживлялся, но сейчас торговцы одиноко сидели в лавках, уличные столы пустовали, и только на дальнем конце площади перед дворцом Париса, Елены, а в последнее время – Приама стояли несколько стражников.

Рассудив, что подходящая одежда важнее раннего завтрака, Хокенберри отправился торговаться с одноглазым и однозубым дедом в потертом красном тюрбане. У старика была самая большая телега, заваленная самым разнообразным товаром – в основном обносками, снятыми со свежих трупов, – однако он пререкался из-за каждой тряпки, словно дракон, берегущий свои сокровища. Карманы у Хокенберри были пусты, так что пришлось отдать корабельный костюм и одеяло. Он соврал, будто явился в таком виде из самой Персии, и получил за свои диковинные вещицы тогу, сандалии с высокой шнуровкой, красный шерстяной плащ какого-то бедолаги-воина, исподнее и тунику. Хокенберри выбирал самые чистые вещи, а если не находил, то брал те, на которых не было вшей. Кроме того, он ушел с площади обладателем широкого кожаного пояса, на котором висел повидавший немало сражений, но достаточно острый меч, и двух кинжалов: один теперь был за поясом, другой – в потайной складке красного плаща. Еще он получил пригоршню монет. Обернувшись и заметив однозубую ухмылку торговца, Хокенберри понял, что продешевил: старик обменяет экзотический комбинезон на боевого коня, золотой щит или что-нибудь получше. Ну и на здоровье.

Он не стал спрашивать у старика и его полусонных товарищей, куда подевались люди с площади, где воины и почему в городе так тихо, но знал, что скоро сам все выяснит.

Когда он переодевался за телегой, старик и два соседних торговца предложили ему золото за квит-медальон. Толстяк, торговавший фруктами, повысил цену до двухсот мер золота и пятисот серебряных фракийских монет, но Хокенберри отказался, радуясь, что забрал меч и кинжалы прежде, чем снять одежду.

Потратив несколько монет на завтрак из свежевыпеченного хлеба, сушеной рыбы и сыра под тепловатое пойло, которое ничуть не заменяло утренний кофе, Хокенберри вернулся в тень и посмотрел на дворец Елены через дорогу.

Он мог бы квитироваться прямо в ее покои. Он легко проделывал это прежде.

А если она там? Что дальше?

Быстрый удар мечом – и назад, на корабль, идеальный невидимый убийца? Но кто поручится, что стража его не заметит? В десятитысячный раз за последние девять месяцев он пожалел об утрате морфобраслета – устройства, которым боги в первую очередь снабжали схолиастов и которое позволяло им до такой степени изменять квантовые вероятности, что Хокенберри, Найтенгельзер и любой другой несчастный служитель Музы мог мгновенно превратиться в любого человека в Илионе и окрестностях, при этом не только позаимствовав его облик и одежду, но и вытеснив его на квантовом уровне реальности. Таким образом грузный Найтенгельзер мог морфировать в тощего юнца, не нарушая правила, которое один подкованный в физике схолиаст годы назад в разговоре с Хокенберри назвал законом сохранения массы.

Что ж, больше Хокенберри морфировать не мог: браслет остался на Олимпе вместе с тазером, остронаправленным микрофоном и непробиваемыми доспехами. Однако у него по-прежнему оставался квит-медальон.

Он тронул золотой кружок на груди… и замер. Как именно он поступит при встрече с Еленой Прекрасной? Хокенберри понятия не имел. Он никого прежде не убивал, а уж тем более самую красивую женщину, которой когда-либо обладал, самую красивую из всех, кого он видел, соперницу бессмертной Афродиты. Поэтому он медлил в нерешительности.

Народ двигался в сторону Скейских ворот. Хокенберри пошел за всеми, на ходу дожевывая хлеб, неся на плече только что купленный бурдюк с вином и гадая, что происходит в Илионе.

«Меня здесь не было больше двух недель. В ту ночь, когда я покинул Трою, – в ту ночь, когда Елена пыталась меня убить, – представлялось, что ахейцы вот-вот ворвутся в город. По всему, троянцам с их немногочисленными олимпийскими союзниками – Аполлоном, Аресом, Афродитой и несколькими богами помельче – было не устоять перед натиском Агамемнона при поддержке Афины, Геры, Посейдона и прочих».

Хокенберри достаточно насмотрелся на эту осаду и знает, что ни в чем нельзя быть уверенным. Разумеется, здесь, на этой реальной Земле, в этой реальной Трое, события до определенного времени развивались согласно великой поэме Гомера. Теперь из-за вмешательства некоего Томаса Хокенберри все резко повернуло в другую, неизвестную сторону. Поэтому он торопливо шагал за толпой горожан, которая, очевидно, направлялась к главным воротам.

Елена стояла среди членов царской семьи и прочих важных особ на площадке над Скейскими воротами, там же, где десятью годами раньше называла Приаму, Гекубе, Парису, Гектору и остальным имена данайских героев, собиравшихся у стен города. И вот Гекуба, Парис и многие тысячи троянцев погибли, а Елена по-прежнему рядом с Андромахой по правую руку от Приама. Десять лет назад Приам смотрел на армии стоя, теперь он полулежал на троне-паланкине – сморщенная, усохшая карикатура на полного сил царя, которого Хокенберри видел каких-то десять лет назад.

Впрочем, сейчас мумия держалась бодрячком.

– До сих пор я жалел себя! – воскликнул Приам, обращаясь к свите и нескольким сотням царских телохранителей на ступенях и у подножия стены.

Лесной холм и подступы к Илиону были пусты, однако, проследив взгляд Елены и сощурившись, Хокенберри различил огромную толпу на расстоянии примерно двух миль, у вытащенных на берег ахейских кораблей. Судя по всему, троянцы окружили ахейцев, преодолели ров и частокол и сократили многомильный ахейский лагерь до полукруга поперечником в несколько сот ярдов. Оставалось лишь нанести последний удар.

– Да, я жалел себя, – повторил Приам, и его дребезжащий голос окреп. – И требовал сострадания от многих из вас. С тех пор как царица погибла от рук богов, я превратился в немощного, обреченного калеку… не просто дряхлого старца, но человека, переступившего порог бессилия… убежденного, что Громовержец назначил мне ужасную участь.

За десять лет пало много моих сынов, и я был уверен, что Гектор последует за ними в Аид раньше отца. Я готовился увидеть, как моих дочерей увлекут в рабство, как разграбят мои сокровищницы, как палладий похитят из храма Афины, а беззащитных младенцев сбросят с нашей стены!

Месяц назад, друзья и родные, воины и женщины, я ждал, что жен моих сыновей угонят в плен аргивяне с обагренными кровью руками, Елена падет от меча кровожадного Менелая, над моей Кассандрой надругаются, а я стану слезно молить аргивских псов съесть меня живьем, после того как меня повергнет копье Ахиллеса, Агамемнона, хитроумного Одиссея или немилосердного Аякса, грозного Менелая или могучего Диомеда. Ждал, что мою жизнь вырвут из дряхлого тела и бросят мои внутренности моим же псам, тем преданным псам, что стерегут сейчас ворота и двери моих покоев, – и те, внезапно взбесившись, начнут лакать хозяйскую кровь и грызть хозяйское сердце у всех на глазах.

Так стенал я десять месяцев назад, две недели назад… но узрите утро заново рожденного мира, возлюбленные троянцы! Зевс отозвал от города всех богов – и тех, кто желал избавления Илиона, и тех, кто жаждал нашей погибели! Отец бессмертных поразил ударом небесной молнии саму Геру! Всемогущий Кронид сжег ахейские черные корабли, повелел всем бессмертным возвращаться на Олимп и принять заслуженную кару за неповиновение! Как только боги перестали наполнять наши дни и ночи огнем и грохотом, Гектор повел войска от победы к победе. Без Ахиллеса некому было остановить моего благородного сына. Аргивских свиней отбросили к берегу, к обгорелым остовам черных судов. Их южные шатры порваны в клочья, северные сожжены дотла. И вот враг зажат в кольцо. На западе его теснят троянцы с Гектором во главе, Эней со своими дарданами, Акамас и Архелох, оба сыны Антенора, искусные в битвах.

На юге дорогу к отступлению отрезают блистательные отпрыски Ликаона и наши верные союзники из священной Зелии, что у подножия Иды, Зевсова престола.

На севере на пути врага встали Адраст и Амфий в полотняной броне, предводители мужей Апеза и Адрастеи, облаченных в пышные латы из бронзы и золота, которые они сорвали с убитых ахейцев.

Любезные нам Гиппофоой и Пилей, пережившие десять лет кровопролития, готовы были сложить голову вместе с троянскими друзьями и братьями, но сегодня ведут смуглокожих пеласгов бок о бок с военачальниками Абидоса и дальней Арисбы. Нет, не поражение, не постыдная смерть ожидали наших сынов и союзников! Не пройдет и нескольких часов, как они увидят голову Агамемнона, вознесенную на острие пики! Грозные фракийцы, пеласги, киконы, пеоны, пафлагоны, гализоны и троянцы увидят конец этой долгой войны и получат золото разбитых аргивян, доспехи Агамемнона и его ратников! Черные корабли уже не спасут греческих царей; тех, кто пришел на нашу землю грабить и убивать, убьют и ограбят!

Слово Зевса непреложно: в сей день благосклонные боги позволят моим друзьям и близким насладиться победой на глазах у врагов. Вкусим же блага мира! Приготовимся нынче же вечером с ликованием встретить Гектора и Деифоба, будем неделю – нет, месяц! – праздновать избавление, ибо теперь ваш смиренный слуга Приам умрет счастливым!

Так вещал Приам, царь Илиона, отец Гектора, а Хокенберри не верил своим ушам.

Елена отошла от Андромахи и других женщин, затем спустилась по широким ступеням в город в обществе одной лишь воинственной рабыни Гипсипилы. Хокенберри укрылся за широкой спиной дородного стражника, подождал, когда Елена отойдет подальше, и двинулся следом.

Женщины свернули в тесный проулок, почти утонувший в тени западной городской стены, а из него – в еще более узкий, и Хокенберри понял, куда они направляются. Несколько месяцев назад, когда Елена прекратила с ним встречаться, он из ревности начал за ней следить. Так он нечаянно раскрыл секрет Андромахи: прознал о тайных чертогах, где она прячет Астианакта, доверив мальчика заботам Гипсипилы и еще одной няньки. Даже Гектор еще не ведал, что сын жив, а его мнимое убийство Афиной и Афродитой было подстроено участницами общества Троянских женщин, дабы положить конец войне и обратить ярость Гектора против самих богов.

«Что ж, уловка сработала, – думал Хокенберри, стоя в конце проулка, чтобы женщины его не заметили. – Однако теперь война с богами окончена, да и Троянская война, похоже, вот-вот завершится».

Хокенберри не хотел, чтобы женщины вошли в дом: там будут киликийские стражники. Он нагнулся и поднял гладкий овальный камень размером как раз по своей ладони.

«Я что, и впрямь собираюсь убить Елену?» Ответа не было. Пока не было.

Елена и Гипсипила стояли у ворот, ведущих во двор тайного дома, когда Хокенберри неслышно догнал и похлопал рабыню с Лесбоса по смуглому плечу.

Гипсипила стремительно развернулась.

Хокенберри с размаху ударил великаншу в челюсть. Несмотря на камень в руке, он едва не сломал пальцы. Тем не менее Гипсипила рухнула навзничь, словно поверженная статуя, в падении ударившись головой о дверь, да так и осталась лежать – судя по всему, без сознания и с переломом челюсти.

«Отлично, – подумал Хокенберри. – Впервые за десять лет Троянской войны ты наконец-то вступил в бой. Справился с бабой, поздравляю».

Елена отшагнула назад, из рукава в ее ладонь выскользнул кинжал, однажды уже вонзившийся в сердце Хокенберри. Тот перехватил ее запястье, вывернул и прижал руку Елены к грубо обтесанной двери, после чего разбитой в кровь правой рукой вытащил из-за пояса собственный длинный кинжал и приставил к шее Елены чуть ниже подбородка. Елена бросила нож.

– Хок-эн-беа-уиии, – проговорила она, откинув голову, однако под острием уже выступила кровь.

Хокенберри замер. Правая рука дрожала. Нет, если он собирался ее убить, нужно было действовать быстро, пока эта гадина не заговорила. Она предала его, зарезала и бросила умирать, но как восхитительны были их ночи любви!

– Ты все-таки бог, – прошептала Елена; ее глаза расширились, но в них не было страха.

– Не бог, – процедил он сквозь зубы. – Просто кот. Ты забрала одну мою жизнь. Одну лишнюю я уже получил. Получается, осталось еще семь.

Не обращая внимания на кинжал у горла, Елена рассмеялась:

– У кошки девять жизней? Красивая мысль. Ты неплохо играешь словами… для чужеземца.

«Сейчас же решайся, убивать ее или нет… Бред какой-то».

Хокенберри отвел клинок, но прежде, чем Елена Прекрасная шевельнулась или заговорила снова, намотал на левый кулак ее черные волосы и, приставив ей кинжал к ребрам, потащил женщину за собой по проулку, прочь от дома Андромахи.

Они описали полный круг – вернулись к заброшенной башне с видом на Скейские ворота, где Хокенберри застал прячущихся Менелая с Еленой и где Елена заколола его после того, как он квитировал ее мужа в стан Агамемнона. Хокенберри заставил Елену подняться по узкой винтовой лестнице на самый верх, к открытой площадке, стены которой обрушились несколько месяцев назад, во время божественной бомбежки.

Он толкнул Елену к неогражденному краю, но так, чтобы снизу ее не заметили, и приказал:

– Раздевайся.

Елена откинула волосы с глаз:

– Ты собираешься изнасиловать меня перед тем, как сбросить вниз, Хок-эн-беа-уиии?

– Раздевайся.

Он стоял с кинжалом наготове, покуда Елена снимала с себя немногочисленные слои шелковых одежд. Утро было теплее того зимнего, когда она его зарезала, однако здесь, высоко над городом, свистел холодный ветер. Соски у Елены заострились, живот и голые руки покрылись гусиной кожей. Каждый упавший предмет одеяния Хокенберри приказывал ей ногой отбросить в его сторону. Затем, не сводя настороженного взгляда с Елены, он ощупал мягкое платье и шелковую нижнюю рубашку. Никаких больше спрятанных кинжалов не обнаружилось.

Елена стояла перед ним в утреннем свете, чуть расставив ноги, не прикрывая ни грудь, ни лобок, но естественно уронив руки по бокам. Под вскинутым подбородком алела тонкая линия. Во взоре читался спокойный вызов и вместе с тем легкое любопытство: что дальше? Даже кипя от гнева, Хокенберри понимал, как эта женщина заставила сотни тысяч мужчин убивать друг друга. Его поразило другое. Оказалось, он может испытывать исступленную, кровожадную ярость – и все равно чувствовать вожделение. Семнадцать суток при 1,28 g сделали его здесь, на Земле, сильным и мускулистым. Он знал, что может поднять эту красавицу одной рукой, унести куда угодно, делать с ней что захочет сколько захочет.

Хокенберри швырнул невесомые тряпки ей под ноги:

– Одевайся.

Опасливо косясь на него, Елена подобрала одежду. От Скейских ворот долетели крики, аплодисменты, кто-то стучал древками копий по звонким щитам: это Приам закончил речь.

– Расскажи, что произошло за семнадцать дней, пока меня не было, – хрипло сказал Хокенберри.

– Ты за этим вернулся, Хок-эн-беа-уиии? Узнать у меня новости? – спросила Елена, завязывая пояс под грудью.

Он указал ей на обломок камня, а когда она села, опустился на другой в шести футах от нее. Даже с кинжалом в руке он не хотел подпускать ее ближе.

– Расскажи мне про последние недели, – повторил он.

– Ты не хочешь узнать, почему я тебя заколола, Хок-эн-беа-уиии?

– Я знаю, – устало сказал Хокенберри. – Ты велела мне квитировать Менелая из города, но решила за ним не следовать. Если б ахейцы ворвались в Трою, в чем уже никто не сомневался, ты, в случае моей смерти, могла бы сказать Менелаю, что я отказался тебя квитировать. Или что-нибудь в таком роде. Но он бы все равно тебя убил. Мужчины, даже Менелай, который умом не блещет, могут простить одно предательство. Второе – нет.

– О да, он убил бы меня, Хок-эн-беа-уиии. Дело не в этом. Я заколола тебя, Хок-эн-беа-уиии, чтобы лишить себя выбора. Чтобы мне пришлось остаться в Илионе.

– Как это?

Бывший схолиаст ничего не понял. Голова раскалывалась.

– Когда Менелай меня отыскал, я поняла, что счастлива уйти за ним. Умереть от его руки, если он пожелает. Все эти годы в Илионе я была потаскухой, ненастоящей женой Париса, виновницей бесконечного кровопролития, и сердце огрубело – в любом смысле слова. Я стала грязной, черствой, пустой. Такой же, как все.

«Ну уж нет, Елена, – чуть не сказал он. – Говори что хочешь, но ты ни на кого не похожа».

– Но после смерти Париса, – продолжала Елена, – я осталась без мужа, без господина – впервые с детства. И эта моя радость при виде Менелая в Илионе была, как я скоро поняла, радостью раба при виде привычных оков. К тому времени, когда ты нашел нас на башне, я хотела лишь остаться в Илионе, одна, не Еленой, женой Менелая, не Еленой, женой Париса, а просто… Еленой.

– Это не объясняет, зачем ты меня заколола, – заметил Хокенберри. – Сказала бы прямо, что хочешь остаться. Или попросила бы перенести тебя в любую точку мира. Я бы подчинился.

– Вот поэтому я и пыталась тебя убить, – тихо сказала Елена.

Хокенберри лишь нахмурился в ответ.

– В тот день я решила не связывать свою судьбу с мужчиной, только с городом… с Илионом. И я знала, что, покуда ты здесь и жив, я могу прибегнуть к твоей магии, перенестись куда угодно… в безопасное место… даже если Агамемнон и Менелай вступят в город и предадут его огню.

Целую минуту Хокенберри размышлял над ее словами. Смысла он так и не нашел – и, зная, что не найдет никогда, решил об этом не думать.

– Что здесь произошло за последние недели? – спросил он в третий раз.

– Дни после того, как я бросила тебя в башне, сочтя мертвым, были для города черными. В ту ночь Агамемнон едва не взял Илион. Гектор затворился у себя еще до того, как амазонки отправились навстречу погибели. После того как Дыра закрылась и стало ясно, что больше она не откроется, Гектор оставался в доме, не делясь своими мыслями ни с кем, даже с Андромахой. Она думала рассказать ему, что Астианакт жив, но так и не решила, как объяснить ему обман и не заплатить собственной жизнью. В следующие дни многие троянцы пали от рук аргивян и союзных им богов. Если бы не наш защитник, сребролукий Феб-Аполлон, осыпавший аргивские полчища градом стрел, Илион пал бы в мрачные дни до того, как Гектор вышел на битву.

Аргивяне под предводительством Диомеда пробились за нашу стену там, где она ниже всего, – возле большой смоковницы. Трижды за десять лет до злополучной войны с богами аргивяне подступали к этому уязвимому месту, которое, верно, открыл им какой-нибудь искусный гадатель, но всех отбивали Гектор, Парис и другие славные герои: сперва Большого и Малого Аяксов, потом сынов Атрея, а после и самого Диомеда. Однако на сей раз, через четыре дня после того, как я пыталась тебя убить и бросить стервятникам, Диомед повел своих аргосцев на четвертый штурм у старой смоковницы. Покуда воины Агамемнона приставляли осадные лестницы к западной стене, а Скейские ворота трещали под ударами таранов величиной с вековые деревья, Диомед тайком, но с огромными силами атаковал самый низкий участок стены, и на закате четвертого дня аргивяне ворвались в город.

Только отвага Деифоба, Гекторова брата, избранного царским семейством стать моим следующим мужем, – только отвага Деифоба спасла город. Когда другие трепетали из-за лестниц и стенобитных орудий Агамемнона, Деифоб заметил подлинную опасность. Собрав уцелевших воинов, своих и Гелена, вождя по имени Азий Гиртакид, и несколько сотен бежавших бойцов Энея, и закаленного в боях Астеропея, он повел контратаку по захваченным городским улицам, превратив близлежащую рыночную площадь во вторую линию боя. В ужасной схватке с торжествующим Диомедом он сражался как бог, отбил даже брошенное Афиной копье – ибо бессмертные воевали с тем же, если не с бо́льшим остервенением, что и люди!

К рассвету нового дня целые кварталы были сожжены и заняты лютующими врагами, полчища Агамемнона по-прежнему пытались взять приступом наши северные и восточные стены, Скейские ворота едва держались на тяжелых петлях. Тогда-то Гектор и объявил Приаму, что выходит на бой.

– И что, вышел?

Елена рассмеялась:

– Вышел ли? Мир еще не видел столь великой и славнойаристейи. В первый день своего гнева Гектор, которого Аполлон с Афродитой хранили от молний Афины и Геры, встретился с Диомедом в честном поединке, сразил его своим лучшим копьем и обратил аргосцев в бегство. К закату город был освобожден, и каменщики надстраивали стену у старой смоковницы, так чтобы она не уступала стене у Скейских ворот.

– Диомед погиб? – потрясенно выговорил Хокенберри.

Десять лет наблюдений за ходом троянской осады уверили схолиаста, что Диомед неуязвим, как Ахиллес или боги. В гомеровской «Илиаде» подвиги Диомеда занимают всю пятую песнь и начало шестой, уступая лишь гневу Ахиллеса в песнях с двадцатой по двадцать вторую – гневу, который Ахиллес уже не обрушит на троянцев, ибо Хокенберри вмешался в историю.

– Диомед погиб, – ошеломленно повторил он.

– Да, и Аякс тоже, – ответила Елена. – На следующий день Гектор и Аякс сошлись вновь – ты помнишь, что они уже сходились в единоборстве, однако расстались друзьями, явив равную доблесть. На сей раз вышло иначе. Гектор ударил мечом по огромному щиту Теламонида, так что медь согнулась, а когда Большой Аякс вскричал: «Пощады! Пощади меня, сын Приама!», Гектор не сжалился над ним, но ударом меча разрубил ему грудь, отправив героя в Аид еще до того, как солнце поднялось на ладонь выше горизонта. Люди Аякса, прославленные саламинские воины, в тот день рыдали и рвали на себе одежды, но и они отступили в смятении и столкнулись с войсками Агамемнона и Менелая, хлынувшими на Лесной холм. Знаешь тот кряж на западе, который бессмертные боги называют курганом амазонки Мирины?

– Знаю, – сказал Хокенберри.

– Вот там бегущая армия убитого Аякса и столкнулась с наступающими людьми Агамемнона и Менелая. Произошло замешательство. Полнейшее замешательство. И в эту беспорядочную толпу врубился Гектор, ведя за собой троянцев и союзников: Деифоб следовал за братом, за ним вели своих фракийцев Акамас и старец Пирой, Месфл с Антифовым сыном криками подгоняли своих меонийцев – все уцелевшие троянские герои, два дня назад считавшие себя побежденными, атаковали вместе с Гектором. В то утро я стояла на стене, Хок-эн-беа-уиии, под тем местом, где мы сейчас, и три часа мы все: троянские женщины, старый Приам, который уже не может ходить, но которого принесли в паланкине, мы, жены, дочери, матери, сестры, мальчики и старики, – три часа мы ничего не видели, такую пыль подняли тысячи воинов и сотни колесниц. Порой тучи стрел затмевали солнце. Но когда пыль улеглась и боги удалились на Олимп после утренней сечи, Менелай присоединился к Аяксу и Диомеду в обители мертвых и…

– Менелай убит? Твой муж погиб? – Хокенберри был потрясен до глубины души.

Все эти люди десять лет сражались друг с другом, потом еще десять месяцев с богами – и уцелели.

– А я что говорю? – сказала Елена, досадуя, что ее перебили. – Не Гектор его сразил. Ахеец пал от стрелы, пущенной юным Пальмом, сыном убитого Пандара, внуком Ликаона, из того же богоданного лука, из которого Пандар ранил Менелая в бедро всего год назад. Однако на сей раз незримая Афина не отбросила стрелу, и наконечник, войдя в глазное отверстие шлема, пронзил Менелаю мозг и пробил бронзу с другой стороны.

– Юный Пальм? – сказал Хокенберри, осознавая, что повторяет имена как идиот. – Ему же нет и двенадцати…

– Одиннадцати, – улыбнулась Елена. – Но мальчик стрелял из взрослого лука – из лука своего отца Пандара, павшего год назад от руки Диомеда. Стрела избавила моего мужа от всех долгов и разрешила все наши семейные сомнения. Окровавленный шлем Менелая сейчас в моих покоях, можешь посмотреть, если хочешь. Мальчику Пальму достался его щит.

– Господи, – проговорил Хокенберри. – Диомед, Большой Аякс, Менелай погибли за какие-то сутки. Немудрено, что вы оттеснили аргивян к их кораблям.

– О нет, – возразила Елена. – Ахейцы в тот день еще могли бы взять верх, если бы не появился Зевс.

– Зевс! – воскликнул Хокенберри.

– Зевс, – подтвердила Елена. – В день, который начался со славной победы, боги и богини с аргивской стороны были в такой ярости из-за гибели своих любимцев, что одни лишь Афина с Герой поразили молниями тысячи доблестных троянцев. Колебатель земли Посейдон от ярости взревел столь громогласно, что в Илионе рухнули два десятка прочных зданий. Лучники падали со стен, точно сухие листья. Приама сбросило с его трона-носилок. Все, чего мы достигли за день, было утрачено в несколько минут. Гектор хотя и с боем, но отступил, унося раненного в ногу Деифоба; троянцы пробились обратно к Лесному холму, а оттуда – к Скейским воротам. Мы, женщины, бросились со стены, чтобы помочь задвинуть огромный запор на расщепленных створках. У ворот шел жестокий бой. Десятки аргивцев ворвались в город вместе с нашими отступающими. И вновь содрогнулась земля от зычного голоса Посейдона, и люди попадали на колени. Афина и Аполлон сражались в небе на колесницах, а Гера собственноручно метала в наши стены силовые разряды… И тут на востоке появился Зевс, больше и ужасней, чем видел его кто-либо из смертных…

– Ужаснее, чем тогда, в облаке атомного гриба? – спросил Хокенберри.

Елена рассмеялась:

– Гораздо ужаснее, мой Хок-эн-беа-уиии. Этот Зевс был колоссом, его ноги вздымались над заснеженным пиком Иды на востоке, широкая грудь рассекала тучи, а грозный лик почти терялся в небесах – выше верхушек самых высоких кучевых облаков, громоздящихся друг на друга жарким летним днем перед грозой.

– Ничего себе, – сказал Хокенберри, пытаясь это вообразить.

Однажды он сразился с Зевсом – ну, не сразился, а просто во время землетрясения на Олимпе проскользнул у Громовержца между ногами и схватил оброненный квит-медальон, чтобы телепортироваться прочь. Даже тогда, при своих обычных пятнадцати футах, отец богов выглядел устрашающе. Теперь Хокенберри попытался вообразить десятимильного колосса.

– Продолжай, – сказал он.

– Когда появился исполинский Зевс, все воины словно окаменели – подняв мечи, замахнувшись копьями, вскинув щиты; даже божественные колесницы застыли в небе, Афина и Аполлон замерли, как и тысячи смертных внизу, а Зевс прогремел… я не смогу изобразить его голос, Хок-эн-беа-уиии, это было как если бы все грозы, землетрясения и вулканы грянули разом… но Зевс прогремел: «ДЕРЗКАЯ ГЕРА! СНОВА ТЫ И ТВОИ КОЗНИ! Я И ТЕПЕРЬ ПОЧИВАЛ БЫ, НЕ РАЗБУДИ МЕНЯ ТВОЙ СЫН-КАЛЕКА И СМЕРТНЫЙ! КАК ПОСМЕЛА ТЫ ОСЛЕПИТЬ МОЙ УМ ЖЕЛАНИЕМ, ЧТОБЫ ДОБИТЬСЯ СВОЕГО И РАЗРУШИТЬ ТРОЮ ВОПРЕКИ ВОЛЕ ГОСПОДИНА?!»

– Сын-калека и смертный? – повторил Хокенберри.

Сын-калека, очевидно, бог огня Гефест. А кто смертный?

– Да, так он прорычал, – сказала Елена, потирая бледную шею, как будто от подражания громовому голосу у нее заболело горло.

– И что дальше?

– А дальше, не успел кто-нибудь из богов двинуться, не успела Гера промолвить хоть слово в свое оправдание, Зевс-Тучегонитель поразил ее молнией и, видимо, убил, хоть мы все считали ее бессмертной.

– Боги умеют восстанавливаться после смерти, – пробормотал Хокенберри, вспомнив огромные баки, клубки из синих червей и гигантского насекомовидного Целителя в просторном белом здании на Олимпе.

– Да, мы все это знаем! – раздраженно ответила Елена. – Наш Гектор за последние восемь месяцев шесть раз убивал Ареса, а через несколько дней тот вновь вступал в бой. Но то было другое, Хок-эн-беа-уиии.

– Как это?

– Молния Зевсауничтожила Геру. Обломки ее колесницы разлетелись на мили вокруг, крыши домов в Илионе забрызгало кипящим золотом и сталью. Обугленные куски самой богини падали от океана до Парисова дворца – горелые ошметки розового мяса. Никому из нас не хватило храбрости к ним прикоснуться, но они дымились и шипели много дней.

– Господи, – прошептал Хокенберри.

– После этого могучий Зевс поразил Посейдона: разверз бездну под ногами убегающего морского божества и сверг его вниз. Эхо Посейдоновых воплей отдавалось часами, пока все смертные – равно ахейцы и жители Трои – не зарыдали от этого звука.

– Зевс что-нибудь сказал, разверзая бездну?

– Да. Он вскричал: «Я – ЗЕВС-ТУЧЕГОНИТЕЛЬ, СЫН КРОНА, ОТЕЦ БОГОВ И ЛЮДЕЙ, Я ВЛАДЕЛ ПРОСТРАНСТВОМ ВЕРОЯТНОСТЕЙ ЕЩЕ ДО ТОГО, КАК ВЫ ПЕРЕМЕНИЛИ СВОИ ЖАЛКИЕ ОБЛИЧЬЯ ПОСТЛЮДЕЙ! Я БЫЛ ХОЗЯИНОМ И ХРАНИТЕЛЕМ СЕТЕБОСА, КОГДА ВЫ ЕЩЕ НЕ СМЕЛИ МЕЧТАТЬ О БЕССМЕРТИИ! А ТЫ, ПОСЕЙДОН, КОЛЕБАТЕЛЬ ЗЕМЛИ, ПРЕДАТЕЛЬ, ДУМАЕШЬ, Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ВЫ С МОЕЙ ВОЛООКОЙ ЦАРИЦЕЙ ЗАМЫШЛЯЛИ МЕНЯ СВЕРГНУТЬ? ИЗГОНЯЮ ТЕБЯ В ТАРТАР, ГЛУБОКО ПОД АИДОМ! В ПРОПАСТЬ, ГДЕ ЯПЕТ И КРОН ТОМЯТСЯ И НИ ОДИН СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ НЕ СОГРЕЕТ ИХ СЕРДЦЕ, В БЕЗДНУ ТАРТАРА, ЧТО ОКРУЖЕНА ПУЧИНОЮ ЧЕРНЫХ ДЫР!»

Елена вновь прочистила горло.

– Хок-эн-беа-уиии, у тебя есть вода?

Он протянул ей мех, наполненный водой из фонтана на площади, и молча ждал, пока она пила.

– Так вещал державный Зевс, когда разверз под ногами Посейдона бездонную яму и сбросил Колебателя земли в Тартар. Копейщики, заглянувшие в бездну со стены, несколько дней потом не могли говорить, только мычали и вскрикивали.

Хокенберри молчал.

– Потом Громовержец повелел всем богам возвращаться на Олимп и принять от него кару… Прости меня, Хок-эн-беа-уиии, – если позволишь, я не буду изображать его рев… И в то же мгновение всех точно ветром сдуло: колесницы, сребролукого, Афину, багровоглазого Аида, сучку Афродиту, кровожадного Ареса – весь наш пантеон исчез, квитировался на Олимп, словно нашкодившие дети, ждущие отцовских розог.

– А Зевс тоже исчез?

– О нет, Кронид только вошел во вкус. В своем исполинском обличье он прошествовал по Илиону и двинулся к побережью, словно Астианакт, когда идет по песочнице, переступая через игрушечных солдатиков. Сотни троянцев и аргивян погибли в тот день под стопами Зевса, Хок-эн-беа-уиии, а дойдя до ахейского стана, он простер руку и сжег все сотни черных кораблей, вытащенных там на песок. Потом он сжал пылающую ладонь в кулак, на море поднялась огромная волна и выбросила на берег все суда, что стояли на якоре или прибыли с Лемноса, везя вино от Язонида Эвнея в дар Атридам Агамемнону и Менелаю, – опять же как игрушки, как Астианакт, купаясь в ванне, для забавы топит сработанные рабами игрушечные деревянные лодочки.

– Святый боже, – прошептал Хокенберри.

– Да, именно, – сказала Елена. – И лишь после этого Зевс исчез. Раздался гром – еще ужаснее, нежели его голос, оглушивший сотни людей, и ветер с ревом устремился в пустоту, где только что был Зевс, сорвал шатры ахейцев и унес их на тысячи футов в воздух, а сильных троянских жеребцов выбросил из стойл через самую высокую городскую стену.

Хокенберри посмотрел на восток, где троянское войско окружило поредевшие аргивские рати.

– Это было почти две недели назад. Боги возвращались? Хоть кто-нибудь? Зевс, например?

– Нет, Хок-эн-беа-уиии. Никто из бессмертных больше не показывался.

– Да, но это было две недели назад, – повторил Хокенберри. – Почему Гектор окружил аргивское войско только сейчас? После смерти Большого Аякса, Диомеда и Менелая ахейцы наверняка пали духом.

– Да. Однако обе стороны были не готовы сражаться. Многие из наших оглохли на несколько дней. Как я говорила, воины со стены и те, кто оказался слишком близко к разверстой бездне Тартара, на целую неделю превратились в слюнявых дурачков. Перемирие заключили, не сговариваясь. Мы собрали наших мертвецов – очень многие, как ты помнишь, погибли при натиске Агамемнона, – и почти неделю погребальные костры полыхали и здесь, в городе, и вдоль берега, где по-прежнему стоял аргивский лагерь. Затем, на второй неделе, когда Агамемнон велел своим людям валить деревья у подножия Иды – для строительства новых кораблей, разумеется, – Гектор повел троянцев в наступление. Долго и трудно шла битва. Прижатые к морю аргивяне дрались, точно загнанные в угол крысы. Зато нынче, как видишь, оставшиеся несколько тысяч окружены у самой кромки воды, и сегодня Гектор нанесет последний удар. Сегодня окончится Троянская война, Илион устоит, Гектор станет величайшим из героев, а Елена обретет свободу.

Какое-то время мужчина и женщина молча сидели на каменных плитах и смотрели на запад, где сверкали на солнце латы и копья и трубили боевые рога.

Наконец Елена сказала:

– Как ты теперь со мной поступишь, Хок-эн-беа-уиии?

Хокенберри моргнул, посмотрел на кинжал, который по-прежнему держал в руке, и спрятал его за пояс.

– Можешь идти.

Елена глянула ему в лицо, однако не тронулась.

– Уходи! – рявкнул Хокенберри.

Елена медленно ушла. На винтовой лестнице раздались ее тихие шаги – этот звук Хокенберри слышал две с половиной недели назад, когда лежал здесь, истекая кровью.

Куда теперь?

Всю свою вторую жизнь Хокенберри был схолиастом, и его первая мысль – доложить об отклонениях от «Илиады» Музе, а через нее и всем богам. Он невольно улыбается. Много ли богов уцелело в этой другой вселенной, где Олимп на Марсе стал греческим Олимпом? Насколько велик был гнев Зевса? Произошел ли там геноцидальный деицид? Возможно, он никогда это не узнает. Ему не хватит духу квантово телепортироваться на Олимп.

Хокенберри потрогал квит-медальон под одеждой. Вернуться на корабль? Ему хотелось увидеть Землю –свою Землю, пусть даже на три тысячи лет позже его времени. Хотелось быть с моравеками и Одиссеем, когда «Королева Маб» достигнет цели. В этой вселенной Илиона он никому ничего больше не должен и ни за чем не нужен.

Хокенберри достал медальон и погладил тяжелое золото.

Нет, рано. Пусть он больше не схолиаст (боги, возможно, и думать забыли о взбунтовавшемся смертном), зато по-прежнему ученый. Воспоминания нахлынули потоком, заполняя пробелы: десятки лет преподавания «Илиады», любимые пыльные аудитории, вереница юных лиц: бледных, прыщавых, пышущих здоровьем, загорелых, безучастных, увлеченных, унылых. Как может он пропустить завершающую главу в этой новой, нелепо переработанной версии?

И Томас Хокенберри, доктор филологических наук, повернув золотой диск, телепортировался в центр обреченного ахейского стана.

40

Позже Даэман и сам не помнил, когда именно решил выкрасть яйцо.

Явно не в то время, когда спускался по веревке на дно купола-кратера. Тогда он думал только, как удержаться и не попасть кому-нибудь на глаза.

Пока бежал по горячему, изрезанному трещинами полу? Но в мыслях было одно – добраться до фумаролы, где лежат яйца. Дважды, увидев за ближайшими струями дыма семенящих калибанов, он падал ничком и пережидал. Дно было так раскалено, что он сжег бы ладони, не будь у него под одеждой термоскин. За минуту лежания на животе рубашка и брюки задымились. Пригнувшись и тяжело дыша, Даэман припустил вперед, достиг фумаролы и полез по ней. Она была высотой футов двенадцать, но неровная, из того же голубого льда, что все остальное, и можно было взбираться без помощи молотков.

Фумарола – шипящий кратер внутри большого кратера, одна из десятка в этом соборе, – была наполнена человеческими черепами. Многие раскалились докрасна, между ними змеились зловонные струйки серных испарений. Но по крайней мере, смрадная пелена прикрыла Даэмана, когда тот прыгнул на гору черепов, чтобы лучше рассмотреть яйца Сетебоса.

Овальные, серовато-белесые, длиной около трех футов, они пульсировали изнутри какой-то живой энергией. Двадцать семь штук насчитал Даэман только в этом одном гнезде. Помимо раскаленных черепов, кладку окружала липкая синевато-сизая слизь. Даэман подполз ближе, скребя ногами и пальцами по черепам, и, не поднимая головы над бортиком фумаролы, посмотрел на яйца вблизи.

Скорлупа у них была тонкая, теплая, полупрозрачная. Некоторые уже ярко светились, другие лишь слабо поблескивали в центре. Даэман опасливо протянул руку и ощутил странное головокружение, как будто некая нестабильность яйца просочилась в него через скорлупу и термоскин. Он поднял одно, прикинул вес. Фунтов двадцать или около того.

Что дальше?

Дальше надо было бегом отступать, взбираться по веревке, ползти через туннели к трещине авеню Домениль и возвращаться к Гардельонскому факс-узлу, чтобы как можно скорее сообщить обо всем в Ардис.

«Но раз уж я, рискуя собственной шкурой, проделал такой путь, почему бы не прихватить сувенир?»

Даэман вытряхнул из рюкзака все, кроме арбалетных стрел, и освободил место для яйца. Поначалу оно не лезло, однако Даэман бережно, но настойчиво протиснул его широким концом в отверстие, а стрелы вставил по бокам.Что, если оно разобьется? Тогда в рюкзаке будет мерзкая каша. Зато Даэман узнает, что там внутри.

«Да, но я не хочу расколотить эту штуку так близко от Сетебоса и калибанов. Отнесу ее в Ардис, тогда и займемся изучением».

Аминь, подумал Даэман. Дышать становилось все труднее, и, хотя он не снимал осмотическую маску, ему сделалось дурно от серных испарений и нестерпимой жары. Окажись он под куполом без термоскина и маски, давно бы потерял сознание в этой отравленной атмосфере.Как здесь дышат калибаны?

К черту калибанов, подумал он и, выждав, когда дым и пар заслонят его густой завесой, соскользнул по стенке фумаролы. В пяти футах от пола он спрыгнул. Яйцо тяжело качнулось в рюкзаке, и Даэман чуть не упал.

«Спокойно, спокойно».

– Грит: «Что ему гнусно, будет слать Тебе хвалы и прославлять Твое величие и стать». И думат: «А что мне гнусно – прославлять, все то, что может он сожрать».

Полунапев-полузаклинание Калибана звучало на дне значительно громче. Каким-то образом акустика исполинского купола-собора не только усиливала, но и перенаправляла голос чудовища. Либо Калибан был где-то рядом.

Пригибаясь на бегу и припадая на колено всякий раз, когда за струями пара чудилось какое-нибудь движение, Даэман одолел сотню ярдов до веревки, закрепленной на ледяном карнизе.

«О чем я только думал? Да здесь добрых восемьдесят футов! Мне не взобраться на такую высоту – тем более с грузом за плечами».

Даэман огляделся в поисках другого туннеля. Ближайший вход располагался справа, в трех или четырех сотнях футов, но его заполняла толстая ползучая рука Сетебоса.

«Эта рука в ледяных туннелях ждет меня… И не одна».

Такие же руки уходили в другие туннели, гадко поблескивая серой слизью. Некоторые, взбираясь на сотни футов по стене, свешивались мясистыми трубами, извиваясь и сокращаясь, когда ладонь вытягивала за собою новый отрезок руки-стебля.

«Сколько же у этого гребаного мозга конечностей?»

– Так думат: вместе с жизнью кончится и боль. Но нет, Он мучает врагов и пожирает друзей. Он зло, что мог, уже содеял, следя, чтоб жили в непрерывной боли мы, и худшую приберегая напоследок, под конец.

Оставалось лезть наверх или погибнуть здесь. За последние десять месяцев Даэман сбросил с полсотни фунтов и неплохо накачал мышцы, однако сейчас он жалел, что не тренировался на Одиссеевой полосе препятствий каждый день и не занимался с гирями все свободное время.

– К черту, – прошептал Даэман.

Он подпрыгнул, ухватился за веревку, сжал ее ногами и начал подтягиваться, по возможности не давая себе отдыхать.

И все-таки лез он медленно. Страшно медленно. Но самым ужасным было даже не это. На трети пути Даэман понял, что не справится. Что ему даже не хватит сил держаться за веревку, чтобы соскользнуть вниз. Однако, если он спрыгнет, яйцо разобьется. То, что внутри, окажется снаружи. А Сетебос или Калибан тут же узнают.

Почему-то, вообразив эту картинку, Даэман захихикал, да так, что глаза наполнились слезами, затуманив окошко маски. Он слышал каждый свой хриплый вздох, чувствовал, как сжимается термоскин, стараясь охладить тело. «Ну давай же, Даэман, ты уже на середине. Еще несколько футов – и отдохнешь».

Он не стал отдыхать через десять футов. И через тридцать тоже, зная, что если остановится, чтобы намотать веревку на руки и просто повисеть, то уже не двинется дальше.

Один раз веревка скользнула по крюку, и у Даэмана оборвалось сердце. Он преодолел больше половины пути; свалиться значило сломать себе ногу или руку и корчиться на шипящем, дымящемся дне кратера.

Крюк выдержал. С минуту Даэман висел без движения, на виду у калибанов по всему кратеру. Быть может, они уже столпились под стеной и ждали, когда он рухнет в их чешуйчатые лапы. Даэман не смотрел вниз.

Еще чуть-чуть. Выбросить трясущуюся, ноющую руку над головой, обернуть веревку вокруг запястья, подтянуться, держась ногами. И снова. И снова. Никаких передышек. И еще.

Наконец Даэман понял, что больше не может. Последние силы иссякли. Он висел, дрожа всем телом, арбалет и яйцо тянули назад. В любую секунду он мог сорваться. Часто моргая, Даэман высвободил одну руку и протер запотевшие стекла маски.

Он висел под самым карнизом, в футе от края.

Последним невозможным рывком он выбрался наверх, распластался на животе, дотянулся до крюка и остался лежать, раскинув руки и ноги.

Только бы не стошнило… Только бы не стошнило! Либо он задохнется от рвоты в маске, либо сорвет ее и сразу потеряет сознание от ядовитых паров. Даэман умрет здесь, и никто даже не узнает, что он влез на восемьдесят… даже нет, на девяносто футов по веревке, – он, пухлый сынок Марины, ребенок, не способный даже раз подтянуться на бакикарбоновой перекладине.

Через какое-то время способность соображать вернулась, и Даэман заставил себя пошевелиться. Он снял с плеча арбалет, убедился, что тот заряжен и взведен. Проверил яйцо: оно пульсировало ярче, но нигде не треснуло. Закрепил на поясе молотки, втянул наверх сто футов веревки. Она показалась непомерно тяжелой.

А потом Даэман заблудился в туннелях. Когда он впервые полез в холодную нору, на улице еще только смеркалось и вечерний свет пробивался сквозь голубой лед, теперь снаружи было темно, лишь янтарные электрические разряды пробегали через живую ткань вокруг: Даэман был уверен, что голубой лед – что-то органическое, часть самого Сетебоса.

По пути сюда он у каждой развилки вбивал в лед желтую пластиковую метку, но одну из них, видимо, пропустил и теперь натыкался на новые развилки, туннели, которых раньше не видел. Вместо того чтобы возвращаться – развернуться в туннеле негде было, ползти ногами вперед страшно, – он выбрал нору, которая вроде бы вела наверх.

Дважды туннель заканчивался тупиком либо круто уходил вниз, так что все же приходилось ползти назад к развилке. Наконец туннель понемногу пошел вверх и расширился. Даэман, к своему бесконечному облегчению, уже во весь рост зашагал по плавному ледяному склону с арбалетом наперевес.

Внезапно он замер, пытаясь затаить тяжелое дыхание.

Менее чем в десяти футах перед ним была развилка, в тридцати футах позади осталась другая, и из одной, а может, сразу из обеих слышался скребущий звук.

«Калибаны». Ужас ощущался как космический холод, проникающий через термоскин, однако тут пришла еще более леденящая мысль: «Одна из рук».

Это была рука. Ладонь толщиной с тело Даэмана и намного длиннее его, подтягиваясь на острых десятидюймовых когтях, впиваясь в лед черными роговыми шипами, выползла из развилки перед Даэманом и замерла. Ротовое отверстие посередине сжималось и разжималось.

«Она ищет меня, – подумал Даэман, не смея дышать. – Чувствует тепло».

Он не шевельнулся, даже не поднял арбалет. Теперь все зависело от изношенного термокостюма: если тот излучает тепло, рука схватит Даэмана через миллисекунду. Он пригнулся к ледяному полу – не из страха, но чтобы скрыть тепло от осмотической маски.

Снова заскрежетало. Даэман вскинул голову и увидел, что рука выбрала туннель справа от него. Извивающийся мясистый стебель заполнил собой почти всю развилку.

«Будь я проклят, если поверну назад», – решил Даэман и двинулся вперед как можно тише.

Рука ползла через развилку; ярдов сто ее уже проскользнуло мимо, но она казалась бесконечной. Даэман уже не мог выносить скрип когтей по льду.

«Что, если она опишет круг и вернется сюда, за мной?»

– Огни небес напали! Вспышка света – трещат дерев верхушки – там, и там, и там, ударил следом гром! Глупец, над кем смеялся! Смотри! Лежит он, славит Сетебоса!

Расстояние и лед заглушали шипение Калибана, но оно неслось из туннеля сзади.

В каких-то дюймах от ползущей руки Даэман взвесил варианты.

Туннель был футов шесть шириной и шесть высотой. Приплющенная рука заполняла всю ширину развилки, но над ней оставался зазор фута в три. По другую сторону туннель постепенно расширялся и уходил вверх. Даэман сквозь термокостюм чувствовал движение воздуха. Возможно, до поверхности оставались какие-то сотни футов.

Как перебраться через руку?

Он подумал про ледорубы. Нет, ему не проползти шесть футов по потолку. Вернуться назад? Он подумал о возвращении в лабиринт, по которому полз, казалось, часами, и отбросил эту мысль.

Может, она проползет мимо? Надо же, какая чушь лезет в усталую голову! Рука тянется от Сетебоса, оставшегося далеко позади в сердце кратера.

«Он заполнит все туннели своими руками и скребущими пальцами. Он выслеживает меня!»

Даэман отстраненно отметил про себя, что у панического ужаса вкус крови, и тут же понял, что прокусил щеку. Во рту была кровь, но он не мог снять маску и сплюнуть, так что пришлось проглотить солоноватую жидкость.

«К черту».

Убедившись, что арбалет на предохранителе, Даэман перебросил его через серую скользящую массу. Арбалет пролетел в нескольких дюймах над мясистым стеблем и скользнул дальше по льду. С рюкзаком и яйцом пришлось повозиться.

«Оно разобьется. Всмятку. Мутное свечение (сейчас оно ярче, я уверен, что ярче) выльется, и это будет рука, не серая, а маленькая и розовая, она откроет рот и будет визжать, визжать, визжать, и большая серая рука вернется на крик или вынырнет позади, схватит меня…»

– К черту! – сказал Даэман вслух, не боясь, что его услышат.

Он ненавидел себя за трусость, за всегдашнюю трусость. Кто он такой? Пухлый Маринин малыш, способный только соблазнять девиц и ловить бабочек.

Он снял рюкзак, обмотал яйцо как можно плотнее и бросил боком над ползущей маслянистой массой.

Судя по звуку, скорлупа не треснула. Рюкзак плавно скользнул по стене на пол.

«Теперь моя очередь».

Чувствуя себя без рюкзака и арбалета легким и свободным, Даэман отступил на тридцать шагов по почти горизонтальному коридору и побежал вперед, не давая себе времени на раздумья.

Он чуть не поскользнулся, однако удержался на ногах и с разбега нырнул вперед, выставив вперед руки. Прыгнул он высоко – капюшон термоскина проехался по ледяному потолку – и все же недостаточно высоко: носки ботинок задели толстую извивающуюся руку. Лишь бы не упасть на рюкзак! Он приземлился на руки, ударился о лед, так что перехватило дыхание, и перекатился через арбалет, но тот не выстрелил, потому что стоял на предохранителе.

Бесконечная рука позади него замерла.

Даже не успев отдышаться, Даэман подхватил рюкзак с арбалетом и побежал вверх по ледяному склону к темноте, из которой тянуло ветром.

Он выбрался в холодную ночь в одном-двух кварталах южнее острова Сите. Ни рук, ни калибанов в свете звезд и электрических вспышек, пробегавших по голубому льду, видно не было.

Даэман сорвал маску и принялся жадно глотать свежий воздух.

Предстояло еще добраться до факс-узла. С рюкзаком за спиной и арбалетом в руках он пошел по трещине в сторону острова Сен-Луи. Справа высилась ледяная стена, слева темнели норы.

«Я больше не полезу в этот лабиринт». Дрожащими от усталости руками (а ведь он еще ничего не сделал) Даэман вытащил из-за пояса молотки, забил их в мерцающую ледяную стену и полез вверх.

Через два часа он понял, что заблудился. Ориентируясь по звездам, кольцам, очертаниях встающим надо льдом зданий и фрагментам каменной кладки в темных трещинах, Даэман думал, что идет параллельно каньону авеню Домениль, но теперь понял, что ошибался: впереди был широкий черный провал, уходящий в непроглядную тьму.

Даэман лег на живот у края, из последних сил удерживаясь, чтоб не расплакаться. Яйцо заворочалось в рюкзаке, словно живое, хотящее проклюнуться. Из туннелей и трещин, которые он миновал, слышался скрежет, и Даэман не сомневался, что это руки. Здесь, в свете звезд и колец, он рук еще не видел, но купол за его спиной светился ярче прежнего.

«Сетебос обнаружил, что одно из его яиц пропало».

Его? Даэман переборол желание захихикать, понимая, что смех может быть предвестником истерики.

Что-то на краю бездонной пропасти впереди привлекло его взгляд. Даэман подтянулся на локтях.

Его крюк с обрывком желтой ткани.

Это был ледяной камин всего в ста пятидесяти ярдах от Гардельонского факс-узла.

Уже не сдерживая слез, Даэман вбил последний крюк, закрепил веревку – простым узлом, не тем особым, который потом легко распустить, – и, перевесившись через край, скользнул в темноту.

То неровным шагом, то ползком Даэман одолел сотню с чем-то ярдов. Позади осталась последняя развилка, помеченная желтым клочком, дальше пришлось ползти. Наконец он выбрался наружу и съехал по льду к Гардельонскому факс-узлу, где ноги обрели долгожданную опору. На колонне посреди круглого павильона тускло светилась панель.

Из темноты сбоку на него выпрыгнула голая фигура. Даэман покатился по полу, арбалет отлетел в сторону.

Тварь – не то калибан, не то сам Калибан, трудно было определить в синеватой мгле, – длинными пальцами вцепилась ему в горло, желтые зубы защелкали у лица.

Даэман снова перекатился, пытаясь сбросить противника, но тот крепко держался руками и ногами.

«Яйцо!» – подумал Даэман, стараясь не упасть на рюкзак. Они катались туда-сюда, задевая колонну.

На секунду он освободился и кинулся к арбалету у дальней стены. Человекообразная амфибия зарычала, схватила Даэмана и швырнула на лед. В голубоватой дымке глаза и клыки существа светились желтым.

Даэман уже сражался с Калибаном и теперь видел, что это не он: тварь была меньше, не такая сильная, не такая проворная, но все равно очень опасная. Зубы щелкали, норовя схватить за лицо.

Человек левой рукой уперся калибану в подбородок; чешуйчатое лицо с приплюснутым носом запрокинулось назад, желтые глаза горели. Остатки адреналина хлынули Даэману в кровь, он ощутил прилив сил и попытался сломать калибану шею.

Калибан по-змеиному вывернул голову и откусил ему два пальца на левой руке.

Даэман с криком отскочил. Калибан раскинул руки, помедлил, чтобы проглотить пальцы, и прыгнул.

Даэман здоровой рукой поднял арбалет и выпустил обе железные стрелы. Калибана отбросило назад. Одна длинная зазубренная стрела пригвоздила его ко льду, пройдя через плечо, другая вонзилась в ладонь, поднятую к воющему лицу. Голое существо заизвивалось, взревело, оскалилось и вырвало одну стрелу.

Даэман тоже взревел. Он вытащил из-за пояса нож и вогнал длинное лезвие калибану под челюсть и дальше через мягкое нёбо в мозг. Затем, словно любовник, прижался к калибану всем телом и принялся поворачивать клинок – снова, снова и снова, пока отвратительные подергивания не прекратились.

Даэман упал на плиточный пол, придерживая изувеченную кисть. Удивительно, но крови не было: термоскин плотно сомкнулся вокруг обоих обрубков. А вот от боли подкатывала рвота.

Впрочем, почему бы нет? Встав на колени, Даэман согнулся, и его рвало до сухих судорог.

Из одного, а может, из нескольких туннелей в противоположной стене доносился скрежет.

Даэман встал, выдернул длинный нож из нижней челюсти калибана – тварь обмякла, но по-прежнему висела на пробившей плечо стреле, – вытащил эту стрелу, поднял вторую, подобрал арбалет и шагнул к панели.

Что-то выскочило из мерцающей норы за его спиной.

Даэман факсировал в Ардис-холл. Там был день. Даэман на подкашивающихся ногах отошел от колонны, нашарил в рюкзаке арбалетную стрелу, вставил ее в нужный желоб и ногой взвел тугой механизм. Потом нацелил арбалет на платформу и стал ждать.

Никто не появился.

Через долгую минуту он опустил арбалет и, шатаясь, вышел на солнечный свет.

В Ардисе была середина дня. Узел никто не охранял. В частоколе зияли дюжины проломов. Вокруг павильона лежали трупы по меньшей мере двадцати войниксов. Однако, если не считать кровавых полос, которые тянулись через луг к лесу, от людей не осталось и следа.

Рука болела так, что тело и голова превратились в эхо пульсирующей боли, однако Даэман прижал искалеченную кисть к груди, вставил в арбалет еще стрелу и побрел к дороге. Ему оставалось одолеть менее полутора миль.

Ардис-холла не было.

Даэман подходил осторожно, держась между деревьями, подальше от главной дороги, узкую речушку пересек вброд выше моста. Он приблизился к частоколу с северо-востока, готовый окликнуть часового, чтобы тот его не застрелил, приняв за войникса.

Часовых не было. Полчаса Даэман выжидал, спрятавшись у кромки леса, но не заметил никакого движения, только вороны и сороки клевали человеческие останки. Тогда он начал заходить слева – старался подобраться к казармам и восточным воротам как можно ближе, при этом не покидая укрытия.

Частокол зиял проломами. Почти вся стена лежала на земле. Прекрасный Ханнин купол с плавильным горном был сожжен и разбит. Казармы и палатки, в которых еще недавно жили четыреста человек, сгорели дотла. Сам Ардис-холл – большая усадьба, простоявшая больше двух тысяч зим, – превратился в несколько почернелых труб, обгорелые стропила и груды камней.

Пахло гарью и смертью. В бывшем переднем дворе валялись десятки убитых войниксов, другие громоздились на месте крыльца, однако среди разбитых панцирей глаз различал останки сотен мужчин и женщин. Никого из них Даэман не мог узнать. Вот обугленное тело, вроде бы слишком маленькое для взрослого, обгорелые руки сжаты в кулаки и выставлены, как у боксера, вот ребра и череп, почти начисто обклеванные птицами, вот на черной траве лежит невредимая на первый взгляд женщина. Даэман подбежал, перевернул ее на спину и увидел, что у нее нет лица.

Даэман упал коленями на холодную окровавленную траву и попытался заплакать. Он мог лишь отгонять отяжелевших ворон и скачущих сорок, которые норовили вновь подобраться к трупам.

Солнце садилось. Небо постепенно блекло.

Даэман встал оглядеть трупы, разбросанные по мерзлой земле, словно тюки со стиркой: кто-то лежал под убитыми войниксами, кто-то – отдельно, другие – группами, словно сгрудились перед смертью. Даэману предстояло отыскать среди них Аду. Похоронить ее – и как можно больше остальных, – прежде чем пробираться к павильону.

«Куда мне податься? В какой общине меня примут?»

Он не успел ответить на этот вопрос или даже подойти к ближайшим телам. В быстро сгущающихся сумерках что-то двигалось на опушке восточного леса.

Уцелевшие после бойни жители Ардиса? Даэман уже поднял здоровую руку в приветственном жесте, когда увидел отблеск серого панциря.

Тридцать, шестьдесят, сто войниксов надвигались на него со стороны дороги и леса на востоке.

Сил бежать не было. Даэман вздохнул и шатаясь прошел несколько шагов к лесу на юго-западе, но заметил движение и там. Войниксы выскакивали из темноты, прыгали с деревьев и на четвереньках перебегали открытое пространство. Считаные мгновения – и они на него набросятся.

Даэман понимал, что бежать в обход дымящихся развалин на север бесполезно. Там тоже будут войниксы.

Он встал на колени (яйцо в рюкзаке светилось так ярко, что на заиндевелую траву легла длинная тень) и вытащил последние арбалетные стрелы.

Шесть. Их оставалось только шесть. Плюс две, что уже заряжены.

С мрачной ухмылкой, чувствуя, как его захлестывает зловещий восторг, Даэман прицелился в ближайшую группу приближающихся теней. До них было шестьдесят футов. Он решил подпустить их ближе, зная, что на полной скорости они преодолеют это расстояние за несколько секунд. Тремя уцелевшими пальцами на изувеченной руке он навел арбалет.

Позади что-то затрещало, захлопало. Даэман круто развернулся, готовясь отразить атаку, и увидел приближающийся с запада соньер. Два человека в носовых нишах палили по войниксам из винтовок. Войниксы прыгали на низко летящую машину, но их сбивали тучи флешетт.

– Прыгай! – закричал Греоджи, когда соньер подлетел ближе и завис рядом с Даэманом на уровне его головы.

Войниксы ринулись к людям со всех сторон, подскакивая, как огромные серебристые кузнечики. Пассажиры – Даэман узнал Бомана и темноволосую женщину (это была не Ада, а Эдида из числа его факс-посланцев) – стреляли в разные стороны очередями, выпуская облака хрустальных дротиков.

– Прыгай! – снова закричал Греоджи.

Даэман мотнул головой, забросил в пустую нишу сперва рюкзак с яйцом, затем арбалет и уже потом запрыгнул сам. В тот же миг соньер начал набирать высоту.

Получилось не слишком удачно. Он крепко вцепился здоровой рукой во внутренний край соньера, но изувеченная левая ударилась о металл. Боль ослепила его, и он, разжав правую руку, заскользил в скопление безмолвных войниксов внизу.

Боман схватил его за руку и втащил на борт.

Бо́льшую часть полета Даэман не мог говорить. Соньер пролетел несколько миль на северо-восток, над лесом, затем описал дугу и зашел на посадку к голой скале, торчащей на двести с лишним футов над облетевшими деревьями. Даэман видел этот гранитный утес, когда гостил у Ады и ее матери в Ардис-холле. Тогда он еще охотился на бабочек, и в конце долгого дня блужданий Ада указала ему на каменную глыбу, почти отвесно встающую над зарослями ежевики:

– Тощая скала. – В голосе девушки звенела гордость юной собственницы.

– Откуда такое название? – спросил он.

Ада пожала плечами.

– Не хочешь забраться наверх? – предложил Даэман, думая, что, возможно, удастся соблазнить ее на зеленой вершине.

Ада рассмеялась:

– На Тощую скалу забраться нельзя.

Теперь, при свете угасающего заката и разгорающихся колец, Даэман видел, что людям это удалось. Вершина оказалась вовсе не зеленой – просто голая каменная площадка не больше ста футов, кое-где серые валуны, примитивные навесы, полдюжины костров. Темные фигуры жались поближе к огню. По краям гранитного монолита недвижно стояли люди – без сомнения, часовые.

Поле у подножия Тощей скалы как будто шевелилось. Оно и впрямь шевелилось. Войниксы сновали по разбитым панцирям своих собратьев.

– Сколько наших уцелело? – спросил Даэман, когда Греоджи начал заходить на посадку.

– Около пятидесяти, – ответил пилот.

В отблесках виртуальной панели управления его перепачканное сажей лицо выглядело бесконечно усталым.

«Пятьдесят из более чем четырехсот», – безучастно подумал Даэман и осознал, что его тело не оправилось от шока после потери пальцев, а разум впал в оцепенение после увиденного в Ардисе. Оцепенение и безучастность были скорее приятны.

– Как Ада? – помедлив, спросил он.

– Жива, – ответил Греоджи. – Однако без сознания уже почти сутки. Когда дом загорелся, она не соглашалась улетать, пока мы не отвезем всех остальных… Да и потом, думаю, отказалась бы, но ее оглушило рухнувшей балкой. Неизвестно, как ее ребенок… жив… или нет.

– А Петир? Реман? – спросил Даэман.

Он пытался сообразить, кто возглавит общину теперь, когда Хармана нет, Ада в тяжелом состоянии и стольких унесла смерть.

– Погибли.

Соньер завис и пошел на снижение к гранитной вершине. Как только он сел, к нему направились несколько фигур от костров.

Покуда остальные вылезали из соньера, Даэман удержал Греоджи за рубашку:

– Почему вы еще здесь? Чего вы ждете, ведь войниксы близко?

Греоджи легко оторвал его руку.

– Мы пытались воспользоваться факс-узлом, но войниксы напали раньше, чем кто-либо добрался до павильона. Мы потеряли четверых, пока отбивались. А больше лететь некуда. Ада и еще человек десять в тяжелом состоянии. Перенести всех разом не получится, а партиями нельзя: чертовы твари доберутся до вершины и оставшихся гораздо раньше. Для защиты от войниксов нужна каждая пара рук. Даже и так нам может не хватить флешетт на сегодняшнюю ночь.

Даэман огляделся. Жалкие костры едва горели – кучки мха и тонких веточек, ничего больше. Ярче всего на скале светилось яйцо Сетебоса, млечно сияющее в его рюкзаке.

– Неужели все так плохо? – сказал Даэман, обращаясь к самому себе.

– Боюсь, что да, – ответил Греоджи, спрыгнув с соньера. Его шатало. Очевидно, он еле стоял на ногах от усталости. – Уже стемнело. Войниксы могут напасть со всех сторон в любую минуту.