88

Неделя с Падения Илиона.

Ахиллес и Пентесилея оказались на пустынной гряде, разделявшей долины Скамандра и Симоиса. Как и обещал Гефест, на хребте ждали две лошади: могучий вороной жеребец для ахейца и белая, не такая высокая, но еще более мускулистая кобыла для амазонки. Они сели верхом и осмотрели, что осталось.

Не осталось почти ничего.

– Как это мог исчезнуть целый город? – спросила Пентесилея своим обычным капризным тоном.

– Все города исчезают, – ответил Ахиллес. – Такова их судьба.

Пентесилея фыркнула. Ахиллес уже мысленно отметил, что белокурая женщина и ее белая кобыла фыркают очень похоже.

– Но ведь не за одиндень… или час.

Последние слова прозвучали как жалоба, как обвинение. С чудесного воскрешения амазонки в баках Целителя прошло всего два дня, и Ахиллес уже свыкся с ее вечно плаксивым тоном.

На полчаса они позволили коням самим выбирать дорогу среди каменных россыпей, протянувшихся на две мили вдоль кряжа, где некогда стояла великая Троя. Божественная магия, забравшая город, захватила его вместе с почвой глубиною на целый фут ниже самых ранних фундаментов. Не осталось ни брошенной пики, ни гниющего трупа.

– Воистину велик Зевс, – изрекла Пентесилея.

Ахиллес вздохнул и покачал головой.

День выдался теплый, погожий – близилась весна.

– Я уже объяснял тебе, амазонка: Зевс тут ни при чем. Я убил его собственной рукой. Все, что ты видишь, совершил Гефест.

Пентесилея фыркнула:

– Никогда не поверю, что этот увечный дрочила, у которого воняет изо рта, на такое способен. По-моему, он даже не настоящий бог.

– Но это сделал Гефест, – возразил Ахиллес, а про себя прибавил: «С помощью Ночи, конечно».

– Так ты говоришь, Пелид.

– Я просил не называть меня этим именем. Я больше не сын Пелея. Я сын Зевса, что не делает чести ни мне, ни ему.

– Так ты говоришь, – повторила Пентесилея. – И тогда, если верить твоей похвальбе, ты еще и отцеубийца.

– Да, – сказал Ахиллес. – И я никогда не хвастаюсь.

Амазонка и ее белая кобыла фыркнули в унисон.

Ахиллес ударил пятками своего вороного и первым спустился по склону на изрытую колеями южную дорогу, ведущую от Скейских ворот (они тоже пропали, хотя исполинский дуб, росший там со дня основания города, остался на месте) на равнину Скамандра, между Троей и берегом.

– А если твой жалкий Гефест отныне царь богов, – чересчур громкий голос Пентесилеи действовал на нервы, будто скрип ногтей по сланцевой плите, – то почему же он боялся высунуть нос из своей пещеры все время, пока мы пробыли на Олимпе?

– Я говорил. Он ждет конца войны между титанами и богами.

– Если он преемник Зевса, то какого Аида сам не положит конец войне громами и молниями?

Ахиллес ничего не ответил. Он обнаружил: иногда, если долго молчать, амазонка сама затыкается.

Равнину Скамандра, вытоптанную за одиннадцать лет боев, волшебство вроде бы не затронуло: на ней остались следы копыт, сандалий, колес, засохшая кровь на камнях, но люди, кони, колесницы, оружие, мертвецы и прочие артефакты начисто испарились, как и говорил Ахиллесу Гефест. Пропали даже шатры ахейцев и остовы сожженных кораблей.

Ахиллес позволил коням отдохнуть на берегу, а всадники молча смотрели, как ленивые волны Эгейского моря накатывают на пустой песок. Ахиллес знал, что никогда не признается в этом волчице рядом с собой, но у него щемило сердце при мысли о вечной разлуке с товарищами по оружию – с хитроумным Одиссеем, громогласным Большим Аяксом, улыбчивым лучником Тевкром, верными мирмидонцами, даже с глупым рыжеволосым Менелаем и его злокозненным братом Агамемноном. Странно, думал Ахиллес, даже врагов начинает недоставать, когда они утрачены навек.

Тут он припомнил Гектора и рассказы Гефеста об «Илиаде», то есть о собственном будущем, – и досада поднялась в нем, как желчь. Ахиллес повернул коня на юг и отхлебнул из притороченного к седлу меха.

– И я никогда не поверю, что бородатый калека-бог правда мог нас поженить, – проворчала за спиной Пентесилея. – Все это хрень собачья.

– Он царь богов, – устало сказал Ахиллес. – Кто более достоин освятить наши брачные клятвы?

– Пусть освятит мою задницу, – буркнула Пентесилея. – Мы что, уезжаем? Зачем это нам на юго-восток? Почему туда? Чего там хорошего? Зачем покидать поле битвы?

Ахиллес молчал, пока через пятнадцать минут не остановил коня.

– Видишь реку, женщина?

– Конечно вижу. Думаешь, я слепая? Это всего только вшивый Скамандр: пить – грязно, плавать – мелко. Брат Симоиса, они сливаются в нескольких милях выше по течению.

– Здесь, у этой реки, которую мы зовем Скамандром, а боги – священным Ксанфом, – сказал Ахиллес, – здесь, если верить Гефесту, который цитировал моего будущего биографа Гомера, произошла бы моя величайшаяаристейя – битва, которая обессмертила бы меня еще до того, как я убил Гектора. Здесь, женщина, я в одиночку сразился бы со всей троянской армией и со вздувшейся рекой, которую поднял бог. И я вскричал бы к небесам: «Смерть вам, троянцы, смерть! Я прорублюсь сквозь ваши ряды к Илиону!» Здесь, женщина, я молниеносно убил бы Ферсилоха, Мидона, Астипила, Мнесса, Фразия, Эния и Офелеста. Тогда пеонийцы ринулись бы на меня с тыла, но я бы перебил их всех. А на том берегу, со стороны Трои, я бы убил Астеропея, равно владеющего правой и левой рукой, – одно мое копье пелийского ясеня против его двух. Мы оба промахнулись бы, но я зарубил бы его мечом, пока он пытался бы вырвать мое копье из берега, чтобы метнуть снова…

Ахиллес замолчал. Пока он говорил, Пентесилея спешилась и отошла за кустик. При звуке журчащей струи ему захотелось убить амазонку прямо сейчас, а тело бросить стервятникам, рассевшимся по кустам у реки. Жаль оставлять хищных птиц без обеда, раз вся мертвечина исчезла.

Однако он знал, что не убьет амазонку. Любовное заклинание Афродиты по-прежнему работало, страсть к этой стерве сворачивала внутренности и вызывала дурноту не хуже вонзившегося в живот бронзового наконечника. «Твоя единственная надежда – на то, что феромоны со временем выветрятся», – сказал вчера вечером Гефест у себя в пещере, когда они поднимали кубки друг за друга и за всех, кого только знали, и достигли той откровенности, какая бывает лишь между братьями или пьяными.

Когда амазонка снова села в седло, Ахиллес первым въехал в Скамандр. Вороной жеребец и белая кобыла ступали очень осторожно. В самых глубоких местах вода была им не глубже чем по колено. Ахиллес повернул на юг.

– Куда это мы? – осведомилась Пентесилея. – Чем тебе здесь не нравится? Что ты затеял? У меня есть право голоса или великий и могучий Ахиллес будет определять каждый шаг? Не надейся, что я вслепую последую за тобой, сын Пелея. Может статься, и вообще не последую.

– Мы ищем Патрокла, – проговорил Ахиллес, не поворачиваясь в седле.

– Что?

– Мы ищем Патрокла.

– Твоего дружка? Этого голубого придурка? Патрокл умер. Его убила Афина. Ты сам видел и сам так говорил. Потому и развязал войну с богами.

– Гефест сказал, что Патрокл жив, – возразил Ахиллес, сжимая рукоять меча так, что побелели костяшки пальцев. – Он сказал, что не заключил Патрокла в голубой луч, когда собирал остальных на земле, и не отослал его навеки вместе с Илионом. Патрокл жив, он где-то за морем, и мы его найдем. Вот задача моей жизни.

– Ах да, «Гефест сказал»… – ехидно повторила амазонка. – Ну, еслисам Гефест, сомневаться не в чем, верно? Увечный коротышка никогда тебе не соврет, да?

Ахиллес не ответил. Он ехал по старой южной дороге вдоль берега, изрытой за много столетий копытами троянских – а в последние годы еще и союзных – коней, чьих всадников Ахиллес убивал десятками.

– Значит, твой Патрокл «где-то за морем», – передразнила Пентесилея. – Клянусь Аидом, как мы переберемся через море, сын Пелея? И кстати, за каким именно он морем?

– Отыщем корабль, – не оборачиваясь, ответил Ахиллес. – Или построим.

Позади кто-то фыркнул – не то амазонка, не то ее лошадь. Очевидно, Пентесилея остановилась (Ахиллес слышал стук подков лишь своего коня), зато возвысила голос:

– Мы еще и корабли будем строить? Да ты хоть представляешь себе, как это делается, о быстроногий мужеубийца? Сильно сомневаюсь. Быстро бегать и убивать мужей (да еще амазонок, которые в два раза тебя лучше) – это по твоей части. Но строить? Руку даю на отсечение, ты ничего не создал за всю свою никчемную жизнь… Ну что, права я? Права? Эти грубые мозоли – от копий и винных кубков, а не… Эй, сын Пелея! Ты, вообще-то, меня слушаешь?

Ахиллес отъехал на полсотни футов. Он ни разу не обернулся. Белая кобыла стояла на месте, однако рыла копытом землю, желая догнать вороного.

– Ахиллес, чтоб тебе! Не надейся, что я помчусь следом! Ты ведь понятия не имеешь, куда тебя несет! А? Признайся!

Ахиллес ехал, не сводя взгляда с мглистой линии холмов на горизонте у моря, далеко-далеко на юге. У него начиналась дикая головная боль.

– Как же, сейчас, разбежался… Чтоб тебе провалиться!

Ахиллес продолжал медленно удаляться вместе с конем. Их разделяло уже сто ярдов. Незаконный сын Зевса даже не обернулся.

Один из стервятников, сидевших на чахлом дереве у священного Ксанфа, громко захлопал крыльями, взлетел и сделал круг над опустевшим полем битвы. Острые птичьи глаза не заметили никакой пищи, ни даже углей от погребальных костров, среди которых всегда можно было найти что-нибудь съедобное.

Хищник полетел к югу и принялся кружить над единственными живыми тварями, которых сумел высмотреть, – двумя лошадьми и всадниками, – затем решил полететь за ними.

Далеко внизу белая лошадь и ее человеческий груз оставались недвижны, а вороной со своим человеком цокал копытами дальше. Стервятник наблюдал, не обращая внимания на резкие, неприятные звуки, издаваемые отставшим существом. Наконец белая кобыла тронулась с места и галопом пустилась вдогонку вороному.

Вскоре всадники уже скакали почти бок о бок (белая кобыла чуть отставала) по изогнутому берегу Эгейского моря, и стервятник, паря в восходящих потоках теплого послеполуденного воздуха, последовал за ними.

89

Девять дней с Падения Илиона.

Генерал Бех бен Ади лично руководил атакой на Парижский Кратер, используя шлюпку в качестве командного центра, в то время как более трехсот лучших его воинов Пояса спускались из шести шершней при помощи тросов и реактивных сопел в ледяной город-улей.

Генерал бен Ади не одобрял этой затеи. Он предлагал не вставать ни на чью сторону, однако первичные интеграторы вынесли свое решение, и оно было окончательным. Ему поручили найти и уничтожить существо по имени Сетебос. Бех бен Ади советовал с орбиты сбросить ядерную бомбу на купол из голубого льда над Парижским Кратером – это единственный способ наверняка уничтожить Сетебоса, объяснил он, – но первичные интеграторы отвергли совет.

Главный десантный отряд возглавлял милленион-лидер Меп Аху. Как только десять других групп спустились по тросам, оцепили купол снаружи и подтвердили готовность по линии тактической связи, он и еще двадцать пять отборных воинов спрыгнули с шершня, зависшего на высоте трех тысяч метров, в последний миг активировали реактивные сопла, кумулятивными зарядами пробили дыру в крыше голубого собора и, закрепив тросы на вбитых в лед шлямбурах, съехали вниз.

– Здесь пусто, – передал по радио Меп Аху. – Никакого Сетебоса.

Генерал Бех бен Ади и сам это видел, поскольку получал репортажи с нанотрансмиттеров и встроенных камер двадцати шести десантников.

– Прочесать по квадратам, – приказал он по главной тактической линии.

Теперь данные поступали со всего периметра сразу. Голубой лед превратился в труху: стены туннелей разваливались от удара кулаком. Коридоры уже начинали рушиться.

Отряд Меп Аху, включив реактивные сопла, по квадратам прочесал центральную пещеру над древним кратером от черной дыры. Начали сверху – убедились, что никто не прячется на балконах и в трещинах, но вскоре солдаты уже летали над фумаролами и брошенными вторичными гнездами.

– Главное гнездо обвалилось, – доложил милленион-лидер по главному тактическому каналу. – Рухнуло в старую воронку, оставшуюся после черной дыры. Посылаю изображения…

– Видим, – ответил генерал Бех бен Ади. – Есть шансы, что Сетебос прячется в самом кратере?

– Никаких, сэр. Мы все проверили радаром. Нет ни пещер, ни боковых отверстий. Думаю, сэр, он скрылся.

На общей линии раздался голос Чо Ли:

– Это подтверждает нашу теорию, что квантовое возмущение четыре дня назад было открытием последней бран-дыры внутри самогó ледяного собора.

– Лучше убедиться, – произнес Бех бен Ади и по личному командному лучу передал Меп Аху:Обыскать все гнезда.

Есть.

Шесть роквеков из десантного отряда Меп Аху обшарили развалины главного гнезда, потом разделились и на реактивной тяге закружили над обрушенным полом собора, заглядывая в каждую умирающую фумаролу и осевшее гнездо.

Внезапно кто-то из команды оцепления, только что вошедший под купол, крикнул:

– Сэр, тут что-то написано!

Милленион-лидер и еще пять десантников устремились к южной террасе высоко над полом. У входа в самый большой туннель прямо на льду то ли ногтями, то ли когтями было нацарапано: «Так думат, Тихий скоро будет здесь. Мамаша говорила, мол, Тихий все творил, а Сетебос способен только портить. Он думат, нет. Кто слабых сделал, тот Ему дал право тех слабых мучить. Но думат, что спугнуло Сетебоса? Неужто Силу Слабость в бегство обратила? Так, может, все же Он и есть Единый? Тихий грядет».

– Калибан, – сказал первичный интегратор Астиг/Че с «Королевы Маб» на новой геосинхронной орбите.

– Сэр, по результатам осмотра все коридоры пусты, – доложил милленион-лидер по общему тактическому каналу.

– Очень хорошо, – ответил генерал Бех бен Ади. – Готовьте термитные заряды, мы растопим эту ледяную глыбу до руин Парижского Кратера. Осторожно, не повредите первоначальные постройки. Мы их обыщем позже.

Здесь что-то есть, сказал Меп Аху по фокусированному тактическому лучу.

На мониторах шлюпки появились изображения: нагрудные прожекторы роквеков освещали развалины фумарольного гнезда. Все яйца полопались либо смялись, кроме одного. Милленион-лидер спустился по воздуху, нагнулся, поднял белесый шар ладонями в черных перчатках и прижался к нему головой, прислушиваясь.

Думаю, там, внутри, что-то живое, доложил Меп Аху. Какие будут приказы, сэр?

Ждите! – рявкнул Бех бен Ади и по фокусированному лучу связался с «Королевой Маб»: Какие будут приказы?

– Ждите, – ответил за первичных интеграторов дежурный по мостику.

Наконец на связь вышел Астиг/Че:

– Ваши предложения, генерал?

– Сожжем его. И все вокруг сожжем… дважды.

– Благодарю, генерал. Нам нужно подумать.

Последовала тишина, нарушаемая лишь треском помех. Бех бен Ади слышал, как дышат во встроенные микрофоны триста десять воинов.

– Мы предпочли бы забрать яйцо, – сказал наконец Астиг/Че. – Используем один из наших стаз-кубов, если это возможно. Шершень номер девять поднимет его наверх. Пусть шершнем управляет милленион-лидер Меп Аху. Устроим на «Королеве Маб» карантинную лабораторию. На борту больше нет ни оружия, ни ядерного топлива… корабли со стелс-покрытием будут наблюдать за нашими опытами.

Несколько мгновений генерал безмолвствовал, затем произнес:

– Очень хорошо.

После чего по личной связи передал приказание милленион-лидеру. Команда уже держала стаз-куб наготове.

Сэр, вы уверены? – спросил Меп Аху. От Ады и других обитателей Ардиса мы знаем, на что был способен их детеныш Сетебоса. Даже невылупившийся, он уже обладал какой-то силой. Вряд ли Сетебос случайно оставил живое яйцо.

– Исполняйте приказ, – ответил генерал Бех бен Ади по общей тактической связи. А потом по личному фокусированному лучу добавил:Удачи тебе, сынок.

90

Полгода с Падения Илиона, Девятое ава.

Даэман отвечал за Иерусалимскую операцию. Все было тщательно спланировано.

Сто людей старого образца, наделенные всеми известными функциями, одновременно свободно факсировали в город за три минуты до того, как четыре моравекских шершня доставили еще сто добровольцев из Ардиса и других уцелевших общин. Моравекские солдаты предлагали свои услуги, но Даэман еще год назад поклялся освободить людей старого образца, заключенных в иерусалимском голубом луче, – всех еврейских друзей и родственников Сейви, – и по-прежнему считал это обязанностью человеческого рода. Впрочем, они взяли взаймы боевые костюмы, ракетные ранцы, непробиваемые доспехи плюс энергетическое оружие. Тяжелое оружие, которое нельзя было переместить по свободному факсу, доставили добровольцы на шершнях, которыми управляли моравеки.

Более трех недель Даэман и его команда (люди и моравеки) проверяли и перепроверяли GPS-координаты улиц, площадей и перекрестков древнего города с точностью до дюйма, составляя карту площадок для свободного факса и приземления шершней.

Дождались августа, еврейского праздника под названием Девятое ава. Даэман и добровольцы факсировали в город через десять минут после захода солнца, когда луч горел особенно ярко.

Согласно показаниям системы обзора и воздушной разведки «Королевы Маб», Иерусалим представлял собой уникальное место, поскольку там жили и войниксы, и калибаны. В Старом городе, который и стал нынешней целью вылазки, войниксы занимали улицы и здания к северу и северо-западу от Храмовой горы, что приблизительно соответствовало древним христианскому и мусульманскому кварталам, а калибаны – районы к юго-западу от Купола Скалы и мечети Аль-Акса, ранее известные как еврейский и армянский кварталы.

Судя по снимкам (в том числе и радарным) со спутников-шпионов, в Иерусалиме было примерно двадцать тысяч войниксов и калибанов, вместе взятых.

– Сто против одного. – Греоджи пожал плечами. – Бывало и похуже.

Люди возникли беззвучно, только воздух слегка задрожал. Даэман и его команда факсировали на узкую площадь перед Стеной Плача. Света еще хватало, но Даэман дополнительно к зрению использовал тепловидение и высокочувствительный радар. По его оценкам, на улицах, на стенах и крышах к западу от площади расхаживали, спали, стояли и толпились около пятисот калибанов.

За считаные секунды командиры десяти групп доложили о своем прибытии.

– Огонь по готовности, – сказал Даэман.

Энергетическое оружие запрограммировали только на уничтожение живой материи – калибанов либо войниксов. Даэман, который целился, стрелял и видел, как бегущие калибаны разлетаются на тысячи кусков, радовался, что выстрелы не вредят зданиям. Уж этот город не хотелось уничтожить ради его спасения.

Старый Иерусалим превратился в водоворот голубых энергетических вспышек, вопящих калибанов, радиовыкриков и разлетающегося мяса.

Как раз когда люди Даэмана перебили всех калибанов в поле зрения, хронометр в очках его костюма показал, что сейчас появятся шершни. Даэман активировал струйный ранец, взмыл до уровня Храмовой горы – в одиночку, не время толпиться в воздухе, – и увидел, как сели, разгрузились и снова умчались первые два шершня. Через тридцать секунд прилетела вторая пара. Мужчины и женщины в боевых костюмах с реактивными ранцами рассыпались по горе, таща тяжелое оружие на треногах. Вторые два шершня улетели.

– Храмовая гора оцеплена, – сообщил по радио Даэман, обращаясь к вожакам остальных отрядов. – Как будете готовы, взлетайте. Только не приближайтесь к нашим линиям огня.

– Даэман? – заговорил Элиан со своей позиции на Баб-аль-Назир в древнем мусульманском квартале. – По Виа Долороза на вас надвигается масса войниксов, а с востока, по улице Царя Давида, – калибаны, отдельными группами.

– Спасибо, Элиан. Разберитесь с ними. Тяжелые орудия…

Тут он оглох от грохота тяжелых орудий на горе у себя под ногами. Люди со стен и крыш палили во все стороны по наступающим серым и зеленоватым фигурам. К вертикальному лучу добавились вспышки энергетического оружия, так что весь Старый город озарился голубым, как от сварки. Фильтры во встроенных линзах боевого костюма даже сделались чуть темнее.

– Всем командам! Вести одиночный огонь. Немедленно докладывайте, если в вашем секторе случится прорыв, – сказал Даэман.

Он заскользил по воздуху на северо-восток, туда, где за Куполом Скалы высилось более современное здание, из которого бил луч. Сердце колотилось как бешеное. Приходилось держать себя в руках, чтобы не задохнуться от возбуждения. За последние два месяца они пятьсот раз отработали предстоящую операцию, свободно факсируя в макет Иерусалима, возведенный с помощью моравеков неподалеку от Ардиса. Однако ничто не могло подготовить Даэмана к сражению такого размаха, таким оружием в этом величайшем из городов.

Ханна с отрядом в десять человек ждала Даэмана у запечатанной двери в здание луча. Даэман приземлился, кивнул Ламану, Каману, Греоджи, стоявшим в вечерних сумерках рядом с Ханной, и сказал:

– Приступим.

Ламан, ловко орудуя здоровой левой рукой, установил пластиковую взрывчатку, и все двенадцать человек отошли за угол металлической постройки, покуда взрыв не снес тяжелую дверь.

Помещение было немногим больше крохотной ардисской спальни Даэмана. Приборы управления – хвала любому Богу, кем бы Он ни был, – почти отвечали догадкам людей, получивших знания хрустального чертога Тадж-Мойры.

Основную работу проделала Ханна: ее проворные пальцы так и летали по виртуальным клавишам, набирая нужный семизначный код по каждому запросу примитивного ИскИна.

Внезапно раздался низкий, почти инфразвуковой гул, от которого у людей застучали зубы и захрустели кости. На всех дисплеях ИскИна загорелись и погасли зеленые индикаторы.

– Все наружу! – приказал Даэман.

Он последним покинул преддверие здания, и как раз вовремя, ибо в ту же секунду целый блок постройки дважды сложился внутрь и пропал, превратившись в черный квадрат.

Даэман, Ханна и остальные успели отступить на камни Храмовой горы и теперь наблюдали, как голубой луч пал с небес. Гул нарастал, так что Даэман от боли зажмурился и сжал кулаки, чувствуя, как инфразвуковые волны проходят через кишки, яички, кости и зубы. Но вот шум затих.

Даэман откинул капюшон, не снимая наушников и микрофона, и приказал Ханне:

– Защитное оцепление здесь. Как только покажется первый, вызываем шершни.

Она кивнула и присоединилась к тем, кто палил с Храмовой горы по соседним улицам.

Кто-то – может быть, Ада – во время подготовки к операции пошутил: мол, правила вежливости требуют, чтобы встречающие запомнили имена и лица всех девяти тысяч ста тринадцати человек, заключенных в голубой луч тысячу четыреста лет назад. Все тогда рассмеялись, но Даэман понимал, что технически это возможно – Харман в хрустальном чертоге получил почти все имена и даты.

С той поры минуло пять месяцев. За это время Даэман и впрямь обращался к своим архивам лиц и имен. Он не запомнил все девять тысяч сто тринадцать человек, поскольку, как и его товарищи, был слишком занят. Однако он не удивился, когда узнал первых мужчину и женщину, которые, пошатываясь, вышли из черного квадрата двери в реассемблере нейтрино-тахионного луча.

– Петра, Пинхас, – обратился к ним Даэман, – с возвращением.

Он успел подхватить стройных мужчину и женщину, пока те не упали. Все выходившие из черных дверей – парами, как звери из Ноева ковчега, успел заметить Даэман, – выглядели совершенно ошарашенными.

Темноволосая Петра – подруга Сейви, как уже знал Даэман, – растерянно огляделась и проговорила:

– Как долго?

– Слишком долго, – ответил Даэман. – Сюда, пожалуйста. Вон к тому кораблю.

Первый шершень с тридцатью людьми старого образца (они должны были провожать новоприбывших на борт и помогать им по пути) как раз приземлился. На глазах Даэмана Стеф отвел Петру и Пинхаса по древним камням к трапу судна.

Даэман приветствовал всех, кто спускался по пандусу здания луча. Многих он узнавал. Третьим вышел мужчина по имени Греф, его партнерша, которую тоже звали Ханной, затем друг Сейви Стивен, Эйб, Кайл, Сара, Калеб, Уильям… Даэман обращался к каждому по имени и помогал им сойти со ступенек, а дальше уже другие усаживали их в шершень.

Калибаны и войниксы продолжали атаковать. Люди продолжали их убивать. Во время репетиций требовалось более сорока пяти минут, чтобы посадить девять тысяч сто тринадцать человек на боевые шершни – это в лучшем случае, если между взлетом одного судна и посадкой следующего проходила секунда, – но сегодня вечером, когда враги атаковали со всех сторон, уложились в тридцать три минуты.

– Порядок, – сказал Даэман сразу по всем каналам. – Всем покинуть Храмовую гору.

Отряды тяжелой артиллерии погрузили оружие на последние два шершня, зависшие у восточного края горы, и те улетели на запад. Остались лишь Даэман и его первоначальный отряд.

– От храма Гроба Господня надвигаются три-четыре тысячи свежих войниксов, – объявил Элиан.

Даэман опять натянул капюшон и закусил губу. Теперь, когда тяжелой артиллерии не осталось, убивать врагов будет труднее.

– Значит, так, – произнес он по общей линии. – Говорит Даэман. Факсируйте отсюда… сейчас же. Начальникам групп – доложить об отправке своих людей.

Греоджи сообщил об отправке своей группы и факсировал прочь.

Эдида отчиталась и вернулась в Ардис со своей позиции на улице Баб-аль-Хадид.

Боман отослал группу, занимавшую Баб-аль-Гаванима, доложил об этом и факсировал.

Лоэс отправил своих людей и факсировал от Львиных ворот.

Элла сообщила об исполнении приказа и покинула Цветочные ворота.

Каман отрапортовал, что его команда успешно отправлена, и без нужды запросил разрешения факсировать самому: похоже, заигрался в военного.

– Да, быстро уноси свою задницу! – рявкнул Даэман.

Око доложила об отправке своих людей и последовала за ними.

Кауль передал сообщение от мечети Аль-Акса и исчез.

Группа Элиана свободно факсировала домой, он отчитался и сам факсировал в Ардис.

Даэман собрал своих людей, включая Ханну, на площади перед Западной стеной и проследил, как они один за другим растворились в густеющей вечерней мгле.

Теперь он знал, что никого из людей в городе и здании луча нет, но все-таки хотел убедиться еще раз.

Пощелкав средним пальцем по кнопкам управления ранцем на ладони, Даэман взмыл в воздух, сделал круг над постройкой, заглянул в дверной проем, облетел пустой Купол Скалы и пустую площадь, спустился пониже и начал описывать широкие круги над кварталами Старого города, чтобы не оставить ни одного человека на растерзание войниксам и калибанам.

Даэман знал, что пора возвращаться: войниксы и калибаны хлынули в узкие древние улочки, словно вода в пробитое судно. А еще он знал, почему медлит.

Ему чуть не снесло голову камнем. Спасибо встроенному в боевой костюм радару, который засек летящий предмет, невидимый в темноте, и послал команду ранцу, так что Даэман полетел вниз, болтая вскинутыми ногами, и перевернулся в обычное положение лишь в нескольких ярдах от мостовой у Храмовой горы.

Приземлившись, он активировал непробиваемые доспехи и поднял винтовку. Все чувства – и человеческие, и добавленные костюмом – говорили, что темная, не вполне человеческая фигура, застывшая в черном проеме Купола Скалы, – не простой калибан.

– Даэманннннн! – простонала тварь.

Даэман подошел ближе, держа винтовку наперевес, не обращая внимания на требование системы наведения костюма открыть огонь, пытаясь контролировать свое дыхание и мысли.

– Даэманннннн… – Полуамфибия в дверном проеме шумно вздохнула. – Так думат, ты истолковал его дела превратно, но коль старается и страждет Калибан несчастный, обидишь ты его?

– Я его убью! – выкрикнул Даэман, дрожа от ярости, слыша, как тысячи войниксов и калибанов лязгают и скрежещут когтями, сбегаясь к подножию горы. – Выходи на бой, Калибан.

Тень засмеялась:

– Так думат, верит человек, раз бородавки можем мы свести и язвы слизью залечить, то зло исправить можно?

– Выходи на бой, Калибан.

– Согласен он ружьишко опустить, дабы с Его слугой на кулаках и на когтях сойтись?

Даэман задумался. Он понимал, что честного боя не будет. Тысяча войниксов и калибанов доберется до Храмовой горы секунд через десять. С площади перед Западной стеной и с лестницы уже доносился скрежет. Даэман вскинул винтовку, включил автоматический прицел. В наушниках раздалось подтверждение.

– Так думат, Даэманннннн стрелять не станет, нет! – провыла тварь из мрака дверного проема в Куполе Скалы. – Он слишком любит Калибана и его владыку Сетебоса, хотя бы как врагов, чтоб разом взять и навсегда задернуть меж миров завесссу. Нееет? Даэман подождет иного дня, чтоб пыль свирепый ветер разметал, чтоб встретить смерть…

Даэман выстрелил. Потом еще раз.

Перед ним на стены Храмовой горы запрыгивали войниксы. За его спиной по ступеням Храмовой горы взбегали калибаны. Иерусалим окутала ночная мгла. Голубой луч, тысячу четыреста двадцать один год озарявший улицы и крыши, погас. Чудовища владели городом безраздельно.

Даже не прибегая к помощи тепловидения, Даэман знал, что промахнулся и Калибан успел квант-телепортироваться прочь. Они еще встретятся когда-нибудь, среди дня или в ночи, в куда менее благоприятных для Даэмана обстоятельствах.

В глубине души эта мысль почему-то его радовала.

Войниксы и калибаны бежали к нему по древним камням Храмовой горы.

За миг до того, как его настигли бы их когти, Даэман свободно факсировал в Ардис.

91

Семь месяцев и две недели с Падения Илиона.

Элис и Улисс – для друзей просто Сэм – сказали родителям, что собираются в автокинотеатр «Озеро» на двойной сеанс: «Убить пересмешника» и «Доктор Ноу»[81]. Стоял октябрь, из всех автокинотеатров работало только «Озеро», потому что там были портативные обогреватели для машин. Обычно – или по крайней мере последние четыре месяца с тех пор, как Сэм получил водительские права, – их страсти вполне хватало сеанса в автокинотеатре, но в этот вечер, в этот особенный вечер, они уехали через поля спелой пшеницы к заброшенному участку в конце длинной дороги.

– А вдруг мама с папой спросят, о чем были фильмы? – спросила Элис.

На ней была всегдашняя белая блузка, наброшенный на плечи светло-коричневый свитер, темная юбка, чулки, слишком нарядные для автокинотеатра туфли. Волосы были стянуты в конский хвост.

– «Убить пересмешника» снято по книжке, ты ее знаешь. Просто скажи, что Грегори Пек отлично сыграл Аттикуса Финча.

– А он правда его играет?

– Ну а кого же еще? Негра, что ли?

– А как насчет другого фильма?

– Да там про шпионов, про того британца… Джеймса Бонда, по-моему. Президенту понравилась книга, по которой сняли кино. Просто скажи отцу, что было увлекательно, много стрельбы и все такое.

Сэм припарковал отцовский «шевроле» модели «бел-эйр» пятьдесят седьмого года выпуска в конце узкого проезда, за каменными развалинами, откуда открывался вид на большой пруд – пресловутое озеро, давшее название кинотеатру, куда молодые люди сегодня так и не заглянули. Далеко за прудом белел едва заметный четырехугольник экрана, за ним тяжелое октябрьское небо подсвечивали огни их городка, и совсем уже далеко светился большой город, куда каждый день ездили на работу их отцы. Когда-то, может еще во времена Депрессии, дорога вела на ферму; теперь дом совсем развалился, остались лишь поросший сорняками фундамент и деревья вдоль подъездной дороги, уже начавшие терять листву. Близился Хеллоуин, и в воздухе заметно холодало.

– А можно мотор не глушить? – спросила Элис.

– Пожалуйста. – Сэм опять завел двигатель.

Они сразу начали целоваться. Сэм притянул девушку к себе, левой рукой сжал ее правую грудь, и через мгновение их языки сплелись в мокрых открытых ртах. Это удовольствие они открыли для себя только нынешним летом.

Он принялся возиться с пуговками на ее блузке. Пуговицы были маленькие и застегивались не на ту сторону. Она скинула наброшенный свитер и помогла расстегнуть самую трудную пуговку под мягким закругленным воротничком.

– Видел сегодня по телику речь президента?

Сэм не хочет говорить о президенте. Тяжело дыша, оставив нижние пуговицы как есть, он запустил руку под блузку и накрыл горячей ладонью грудку в довольно жестком лифчике.

– Видел? – не уступала Элис.

– Ну да. Все видели.

– Думаешь, будет война?

– Не-а.

Сэм поцеловал ее снова, пытаясь опять разбудить страсть, однако ее язычок спрятался.

Когда молодые люди оторвались друг от друга, чтобы она сбросила блузку, – ее тело и лифчик были очень бледными в отраженном свете неба и желтых отблесках радио и дисков на приборной панели, – она сказала:

– Отец говорит, может начаться война.

– Подумаешь, какой-то паршивыйкарантин. – Сэм обнимал ее обеими руками и возился с непонятными застежками лифчика. – Мы же не нападаем на Кубу и все такое.

Проклятые крючки не поддавались.

Элис улыбнулась ему, завела руки за спину, и лифчик волшебным образом расстегнулся.

Сэм принялся целовать ее грудки. Они были больше и тверже, чем у девчонки-подростка, но еще не вполне оформившиеся. Кружки у сосков, как и сами соски, покрывал пушок, Сэм видел это в свете радиошкалы. Он снова припал к ним разгоряченным лицом.

– Полегче! – сказала Элис. – Не надо так грубо. Ты всегда такой грубый.

– Прости, – ответил Сэм.

И снова начал ее целовать. Теперь губы у нее были теплые, язык снова ему отвечал. Чувствуя, как нарастает возбуждение, он прижал ее спиной к пассажирской дверце «бел-эйр». Переднее сиденье было шире, глубже и мягче тахты в их доме. Сэм заерзал, выбираясь из-под руля, и отодвинулся, чтобы ненароком не нажать на клаксон. Даже в конце заброшенной дороги не мешало соблюдать осторожность.

Сэм полуприлег, упершись возбужденным членом в ее левую ногу, шаря ладонями по ее грудям, ища языком ее язык, и так возбудился, что едва не кончил, когда ее длинные пальцы коснулись его бедра.

– А если русские все равно нападут? – прошептала Элис, когда он оторвался на секунду, чтобы перевести дух.

В машине было чертовски душно. Сэм левой рукой выключил зажигание.

– Перестань, – сказал он.

Он знал, что она делает. Она выбрала линию и хотела, чтобы он гадал, какую именно. Он хотел только проживать мысли и чувства Сэма.

– Уй! – поморщилась Элис. Он слишком сильно прижал ее к ручке на дверце. А когда он нагнулся за новыми поцелуями, тихо шепнула: – Не хочешь перебраться на заднее сиденье?

У Сэма перехватило дыхание. В последние недели это была их кодовая фраза для того, чтобы попробовать по-настоящему – не просто «до третьей базы», что он делал с Элис уже несколько раз, а пройти путь до конца, к чему они были близки уже дважды.

Чтобы выйти из передней дверцы и забраться через заднюю, Элис стыдливо надела блузку – правда, не застегнула, успел заметить Сэм, пока обходил машину с водительской стороны. Лампочка на потолке горела, пока они не закрыли как следует задние дверцы. Сэм чуть опустил стекло со своей стороны, чтобы не задохнуться (никак не получалось дышать спокойно) и чтобы услышать, если со стороны Миллер-лейн поедет машина. Не ровен час, Барни будет проезжать на черно-белом патрульном автомобиле, оставшемся с довоенных времен.

Им пришлось начать все сначала, но через несколько секунд Сэм распахнул рубашку, чтобы чувствовать ее грудь. Элис вытянулась на широких креслах, чуть раздвинув ноги, а Сэм полулежал на ней. Ее колени были приподняты, его – неудобно согнуты, поскольку длина сиденья была меньше их роста.

Он повел правой рукой вверх по ее ноге, чувствуя, как участилось ее теплое дыхание у его щеки. На ней были чулки – на ощупь самые нежные в мире. Он нащупал подвязку там, где нейлоновый чулок соединялся с…

– Ну ты даешь! – забывшись, рассмеялся Улисс изнутри мальчишки. – Это наверняка анахронизм!

Элис улыбнулась ему снизу вверх, и в расширенных зрачках девушки он увидел настоящую женщину.

– Вовсе нет, – зашептала она и, опустив руку, потерла его член сквозь чуть сырые вельветовые брюки. – Нет, правда, – добавила она, не убирая руки. – Это называется пояс-трусы, и так она была одета. Колготок еще не изобрели.

– Молчи. – Сэм закрыл глаза, целуя ее и прижимаясь низом живота к игривой ладошке. – Молчи, пожалуйста.

Железное кольцо никак не снималось с округлой кнопки-запонки. Сэм то ласкал ее между ног, чувствуя сквозь влажную ткань разгорающееся тепло, то вновь принимался воевать с распроклятой застежкой.

Элис хихикнула и шепнула:

– Я могу снять эту штуку целиком.

Когда она так и сделала, Сэм сообразил, что им понадобится больше места. Он открыл дверцу со своей стороны – яркий свет ударил в глаза…

– Сэм!

Он потянулся и отключил верхнее освещение. С минуту они не шевелились, слово два ослепленных фарами оленя. Наконец, расслышав сквозь грохот сердца, как шелестят под ветром осенние листья, он наклонился над ней.

Заминка помогла ему не кончить раньше времени. Попробовав ее губы, Сэм опустил лицо к ее грудям и нежно лизнул. Она притянула к себе его голову, повела рукой ниже, умело расстегнула ремень, потом верхнюю кнопку и дернула молнию вниз так быстро, что он немного испугался.

Ширинка расстегнулась без всякого ущерба для него.

– Сэм? – прошептала Элис, когда он занимал позицию над ней.

Ее чулки и трусы сбились в ком под его коленом. Тяжко дыша, он рванул юбку наверх.

– Что?

– Ты взял… ну, знаешь… ту штучку?

– К черту! – рявкнул он голосом Сэма, даже не пытаясь держаться роли.

Она хихикнула, но он ртом накрыл ее рот. Сердце грозило пробить ребра, когда он пристроился поудобнее, а она раздвинула ноги. Темная юбка задралась почти до голых грудей, в полумраке машины белели ее бедра, между ними темнел даже не треугольник, а скорее полоска…

– Легче, – шепнула Элис и протянула руку вниз.

Она умело взяла в горсть его мошонку, пробежалась пальцами по всей длине пениса, сжала подушечками пальцев головку и проворковала:

– Легче, Одиссей.

– Я… Никто, – пропыхтел он.

Она направляла его. Предсеменная жидкость на кончике пениса увлажняла ей бедра. Он чувствовал идущий от нее жар.

Она сжала его – сильно, однако не чересчур, чтобы шестнадцатилетний партнер ахнул, но не кончил в то же мгновение.

– Зачем так говорить, – зашептала она ему в рот, – когдавот это подтверждает обратное?

Элис приставила головку его пениса к своим мокрым нижним губам, затем погладила его по щеке. Сэм чувствовал аромат возбуждения на пальцах Элис и чуть не кончил от одного этого, но помедлил еще один бесподобный миг, прежде чем продолжать.

Вспышка озарила небо точно перед машиной, за экраном автокинотеатра, и она была не ярче тысячи солнц, а ярче десяти тысяч солнц. Она обратила все в мускусной тьме в фотонегативы: непроглядная чернота – и чистая белизна. Звука не было. Пока не было.

– Скажи, что шутишь, – сказал он, нависая над ней, словно делал отжимания, касаясь ее всего лишь кончиком твердого пениса.

– До города сорок миль, – прошептала Элис и потянула, вернее, попробовала притянуть его поближе. – Ударная волна придет не скоро, очень не скоро.

Она открыла губы для поцелуя и крепко сжала руками его спину, ягодицы, дернула на себя.

Он подумал, не воспротивиться ли. Но зачем? Парнишка Сэм так разгорячился, что взорвется после двух-трех движений внутри изумительной девственной вагины своей милой. Испепеляющая ударная волна, пожалуй, как раз совпадет с их юными оргазмами. Так вот, оказывается, чего добивалась его не имеющая возраста возлюбленная.

Зарево чуть угасло, но было по-прежнему ярким, и он видел легкие лиловые тени на веках шестнадцатилетней Элис, и это зрелище заставило его склониться для последнего жаркого поцелуя и задвигаться взад-вперед.

92

Год с Падения Илиона.

Елена Прекрасная проснулась вскоре после рассвета от того, что ей приснился вой воздушных сирен. Руки зашарили по мягким подушкам, однако ее любовник Хокенберри ушел – ушел больше месяца назад, и только воспоминания о тепле заставляли искать его каждое утро. Она так и не завела себе другого, хотя половина троянцев и аргивян в Новом Илионе ее хотели.

Она позвала рабынь (включая Гипсипилу), чтобы ее искупали и надушили. Апартаменты в отстроенной заново секции подле Колонного Дома у разрушенных Скейских ворот не шли в сравнение с ее прежним дворцом, однако некоторые удобства жизни понемногу возвращались. При купании Елена истратила последние скудные запасы благовонного мыла. Сегодня был особенный день. Объединенному Совету предстояло решить вопрос об экспедиции в Дельфы. Ради утреннего собрания она велела облачить себя в лучшее платье зеленого шелка и золотые ожерелья.

По-прежнему странно было видеть аргивян, ахейцев, мирмидонцев и других бывших врагов в здании городского совета Илиона. Храм Афины, как и более обширное святилище Аполлона, рассыпался в день Падения, но на его развалинах – чуть севернее главной площади, неподалеку от места, где высился Приамов чертог с портиками и колоннами, покуда боги его не разбомбили, – троянские и греческие каменщики возвели новый дворец.

Здание, которое пока так и звалось новым дворцом, все еще пахло древесиной, холодным камнем и краской, однако этим ранним весенним днем здесь было светло и солнечно. Елена проскользнула внутрь и заняла свое место среди царской семьи, рядом с Андромахой, которая мельком улыбнулась ей и вновь обернулась к мужу.

В последнее время все заметили, что у Гектора в темно-русых кудрях и бороде пробивается седина. Большинство женщин соглашались, что это придает ему еще больше благородства, если такое возможно. Гектор открыл собрание, поприветствовав троянских сановников и ахейских гостей поименно.

Здесь был и Агамемнон. Он по-прежнему держался отчужденно. Изредка он обводил окружающих долгим мутным взглядом, к которому все привыкли за месяцы после Падения, и тем не менее был уже в ясном сознании, так что на важных совещаниях к нему прислушивались. И сундуки в его шатрах по-прежнему ломились от сокровищ.

Был здесь и Нестор, но его доставили от ахейских шатров, теперь неохраняемых, в кресле, которое несли четыре раба. Мудрый старец так и не встал после кровопролитной битвы на берегу. Кроме него, из ахейского стана (греков уцелело шестьдесят тысяч, достаточно, чтобы требовать права голоса) на собрании присутствовали Малый Аякс, Идоменей, Поликсен, Тевкр и признанный, хотя и не провозглашенный официально предводитель греков – миловидный Фразимед, сын Нестора. С греками было несколько человек, незнакомых Елене, в том числе долговязый молодой человек с курчавыми волосами и бородой.

Когда Нестор его представлял, Фразимед покосился на Елену. Та потупилась и позволила себе чуть-чуть покраснеть. Некоторые привычки умирают медленно, даже в иных мирах и в иное время.

Наконец Нестор представил посланника из Ардиса – не Хокенберри, который еще не вернулся из путешествия на запад, а спокойного худощавого мужчину по имени Боман. Моравеки в утреннем собрании участия не принимали.

Окончив приветствия, ненужные представления и прочие ритуальные фразы, Гектор объяснил, зачем они собрались.

– Итак, сегодня нам предстоит решить, отправлять ли экспедицию в Дельфы, и если да, то кому плыть, а кому остаться, – заключил он. – Кроме того, нужно определить, как мы поступим, если родню аргивян и впрямь можно вернуть из голубого луча. Фразимед, твои люди отвечали за строительство длинных кораблей. Расскажи Совету о ваших успехах.

Фразимед поклонился, поставив ногу на ступень и положив золотой шлем на колено.

– Как вам известно, строительством руководил Гармонид, буквально «сын мастера», лучший из наших уцелевших корабелов. Передаю ему слово.

Гармонид, курчавый юноша, которого Елена заметила минуту назад, выступил на несколько шагов вперед и смущенно поглядел в пол, будто жалел, что привлекает к себе столько внимания. Произнося речь, он слегка заикался.

– Три десятка… длинных кораблей… готовы. На каждом… уместится… пятьдесят человек с оружием и запасом пищи, достаточным для… путешествия в Дельфы. Мы близки к… завершению… еще двадцати судов… как и постановил Совет. Эти корабли… шире в корпусе и прекрасно подойдут для… для перевозки грузов и людей, если такие… грузы и люди появятся.

С этими словами он торопливо отступил к аргивянам.

– Отличная работа, благородный Гармонид, – похвалил Гектор. – От имени Совета благодарим вас. Я лично осматривал корабли. Они прекрасны: крепкие, надежные, сделанные со всем тщанием.

– А я бы хотел поблагодарить троянцев за лучшую древесину со склонов Иды, – ответил покрасневший Гармонид, но на сей раз с гордостью и без заикания.

– Итак, корабли у нас есть, – сказал Гектор. – Поскольку пропавшие люди с материка – не троянцы, но ахейцы и аргивяне, Фразимед вызвался возглавить экспедицию. Будь любезен, изложи нам свой план, Фразимед.

Высокий грек заговорил, без труда (как отметила про себя Елена) удерживая на ладони тяжелый шлем.

– Мы думаем поднять паруса на следующей неделе, когда весенние ветры благословят отплытие. – Сильный голос Фразимеда доносился до самых дальних концов колонного чертога. – Все тридцать кораблей и полторы тысячи отборных людей. И мы по-прежнему зовем с собой троянцев, желающих увидеть мир и поискать приключений.

В зале послышался одобрительный смех.

– Сначала отправляемся на юг вдоль побережья мимо безлюдных Троад, потом на Лесбос и дальше по глубокому морю до Хиоса, где можно будет поохотиться и пополнить запасы пресной воды. Затем на запад-юго-запад, мимо Андроса, в Генестиев пролив между Катсилом на полуострове и островом Кеос. Здесь пять кораблей отделятся и поднимутся к Афинам, а остаток пути люди проделают пешком. Будут искать, остался ли там кто-нибудь живой, а если никого не найдут, то двинутся в Дельфы по суше, своим ходом. Их корабли вернутся и поплывут за нами через Саронический залив. Двадцать пять оставшихся под моим началом судов отправятся на юго-запад мимо Лакедемонии, обогнут весь Пелопоннес и, если погода будет благоприятствовать, одолеют пролив между континентом и Киферой. Когда слева по борту покажется Закинф, мы снова приблизимся к берегу, повернем на восток-северо-восток и на восток, в Коринфский залив. Достигнув Локриды и не доходя до Беотии, мы войдем в гавань, вытащим суда на берег и пешком отправимся в Дельфы, где, по словам моравеков и наших ардисских друзей, храм голубого луча по-прежнему хранит в себе наших живых сородичей.

Посланник по имени Боман выступил на середину. По-гречески он изъяснялся с кошмарным акцентом – много хуже Хокенберри, подумалось Елене, – поэтому его речь отдавала таким же варварством, как и одежда. Впрочем, посланника понимали, несмотря на синтаксические ошибки, от которых покраснел бы наставник трехлетнего ребенка.

– Время года выбрано хорошо, – промолвил рослый ардисец. – Но есть загвоздка: если вы последуете нашим указаниям и вернете людей, заключенных в голубой луч, что вы будете с ними делать? Возможно, там закодировано все население Земли Илиона – до шести миллионов человек, включая китайцев, африканцев, американских индейцев, предков ацтеков…

– Прошу прощения, – перебил Фразимед. – Мы не понимаем твоих слов, Боман, сын Ардиса.

Высокий мужчина почесал щеку:

– Вы понимаете, что такое шесть миллионов?

Этого тоже никто не понял. Елена мысленно усомнилась в рассудке ардисца.

– Вообразите тридцать Илионов на пике населенности, – сказал Боман. – Примерно столько людей может выйти из храма луча.

Многие члены Совета расхохотались. Впрочем, Елена отметила, что Гектор и Фразимед не смеются.

– Вот почему мы отправимся с вами, чтобы вам помочь, – продолжил Боман. – Мы думаем, что вы без труда репатриируете греков, своих земляков. Конечно, их города и дома, храмы и стада пропали, но в лесах много дичи, а скотину вы быстро расплодите…

Боман запнулся: люди снова начали прыскать или смеяться в кулак. Гектор, не объясняя ошибки, жестом велел ему продолжать. Говоря о разведении скотины, ардисец употребил греческое слово «сношать», применимое исключительно к людям. Елене тоже было смешно.

– В любом случае мы будем рядом, и моравеки помогут доставить домой всех… иностранцев. – Тут он употребил верное слово – «варваров», но явно хотел подыскать другое.

– Спасибо, – ответил Гектор. – Фразимед, как вы поступите со множеством своих народов – с Пелопоннеса и других островов, таких как маленькая Итака Одиссея, из Аттики, Беотии, Фракии, всех прочих земель, которые вы, пространно живущие греки, зовете родиной? У вас будет столько людей в одном месте – и ни городов, ни волов, ни домов, ни укрытий.

Фразимед кивнул:

– Благородный Гектор, пять кораблей мы намерены сразу же отослать обратно в Новый Илион, дабы известить вас о нашем успехе. Прочие останутся с теми, кого мы вызволим из голубого луча в Дельфах, помогут семьям вернуться в родные земли, найдут способ прокормить и разместить людей до тех пор, когда восстановится порядок.

– Но это займет годы, – вставил Деифоб.

Брат Гектора никогда не был поклонником затеи с экспедицией в Дельфы.

– Возможно, – согласился Фразимед. – А что нам остается, кроме попытки освободить своих жен, матерей, дедов, детей, рабов и слуг? Это наш долг.

– Ардисцы могут факсировать туда за минуту и вызволить их за две, – раздался недовольный голос Агамемнона.

Боман опять шагнул вперед:

– Благородный Гектор, царь Агамемнон, досточтимые члены Совета, мы могли бы сделать то, о чем говорит Агамемнон. И однажды вы тоже научитесь факсировать… не свободно, как мы… ардисцы… а при помощи так называемых факс-узлов. Здесь поблизости их нет, однако в Греции найдется по меньшей мере один… Простите, я отвлекся. Да, мы можем перенестись в Дельфы и вызволить греков за считаные дни, часы, а то и минуты, но вы поймете, если я скажу, что мы не вправе так поступить. Этоваши люди. Их будущее – ваша забота. Несколько месяцев назад мы освободили из другого луча своих соплеменников, чуть больше девяти тысяч, и, хотя мы рады, что нас теперь больше, даже появление этих немногих потребовало тщательного планирования. Мир кишит войниксами и калибанами, не говоря уже о динозаврах, Ужасных птицах и прочей нечисти, с которой вы столкнетесь, когда покинете стены Нового Илиона. Мы с вашими союзниками-моравеками поможем разместить негреческие народы, если такие окажутся в голубом луче, но будущее грекоязычного населения должно оставаться в ваших руках.

Это короткое, варварское по синтаксису и грамматике, но красноречивое выступление вызвало бурные аплодисменты. Елена тоже захлопала. Ей уже хотелось познакомиться с этим высоким мужчиной.

Гектор выступил на середину открытого пространства и повернулся кругом, чтобы заглянуть в глаза чуть ли не каждому из собравшихся:

– Предлагаю голосовать. Вопрос решит простое большинство. Кто за то, чтобы Фразимед и его добровольцы с первым же попутным ветром отплыли в Дельфы, поднимите кулаки. Те, кто против, пусть не поднимают.

В объединенном совете было чуть более ста человек. Елена насчитала семьдесят три поднятых кулака, включая собственный, и лишь двенадцать опущенных ладоней; среди противников были Деифоб и неизвестно почему – Андромаха.

В зале началось ликование, а когда глашатаи возвестили решение десяткам тысяч людей на центральной и рыночной площадях, то невысокие, недавно построенные стены Нового Илиона отразили эхо радостных криков.

Уже на внешней террасе Гектор подошел к Елене. Они поздоровались, обменялись несколькими словами об охлажденном вине, потом Гектор сказал:

– Я так хочу плыть с ними. Мысль, что экспедиция отправится без меня, невыносима.

«Ах вот почему Андромаха была против», – подумала Елена, а вслух сказала:

– Тебе нельзя плыть с ними, доблестный Гектор. Ты нужен городу.

Гектор презрительно фыркнул, допил вино и грохнул кубком о строительный камень, еще не нашедший своего места.

– Илиону ничто не грозит. Мы целый год не видели других людей. Двенадцать месяцев потратили на возведение стен, хотя бы даже таких, а проку-то? Здесь нет иных народов, кроме нас. По крайней мере, в этой части Земли.

– Вот и лишняя причина остаться: жители города нуждаются в твоей заботе. – Елена чуть улыбнулась. – Им необходима защита от динозавров и Ужасных птиц, о которых рассказывал ардисский гость.

Гектор поймал ироническую искру в ее глазах и тоже улыбнулся. Между ними всегда существовала странная связь: не то заигрывание, не то взаимные подначки, не то что-то глубже и крепче брачных уз.

– Ты думаешь, твой будущий муж не в силах защитить Илион от любой угрозы, о благородная Елена?

Она снова улыбнулась:

– Дорогой Гектор, я почитаю твоего брата Деифоба выше всех великих мужей, но еще не дала согласия на его предложение.

– Приам желал бы этого, – сказал Гектор. – Парис был бы счастлив услышать о вашем браке.

«Парис сблевал бы от одной этой мысли», – подумала Елена и сказала:

– О да, твой брат Парис был бы рад узнать, что я вышла за Деифоба… или любого другого из многочисленных благородных сынов Приама.

Она улыбнулась Гектору, радуясь его замешательству.

– Ты сохранишь тайну, если я тебе ее доверю? – почти прошептал он, наклоняясь к ее уху.

– Конечно, – прошептала она в ответ, мысленно прибавив: «Если это в моих интересах».

– Я собираюсь отправиться с Фразимедом, – тихо сказал Гектор. – Как знать, вернется ли кто-нибудь из нас к родным берегам? Я буду скучать по тебе, Елена.

Он неловко коснулся ее плеча.

Елена Прекрасная накрыла его грубую ладонь своей, легкой и гладкой, и заглянула ему в глаза:

– Если ты отправишься в это странствие, благородный Гектор, я буду скучать почти так же сильно, как твоя прелестная Андромаха.

«Но все-таки не так, как Андромаха, – подумала она, – поскольку я проберусь на корабль, даже если это будет стоить мне последнего алмаза или жемчужины из моего немалого приданого».

По-прежнему не разнимая рук, они подошли к перилам длинного дворцового портика. Внизу бушевала радостная толпа.

Прямо на середину площади, где много столетий красовался старинный фонтан, захмелевшие орды троянцев и греков, перемешавшись, словно братья и сестры, втащили большого деревянного коня. Огромная статуя не прошла бы в Скейские ворота, если бы они еще стояли. Однако на месте бывших Скейских ворот у старого дуба возвели новые – пошире, без верхней перекладины, – в которые статуя въехала без труда.

Некий остряк увидел в коне символ Падения Илиона, и вот сегодня, в годовщину того самого Падения, статую решили спалить. Все веселились.

Гектор и Елена, по-прежнему чуть соприкасаясь руками, молча, но, понимая друг друга без слов, смотрели, как толпа поджигает коня, построенного в основном из выброшенных морем стволов, как он вспыхнул и толпа отпрянула, как прибежали стражники со щитами и копьями. Благородные мужи и дамы на балконах и длинных террасах дворца осуждающе шушукались.

Елена и Гектор смеялись.

93

Семь лет и пять месяцев с Падения Илиона.

Мойра квант-телепортировалась на луг. Стоял погожий летний день. На опушке леса порхали бабочки, над клевером гудели пчелы.

Черный воин Пояса приблизился, вежливо обратился к Мойре и проводил ее вверх по склону холма к небольшому открытому павильону, вернее, даже яркому навесу на четырех столбах, плескавшему на южном ветерке. В тени навеса стояли длинные столы; двенадцать людей и моравеков изучали или очищали от земли разложенные обломки и артефакты.

Самый маленький из моравеков обернулся, увидел вошедшую, спрыгнул со своего высокого табурета и подошел поздороваться.

– Очень рад тебя видеть, – сказал Манмут. – Сюда, прошу тебя, укроемся от лучей полуденного солнца и выпьем чего-нибудь холодного.

Оба переместились в тень.

– Сержант сказал, что ты меня ждешь, – сказала она.

– Вот уже два года, – ответил маленький моравек. – С той нашей беседы.

Он отошел к буфетному столику и принес бокал холодного лимонада. Остальные моравеки, как и люди, с любопытством смотрели на вошедшую, но Манмут не стал ее представлять. Еще не время.

Мойра поблагодарила и отпила лимонада с кусочками льда, который, видимо, каждый день доставляли по факсу либо квитировали из Ардиса или какой-нибудь другой общины, и оглядела луг. Примерно в миле от склона бежала река. На севере участок граничил с темным лесом, на юге начинались неровные, каменистые земли.

– Вам правда нужно оцепление из роквеков, чтобы отгонять любопытных? – спросила Мойра.

– Скорее, чтобы не впустить Ужасную птицу или юного тираннозавра, – ответил Манмут. – О чем только думали эти постлюди, как любит повторять Орфу.

– Вы до сих пор с ним видитесь?

– Каждый день, – сказал Манмут. – Сегодня вечером встречаемся в Ардисе на спектакле. Придешь?

– Возможно. Откуда ты знаешь, что меня пригласили?

– Не только ты время от времени болтаешь с Ариэлем, дорогая. Еще лимонада?

– Нет, спасибо.

Мойра снова перевела взгляд на луг. На значительной его части верхние слои земли были сняты, но не так, как это сделал бы экскаватор, а тщательно и любовно. Дерн скатали в рулоны, место каждого надреза отметили колышками, повсюду белели маленькие таблички с надписями и цифрами. Глубина канав была от нескольких дюймов до нескольких метров.

– Так ты, полагаешь, нашел наконец то, что искал?

Моравек пожал плечами:

– Просто не верится, как тяжело найти в записях точные координаты этого городка. Можно подумать, какая-то… э-э-э… сила… уничтожила все ссылки, GPS-координаты, дорожные указатели, истории. Почти как если бы кто-то… могущественный… не хотел, чтобы мы отыскали Стратфорд-на-Эйвоне.

Мойра взглянула на него ясными серовато-голубыми глазами:

– А что эта… сила… хочет от тебя скрыть, дорогой Манмут?

Моравек опять пожал плечами:

– Это лишь догадка, но я бы сказал, она… эта гипотетическая сила… не возражает, чтобы люди разгуливали на воле, радовались жизни и размножались, но у нее какие-то возражения против того, чтобы на планету вернулся некий человеческийгений.

Мойра промолчала.

– Идем. – Манмут с упоением восторженного ребенка потянул собеседницу к ближнему столу. – Посмотри. Вчера один наш волонтер откопал на участке три-ноль-девять вот это.

Он указал на расколотую плиту. На грязном камне темнели странного вида царапины.

– Что-то не могу разобрать, – сказала Мойра.

– Мы тоже поначалу не могли, – согласился моравек. – Доктор Хокенберри сумел объяснить, что это такое. Видишь вот здесь буквы IUM, тут, ниже, – US и AER, а тут – ET?

– Допустим, – отозвалась Мойра.

– Да нет, точно. Теперь мы знаем, что это значит. Перед нами часть надписи под бюстом,его бюстом. Если верить нашим архивам, она когда-то гласила: «JUDICO PYLIUM, GENIO SOCRATEM, ARTE MARONEM: TERRA TEGIT, POPULUS MOERET, OLIMPUS HABET».

– Боюсь, я слегка подзабыла латынь, – сказала Мойра.

– Как и многие из нас, – ответил Манмут. – Это переводится так: «УМОМ ПОДОБНОГО НЕСТОРУ, ГЕНИЕМ – СОКРАТУ, ИСКУССТВОМ – МАРОНУ, ЕГО ЗЕМЛЯ ПОКРЫВАЕТ, НАРОД ОПЛАКИВАЕТ, ОЛИМП ПРИЕМЛЕТ»[82].

– Олимп, – задумчиво, словно про себя, повторила Мойра.

– Это часть надписи под настенным памятником, который горожане установили в церкви Святой Троицы после его погребения. Остальной текст был по-английски. Хочешь послушать?

– Конечно.

– Очень мило, – сказала Мойра. – А главное, полагаю, это существенно облегчит твои поиски.

Манмут оставил ее насмешливый тон без внимания.

– Здесь поставлена дата смерти: двадцать третье апреля тысяча шестьсот шестнадцатого года.

– Но ты не нашел настоящей могилы.

– Пока что нет, – признался Манмут.

– А не было там какого-нибудь надгробного камня или надписи? – с невинным видом поинтересовалась собеседница.

Маленький моравек пристально посмотрел на нее и наконец произнес:

– Была.

– А не говорилось ли там чего-нибудь вроде… мм… «Руки прочь, моравеки, убирайтесь восвояси»?

– Не совсем, – ответил Манмут. – На могильной плите, установленной над телом, предположительно было написано:

– И тебя нисколько не смущает проклятие? – спросила Мойра.

– Нет, – отвечал Манмут. – Ты путаешь меня с Орфу. Это он пересмотрел все двумерные фильмы ужасов студии «Универсал», снятые в двадцатом столетии. Знаешь, «Проклятие мумии» и так далее.

– И все же… – начала Мойра.

– Вы не дадите нам его найти, Мойра? – спросил Манмут.

– Манмут, дорогой, тебе должно быть известно, что мы не вмешиваемся ни в ваши дела, ни в дела людей старого образца, а равно наших древнегреческих и древнеазиатских гостей… Вспомни, разве не так?

Манмут не ответил.

Мойра тронула его за плечо:

– Да, но с этим… проектом. Тебе не кажется, что ты пытаешься играть роль Бога? Так, совсем чуть-чуть?

– Ты знакома с доктором Хокенберри? – спросил Манмут.

– Конечно. Мы встречались только на той неделе.

– Странно, – заметил моравек, – он этого не упоминал. Томас вызвался помогать на раскопках раз или два в неделю. Я хотел сказать, что постлюди и олимпийские боги определенно «сыграли роль Бога», когда воссоздали тело, воспоминания и личность доктора Хокенберри по обломкам костей, древним файлам и ДНК. Но ведь у них получилось. Он хороший человек.

– Похоже что так, – согласилась Мойра. – И насколько я поняла, он пишет книгу.

– Да… – Манмут, казалось, потерял ход мыслей.

– Что ж, удачи. – Мойра протянула руку. – И передай привет первичному интегратору Астигу/Че, когда вы с ним увидитесь. Скажи, что мне очень понравилось наше чаепитие в Тадже.

Она пожала маленькому моравеку руку и двинулась к лесу на севере.

– Мойра! – окликнул Манмут.

Она помедлила и обернулась.

– Так ты придешь сегодня на спектакль? – крикнул Манмут.

– Думаю, да.

– Значит, мы тебя там увидим?

– Этого не знаю, – ответила молодая женщина. – Но я вас непременно увижу.

И пошла к лесу.

94

Семь лет и пять месяцев с Падения Илиона.

Позвольте представиться: Томас Хокенберри, доктор филологии, для друзей – Хокенбуш. Правда, их уже нет в живых – тех, кто мог называть меня прозвищем времен колледжа Уобаш. Они давно стали прахом этого мира, где слишком многое обратилось в прах.

Здесь, на славной первой Земле, я прожил пятьдесят с чем-то лет, а сверх того получил в дар вот уже чуть больше двенадцати насыщенных лет новой жизни – в Илионе и на Олимпе, на Марсе, хотя я до самых последних дней не догадывался, что это Марс, и вот теперь здесь. Дома. На родной Земле.

Мне столько нужно сказать. Плохая новость, что я утратил все записи, сделанные за двенадцать лет в роли схолиаста и ученого: запоминающие кристаллы с ежедневными наблюдениями за ходом Троянской войны, мои рукописные заметки, даже диктофон моравеков, на который я записал последние дни Олимпа и Зевса. Ничего не осталось.

Впрочем, это не важно. Я все помню. Каждое лицо. Каждого человека. Каждое имя.

Знающие люди говорят, что одно из удивительных свойств гомеровской «Илиады» – в ней никто не умирает безымянным. Эти суровые герои рушились на землю тяжело, и, падая, как сказал другой ученый (я слегка перефразирую), они увлекали за собой оружие, доспехи, имущество, скот, жен и рабов. И свои имена. В «Илиаде» никто не погиб безымянным или незначительным.

В своем рассказе я постараюсь сделать так же.

Но с чего начать?

Раз уж я вольно или невольно стал Хором этой истории, то начну ее, где захочу. Я начну ее здесь, с рассказа о месте, где живу сейчас.

Несколько месяцев я наслаждался жизнью рядом с Еленой, в Новом Илионе, покуда город отстраивали заново. Греки помогали возводить стены и здания в обмен на обещание троянцев помочь им со строительством длинных кораблей. После, когда город оживет.

Впрочем, он и не умирал. Понимаете, Илион, или Троя, – это люди… Гектор, Елена, Андромаха, Приам, Кассандра, Деифоб, Парис… черт, даже злобная Гипсипила. Некоторые из них умерли, но другие живы. И пока они живы, жив город. Вергилий это знал.

Я не могу быть вашим Гомером или даже Вергилием, рассказывающим о днях после Падения Трои, – слишком мало времени прошло, события еще не стали историей, хотя, возможно, это изменится. Я буду наблюдать и слушать, покуда жив.

А живу я нынче здесь. В Ардистауне.

Нет, не в Ардисе. Большой дом опять высится на лугу в полутора милях от старого факс-павильона, близ того места, где некогда располагался Ардис-холл, и Ада по-прежнему живет там со своей семьей, но теперь это Ардистаун, не Ардис.

Согласно последней переписи, которую провели пять месяцев назад, нас в Ардистауне чуть более двадцати восьми тысяч. Есть община на холме, вокруг нового дома Ады, но большинство живет здесь, по сторонам новой дороги от павильона вдоль реки. Тут есть мельницы, настоящий рынок, зловонные кожевни, типография, газета, чересчур много баров и борделей, две синагоги плюс одна церковь (лучше всего называть ее Первой Церковью Хаоса), отменные рестораны, скотные дворы, от которых несет почти так же, как от кожевен, библиотека (я сам помогал ее создавать) и школа, хотя большинство детишек по-прежнему живет в большом доме на холме и рядом с ним. Учатся в основном взрослые, причем в первую очередь – читать и писать.

Примерно половину местного населения составляют греки, другую – евреи. Они неплохо уживаются… бо́льшую часть времени.

У евреев есть то преимущество, что они наделены всеми функциями, а значит, могут свободно факсировать куда и когда вздумается. Кстати, я тоже могу… не факсировать, а квант-телепортироваться. Это записано в моих клетках и ДНК – записано силой… или же Силой, которая меня создала. Но я уже давно не квитируюсь. Предпочитаю более неспешные способы передвижения.

По возможности, хотя бы раз в неделю, я помогаю Манмуту с его проектом «Найди Уилла», о котором вы уже слышали. Не думаю, что он отыщет своего Уилла. Да и Манмут, подозреваю, тоже не верит. Для него это стало чем-то вроде хобби. Орфу с Ио и я принимаем участие в раскопках примерно из тех же соображений – «а что мы теряем?». Никто из нас – пожалуй, даже Манмут – не надеется, что Просперо, Мойра, Ариэль и любые сильные мира сего (даже Тихий, о котором в последнее время мы столько слышим) позволят нашему маленькому моравеку найти и восстановить кости и ДНК Уильяма Шекспира. Я не виню сильных мира сего за то, что они чувствуют угрозу…

Сегодня вечером в Ардисе будет спектакль. Это вы тоже знаете. Многие жители Ардистауна уже идут на холм, хотя, надо признаться, склон довольно крутой, а дорога и лестница ужасно пыльные. Лично я лучше заплачу пять пенсов и поднимусь в паровом экипаже, принадлежащем Ханниной фирме. Если б еще эти экипажи так не грохотали!

Между прочим, раз уж мы заговорили о поисках: я вроде бы не рассказывал, как нашел своего старого друга Кита Найтенгельзера.

В последний раз я оставил его в доисторическом индейском племени, в диких джунглях, там, где примерно через три тысячи лет будет Индиана, и корил себя за то, что бросил товарища в таких краях. Конечно, лишь на время, пока не кончится война между героями и богами. Но когда я вернулся за ним, все индейцы как в воду канули, и он вместе с ними.

Поскольку Патрокл, тот самый обозленный Патрокл, расхаживал где-то неподалеку, у меня были сильные подозрения, что Кит не выжил.

Однако три с половиной месяца назад, когда Фразимед, Гектор и прочие искатели приключений раскодировали голубой луч, я факсировал в Дельфы, и что бы вы думали? Представьте, вот уже восьмой час подряд обескураженной вереницей из маленького здания выходят люди, главным образом греки (мне вспомнился цирковой трюк, когда на сцену выезжает крохотный автомобильчик, из которого вылезают пятьдесят клоунов), – и тут появляется мой приятель Найтенгельзер. (Мы всегда обращались друг к другу по фамилии.)

Мы с Найтенгельзером купили это место, где я сейчас пишу. Мы партнеры. (Прошу заметить: деловые партнеры и добрые друзья, а не партнеры в том смысле, в каком это слово употребляли в двадцать первом веке, если речь шла о двоих мужчинах. В смысле, я не променял Елену Троянскую на Кита из Ардистауна. У меня есть проблемы, но не такого плана.)

Интересно, что сказала бы Елена о нашей таверне? Название «Домби и сын» предложил Найтенгельзер. На мой вкус, чересчур изысканно. Зато от клиентов отбоя нет. Здесь довольно чисто по сравнению с остальными питейными заведениями, натыканными по речному берегу, словно черепица на старой крыше. Наши барменши служат за стойкой, а не торгуют своим телом – по крайней мере, в рабочее время и на рабочем месте. Пиво – тоже лучшее, какое мы можем купить. Его выпускает еще одно из предприятий Ханны; говорят, она первая ардисская миллионерша новой эры. Видимо, пивоварение она изучила одновременно с литьем металлов и скульптурой. Только не спрашивайте меня зачем.

Теперь понимаете, почему я до сих пор тяну с началом серьезного эпоса? Никак не могу придерживаться четкой сюжетной линии. Все время отклоняюсь в сторону.

Надо будет когда-нибудь привести Елену сюда: любопытно, что она скажет?

Однако, по слухам, Елена остригла волосы, переоделась юношей и отправилась в Дельфы с Гектором и Фразимедом, и теперь оба ходят за ней, как щенки за костью. (Вот вам еще одна причина, почему стопорится затея с книгой: мне никогда не удавались метафоры и сравнения. Как выразился однажды Найтенгельзер, у меня фигуральный кретинизм. Ладно, проехали.)

Хотя какие, к черту, слухи? Я знаю, что Елена отправилась в экспедицию. Я видел ее в Дельфах. Загар и короткая стрижка ей очень к лицу. Честное слово. Она изменилась, но выглядит здоровой и очень красивой.

Я мог бы еще порассказать о нашей таверне и об Ардистауне, о том, что собой представляет политика во младенчестве (такая же вонючая и беспомощная), о местных обитателях – евреях и греках, наделенных и не наделенных функциями, верующих и циниках… Но все это не имеет отношения к нашей истории.

К тому же, как выяснится сегодня вечером, я не настоящий рассказчик. Не избранный Бард. Понимаю, вам мои слова кажутся полным вздором, но погодите немного, и вы поймете, о чем речь.

Последние восемнадцать лет, особенно первые одиннадцать из них, дались мне нелегко. Эмоционально и психологически я чувствую себя таким же измятым, потертым и поцарапанным, как панцирь Орфу с Ио. (Бо́льшую часть времени старина Орфу живет в Ардисе, на холме. Вы с ним позже увидитесь. Он придет на вечернее представление. Каждый вечер он собирает ребятишек. Это и натолкнуло вашего покорного слугу на грустную мысль, что долгие годы в роли ученого и схолиаста не сделали меня тем, кто расскажет эту историю, когда пришло время ее рассказать.)

Да, последние восемнадцать лет, особенно первые одиннадцать, были тяжелыми, но зато и обогатили меня. Надеюсь, обогатят и вас тоже, если вы дослушаете эту историю. Если нет – это не моя вина, я отрекаюсь от роли рассказчика, хотя готов поделиться своими воспоминаниями с любым, кто пожелает.

Прошу прощения. Мне пора. Кожевники возвращаются после дневной смены, чуете запах? Одна моя барменша заболела, другая только что сбежала с молодым афинянином, переселившимся в наши края после Дельф, и… в общем, сегодня у нас не хватает рук. Бармен заступает на вечернюю смену через сорок пять минут, а до тех пор мне нужно самому цедить пиво из бочек и нарезать мясо для сэндвичей.

Меня зовут Томас Хокенберри, д. ф. н., и, по-моему, «д. ф. н.» расшифровывается как «давай, филолог, наливай».

Извините. Чувство юмора, если не считать каламбуров и вымученных шуток, никогда не было моей сильной стороной.

Увидимся перед началом пьесы, когда будет звучать история.

95

Семь лет и пять месяцев с Падения Илиона.

В день постановки Харману пришлось наведаться в Сухую долину. После ланча он надел термоскин и боевой костюм, взял в арсенале Ардис-холла энергетическое оружие и свободно факсировал в Антарктику.

Раскопки стазисного купола постлюдей шли полным ходом. Шагая между огромными экскаваторами, стараясь не попасть под посадочные струи транспортных шершней, Харман едва мог поверить, что восемь с половиной лет назад в этой самой долине они с юной Адой, невероятно юной Ханной и беспомощным увальнем Даэманом разыскивали следы Вечной Жидовки – загадочной женщины, которую, как оказалось, звали Сейви.

Голубой стазисный купол был частично погребен под тем самым валуном, где Сейви нацарапала координаты своего жилища в айсберге, уже тогда зная, что Харман – единственный из людей старого образца – сумеет прочесть ее закорючки.

Раскопками стазисного купола руководили Раман и Алкиной. Оба справлялись отлично. Харман еще раз вместе с ними прошелся по списку, желая удостовериться, что им известно, куда что отправить. Арсенал энергетического оружия предназначался для Хьюзтауна и Чома, термоскины надлежало переслать в Беллинбад, вездеходы были обещаны Уланбату и Поместью Ломана, а Новый Илион подавал настоятельный запрос на дротиковые винтовки.

Харман невольно улыбнулся. Еще лет десять – и троянцы с греками освоят все технологии, доступные людям старого образца, даже научатся факсировать через павильоны. Дельфийская команда уже отыскала узел возле Олимпа… Нет, не горы, а древнего города, где проводились игры.

«Что ж, – подумал Харман, – остается одно: всегда опережать их хотя бы на пару шагов, и не только в технологиях».

Настала пора возвращаться. Но сначала – еще одна короткая остановка. Харман простился с Алкиноем и Раманом и свободно факсировал прочь.

Он вернулся к Золотым Воротам, туда, где семь с половиной лет назад возродился к жизни. Харман перенесся на линию хребта по другую сторону долины от подвесного моста и развалин Мачу-Пикчу. Ему никогда не надоедало любоваться старинной постройкой, увитой еле различимыми издалека зелеными пузырями, однако на сей раз Харман не просто искал поэтических ощущений.

Скорее – одной очень важной встречи.

Над долиной, со стороны водопада, ветер гнал по небу облака. На несколько минут солнце позолотило вечернюю дымку; руины почти скрылись из глаз и казались ступенями исполинской лестницы. Повсюду жизнь боролась с энтропией и хаосом – и побеждала. Об этой борьбе и победе говорили и мягкая трава на склонах холмов, и густая древесная сень над мглистой долиной, и кондоры, лениво парящие в теплых восходящих потоках, и мох на подвесных тросах, и даже ржавый лишайник на камне у Хармана под ногами.

Словно желая отвлечь его от размышлений о жизни и живом, по небу с юга на север пронесся очень даже искусственный космический корабль, оставив над Андами расширяющийся инверсионный след. Прежде чем Харман успел различить форму или модель судна, блестящее пятнышко исчезло за северным горизонтом и в воздухе прогремели три звуковых удара. Судя по размерам и скорости, это не мог быть грузовой шершень из Сухой долины. Возможно, Даэман вернулся из очередной объединенной экспедиции людей и моравеков, которая занималась выявлением и описанием затухающих квантовых возмущений между Землей и Марсом.

«Надо же, теперь у нас есть собственный космический корабль».

Харман усмехнулся собственному самодовольству, однако мысль все равно согревала душу. Тогда он напомнил себе: у нас есть свой космический корабль, но строить такие корабли мы пока не умеем.

Харман надеялся, что доживет до строительства космических кораблей. Это вернуло его мысли к поиску омолаживающих баков на полярном и экваториальном кольцах.

– Добрый день, – произнес за спиной знакомый голос.

Харман вскинул энергетическое ружье (сказались привычка и годы тренировки), но тут же опустил его, даже не успев повернуться.

– Здравствуй, Просперо.

Старый маг выступил из углубления в скале:

– Мой юный друг, ты в полном боевом облачении. Думал, я приду с оружием?

– Я никогда не видел тебя безоружным, – усмехнулся Харман.

– Ну, если считать оружием мой острый ум…

– Или коварство, – сказал Харман.

Просперо развел старческими руками, словно признавая свое поражение:

– Ариэль сказал, ты искал со мной встречи. Хочешь поговорить о ситуации в Китае?

– Нет, – ответил Харман. – Об этом потолкуем позже. Вообще-то, я пришел напомнить о пьесе.

– Ах, пьеса…

– Ты что, забыл? Или решил не участвовать? – сказал Харман. – Если ты не придешь, огорчатся все, кроме твоего дублера.

Просперо улыбнулся:

– Мой юный Прометей, там надо учить такой длинный текст…

– Ничего, нам больше досталось, – ответил Харман.

Просперо опять развел руками.

– Сказать дублеру, чтобы тебя заменил? – спросил Харман. – Он будет счастлив.

– Ну, может, я все-таки появлюсь, – произнес маг. – А что, обязательно играть или можно посидеть как зритель?

– На этот раз – обязательно, – сказал Харман. – Вот когда возьмемся за «Генриха Четвертого», милости просим, будешь почетным гостем.

– Вообще-то, – произнес Просперо, – я всегда мечтал сыграть сэра Джона Фальстафа.

Смех Хармана эхом отразился от скал.

– Так я передам Аде, что ты заглянешь и останешься после спектакля поболтать и выпить лимонада?

– Жду не дождусь, – ответила голограмма. – Если не самой постановки (про нее лучше не думать), то хотя бы разговора.

– Что ж… Ни пуха ни пера.

Харман кивнул на прощание и свободно факсировал прочь.

Вернувшись в Ардис, он сдал боевой костюм и оружие, надел джинсы с рубашкой, переобулся в легкие туфли и отправился на северную лужайку, к театру, где шли последние приготовления: над столиками в саду, на шпалерах, над рядами свежевыпиленных деревянных сидений развешивали гирлянды разноцветных лампочек. Ханна проверяла сценическую аудиосистему. Несколько волонтеров лихорадочно докрашивали задник, а кто-то беспрестанно дергал занавес взад и вперед.

Ада увидела Хармана и пошла к нему с двухлетней Сарой, но усталая девочка закапризничала, так что мать подхватила ее на руки и понесла по зеленому склону к отцу. Харман поцеловал обеих, а потом еще раз Аду.

Она оглянулась на ряды сидений, откинула упавшую на лицо черную прядь и спросила:

– «Буря»… Думаешь, мы правда к этому готовы?

Харман пожал плечами, потом обнял ее.

– А что, наша приглашенная звезда действительно будет? – спросила Ада, прижимаясь к Харману.

Сара захныкала, завозилась на руках и прильнула щекой к плечам обоих родителей.

– Говорит, что да, – ответил Харман без малейшей уверенности.

– Жаль, он не репетировал вместе со всеми, – сказала Ада.

– Ну… нельзя же хотеть всего сразу.

– Разве? – сказала она и бросила на мужа взгляд, который более восьми лет назад дал ему почувствовать всю опасность этой женщины.

Над крышами домов и деревьями низко-низко пролетел соньер и умчался в сторону города на реке.

– Надеюсь, это взрослый кретин, а не кто-нибудь из мальчишек, – сказала Ада.

– Кстати, о мальчишках, – спохватился Харман. – А где наш? С утра его не видел, хочу поздороваться.

– Он на веранде, готовится слушать историю.

– Ах да, уже скоро.

Он развернулся и направился к ложбине на южном лугу, где дети ежедневно слушали истории, но Ада поймала его за локоть:

– Харман…

Он посмотрел на нее.

– Недавно заходил Манмут. Сказал, Мойра может прийти на спектакль.

Он взял ее за руку:

– Вот и хорошо… Или нет?

Ада кивнула:

– Понимаешь… Просперо здесь, Мойра тоже, и вроде бы ты пригласил Ариэля, хотя ему не дали роли… Что, если пожалует Калибан?

– Его не звали, – ответил Харман.

Ада сжала его ладонь, призывая говорить серьезно.

Харман молча указал на зеленые площадки вокруг театра, огороженные шпалерами буфеты под открытым небом, дом – и множество часовых с энергетическими ружьями.

– Да, но на спектакле будут дети, – возразила Ада. – И горожане…

Он кивнул, не выпуская ее ладони:

– Любимая, Калибан может сюда квитировать когда пожелает. До сих пор он этого не сделал.

Она еле заметно качнула головой и тоже не отняла руки.

Харман поцеловал ее и произнес:

– Элиан пять недель учил роль Калибана. «Ты не пугайся: остров полон звуков – и шелеста, и шепота, и пенья; они приятны, нет от них вреда»[83].

– Если бы всегда было так, – вздохнула Ада.

– Согласен, дорогая. Но мы оба знаем, особенно ты, что так не бывает. Пойдем посмотрим, как Джон упивается новой историей?

Орфу с Ио по-прежнему оставался слепцом, однако родители не боялись, что он в кого-нибудь или во что-нибудь врежется, даже когда восемь или девять самых отважных ардисских детей босиком забирались на его огромный панцирь. Вошло в традицию, что в ложбину дети ехали на Орфу. Семилетний Джон, как один из старших, восседал на самом верху.

Большой моравек медленно плыл на беззвучных отталкивателях. Его движение можно было назвать торжественным, если бы дети на железной спине не прыскали со смеху, а позади не тянулся хвост из орущей ребятни. Процессия следовала от веранды между кустами и новыми домами за старый вяз и дальше, в лощину между кустами и новыми домами.

В неглубокой низине, чудесным образом укрытой от домов и взрослого надзора (за исключением нескольких родителей), дети сползли с панциря и рассыпались по склонам зеленой чаши. Джон, как обычно, уселся ближе всех к Орфу. Мальчик обернулся и помахал отцу, однако не стал возвращаться, чтобы сказать «привет». История – прежде всего.

У Ады почти отнялась рука, и Харман принял у нее посапывающую Сару. Он заметил у живой изгороди Манмута, кивнул ему, но маленький моравек видел только старого друга и ребятишек.

– Расскажи еще раз про Гильгамеша! – потребовал шестилетний мальчик из самых смелых.

Орфу медленно покачал корпусом из стороны в сторону, как будто отрицательно помотал головой.

– Похождения Гильгамеша уже закончились, – объявил он. – Сегодня начинаем другую историю.

Дети завопили от радости.

– Я буду рассказывать ее долго-долго, – сказал Орфу, так что даже Хармана заворожили многообещающие нотки в его рокоте.

Дети снова возликовали. Двое мальчишек сцепились и в обнимку скатились с холмика.

– Слушайте внимательно, – произнес Орфу.

Длинным суставчатым манипулятором он бережно разнял шалунов и усадил на склоне в нескольких футах друг от друга. Теперь его чарующий раскатистый голос завладел всеобщим вниманием: