Даэман проспал два дня и две ночи. Он просыпался, только когда Ада кормила его бульоном или Одиссей – мыл. Еще он ненадолго проснулся, когда Одиссей его брил, водя бритвой по намыленным щекам, но сил ни говорить, ни слушать у Даэмана не было. Метеоритный дождь возобновился и на следующий вечер, и потом еще раз, однако рев в небесах не будил Даэмана. Он спал, когда маленький обломок чего-то со скоростью несколько тысяч миль в час пропахал поле за домом, там, где Одиссей учил последние недели. От удара образовался кратер пятидесяти футов в поперечнике и девяти футов глубиной, а в Ардис-Холле вылетели последние стекла.

Утром третьего дня Даэман открыл глаза. Ада сидела на краешке кровати – ее собственной, как выяснилось позже. Одиссей стоял, прислонившись к дверному косяку и скрестив на груди руки.

– С возвращением, Даэман-ур, – негромко сказала Ада.

– Спасибо, Ада-ур, – ответил Даэман. Голос у него был сиплый, а на три коротких слова потребовались непомерные усилия. – Харман? Ханна?

– Обоим уже лучше, – ответила Ада, и Даэман впервые разглядел, какие зеленые у нее глаза. – Харман встал и сегодня завтракал внизу. Ханна заново учится ходить. Сейчас она на лужайке у дома, на солнышке.

Даэман кивнул и закрыл глаза. Больше всего ему хотелось провалиться обратно в сон, где боль была слабее, а сейчас руку нестерпимо жгло. Внезапно он резко открыл глаза и сдернул одеяло, в ужасной уверенности, что ее ампутировали, пока он спал, и сейчас он чувствует фантомные боли в фантомной конечности.

Рука была багровая, распухшая, со швом толстой ниткой там, где ее прокусил Калибан, однако она никуда не делась. Даэман попытался шевельнуть ею, подвигать пальцами и задохнулся от боли, однако ему удалось приподнять руку. Он уронил ее обратно на одеяло и некоторое время тяжело дышал.

– Кто?.. – спросил он мгновение спустя. – Сделал… швы? Сервиторы?

Одиссей подошел ближе к кровати.

– Швы наложил я, – ответил широкогрудый варвар.

– Сервиторы больше не работают, – сказала Ада. – Нигде. Факс-узлы еще действуют, так что новости поступают отовсюду. Сервиторы поломались, войниксы исчезли.

Даэман нахмурился, силясь осмыслить услышанное, но все равно ничего не понял. В комнату вошел Харман, опираясь на прогулочную трость, как на клюку. Даэман увидел, что его старший товарищ решил сохранить бороду, хотя вроде бы немного ее подровнял. Харман сел в кресло рядом с кроватью и пожал больному левую руку. Даэман на мгновение закрыл глаза и просто ответил на пожатие. Когда он снова открыл глаза, в них стояли слезы. «От усталости», – подумал он.

– Метеоритные дожди с каждым вечером слабеют, – сказал Харман. – Однако были несчастные случаи. Смерти. Больше ста человек в одном только Уланбате.

– Смерти? – повторил Даэман. Долгие годы у этого слова не было настоящего смысла.

– Вам придется заново учиться погребению, – сказал Одиссей. – Никакого больше факсирования в счастливую постчеловеческую вечность на орбитальных кольцах. Люди хоронят мертвых и заботятся о раненых.

– Парижский Кратер? – выговорил Даэман. – Моя мама?

– Жива и невредима, – ответила Ада. – Город не затронуло. У нас каждый день прибывает кто-нибудь с новостями. Она прислала письмо, Даэман, факсировать сама боится, пока все не уляжется. Теперь, когда нет ни сервиторов, ни войниксов, ни электричества, большинство старается не путешествовать без крайней необходимости.

Даэман кивнул.

– Почему электричества нет, а факсы работают? Где войниксы? Что происходит?

– Мы не знаем, – сказал Харман. – Однако метеоритный ливень не привел к… как там выразился Просперо?.. массовому вымиранию. Спасибо и на том.

– Да, – сказал Даэман, однако думал он о другом. Так Просперо, Калибан, гибель Сейви – все было на самом деле? Не во сне? Он пошевелил правой рукой; боль стала ответом на вопрос.

Вошла Ханна в простом белом платье. На голове у нее пробивался легкий пушок, лицо выглядело более живым и человеческим. Ханна подошла к постели, осторожно наклонилась, следя, чтобы не задеть руку Даэмана, и крепко поцеловала его в губы.

– Спасибо тебе, Даэман. Спасибо, – сказала она, закончив поцелуй, и протянула ему маленькую незабудку, сорванную на лужайке.

Даэман неловко взял цветок левой рукой.

– Всегда пожалуйста, – ответил Даэман. – А мне понравился твой поцелуй.

И это была правда. Даэмана, страстного женолюба, никогда прежде не целовали.

– Занятно, – сказала Ханна. В другой руке у нее была туринская пелена. – Нашла под старым вязом, но она больше не работает. Проверила две других – то же самое. Даже турины теперь не работают.

– Или, может быть, греко-троянская драма закончилась. – Харман приложил вышитые микросхемы ко лбу и отбросил ткань в сторону. – Возможно, туринская история завершилась.

Одиссей, смотревший на синее небо и луг за окном, при этих словах повернулся к собравшимся в комнате:

– Сомневаюсь. Я подозреваю, настоящая война только началась.

– Ты что-нибудь знаешь о туринской драме? – спросила Ханна. – Мне казалось, ты говорил, что никогда не смотришь турины.

Одиссей пожал плечами:

– Мы с Сейви распространили туринские пелены почти десять лет назад. Я привез прототип из… далека.

– Зачем? – спросил Даэман.

Одиссей развел ладони:

– Грядет война. Люди на Земле должны были кое-что узнать про войну, про ее ужас и красоту. И узнать кое-что про людей в этой истории – Ахиллеса, Гектора и других. Даже про меня.

– Зачем? – спросила Ханна.

– Потому что грядет война, – повторил Одиссей.

– Мы в ней не участвуем, – сказала Ада.

Одиссей сложил руки на груди:

– Она коснется и вас. Пока что вы не на передовой, но линия фронта движется в вашу сторону. Вам придется воевать, хотите вы того или нет.

– Как мы будем воевать? – возразила Ада. – Мы не умеем. И не собираемся учиться.

– Примерно шестьдесят юношей и девушек, которые остались здесь, кое-чему научатся в ближайшие недели, – сказал Одиссей. – Захотят ли они сражаться, когда придет время, решать им. У человека всегда есть выбор. – Он указал на Хармана. – Веришь или нет, но ваш соньер можно починить. Я им занимаюсь, и, возможно, через семь или десять дней мы поднимем его в воздух.

– Не хочу смотреть на войну, – сказала Ада. – И не хочу воевать.

– Имеешь право, – ответил Одиссей.

Ада опустила голову, борясь с подступившими слезами. Когда она уперлась кулаком в одеяло, Даэман вложил ей в руку Ханнину незабудку. И тут же задремал.

Проснулся он в темноте. Рядом на кровати сидела освещенная луной фигура. Калибан! Даэман машинально поднял руку и сжал кулак. От боли потемнело в глазах.

– Тише, – сказал Харман, бережно укладывая его перевязанную руку на место. – Успокойся, Даэман.

Даэман отчаянно хватал ртом воздух, пытаясь не сблевать от боли.

– Я думал, это…

– Знаю, – ответил Харман.

Даэман сел на постели:

– Как полагаешь, он не выжил?

Тень покачала головой:

– Не знаю. Я тоже… думал об этом. О них обоих.

– В смысле? Ты про Сейви? Она…

– Нет… То есть я часто о ней вспоминаю, но… думал я о Просперо. Помнишь, да? Голограмма, сказавшая, что она лишь перезапись тени или что-то в таком роде?

– И что?

– Я думаю, это и был Просперо, – прошептал Харман и нагнулся ближе. – Думаю, он каким-то образом оказался заточен в постчеловеческом городе на астероиде, в том, что голографический Просперо назвал «моим островом». Как и Калибан.

– Кто их туда заточил? – спросил Даэман.

Харман выпрямился и вздохнул:

– Не знаю. Ни хрена я не знаю.

Даэман кивнул:

– Как и любой из нас. Долго же мы не понимали этой простой истины. Верно, Харман?

Тот рассмеялся. Но когда он заговорил, веселья в голосе не осталось и в помине:

– Боюсь, мы выпустили их на волю.

– Их? – прошептал Даэман. Секунду назад ему страшно хотелось есть, но сейчас желудок словно наполнился ледяной водой. – Калибана и Просперо?

– Да.

– Или убили, – процедил Даэман.

– Да. – Харман встал и похлопал молодого человека по плечу. – Пойду я, отдыхай. Спасибо, Даэман.

– За что?

– Спасибо, – повторил Харман и вышел.

Даэман в изнеможении откинулся на подушки, но сон не шел. За разбитым окном стрекотали сверчки, кричали птицы, названий которых он не знал, в прудике за домом квакали лягушки, ветер шелестел в кронах. И внезапно Даэман поймал себя на том, что улыбается во весь рот.

Если Калибан жив, это, конечно, обидно. Но и я жив. Я жив.

Он заснул, и спал крепко, без сновидений, пока через час после рассвета Ада не принесла завтрак – его первый настоящий завтрак за пять недель.

Четыре дня спустя Даэман холодным, но погожим вечером одиноко гулял по саду, когда его разыскали Харман, Ада, Ханна, Одиссей, Петир и Пеаэн.

– Соньер починен, – сообщил Одиссей. – Подняться, по крайней мере, сможет. Хочешь посмотреть на пробный полет?

Даэман пожал плечами:

– Вообще-то, не очень. Но мне интересно, что ты собираешься с ним делать.

Одиссей глянул на Петира, Пеаэн и Хармана:

– Для начала я вылечу на разведку. Посмотрю, сильно ли метеоритные дожди повредили окрестностям, и проверю, долетит ли соньер до побережья и обратно.

– А если нет? – спросил Харман.

Одиссей пожал плечами:

– Пойду домой пешком.

– Где твой дом? – спросил Даэман. – И сколько времени ты будешь до него добираться, Одиссей-ур?

Одиссей улыбнулся, но глаза его были печальны.

– Если б вы только знали, – тихо промолвил он. – Если б вы только знали.

В компании учеников и Ханны варвар зашагал к усадьбе.

Харман и Ада остались прогуляться с Даэманом.

– Что он задумал? – спросил Даэман у Хармана. – Только честно.

– Решил поискать войниксов, – ответил Харман.

– А потом?

– Не знаю.

Харман больше не нуждался в клюке, но по-прежнему ходил с тростью, объясняя, что сроднился с ней. Сейчас он ее концом сбивал выросшие среди цветов сорняки.

– Никак руки не дойдут до прополки, – посетовала Ада. – Раньше все делали сервиторы, а теперь на мне стирка, готовка и еще много всякого.

Харман рассмеялся.

– Трудно нынче сыскать хорошую прислугу, – сказал он и обнял Аду за талию.

Девушка одарила его многозначительным, ясным только для этих двоих взглядом.

– Я соврал, – сказал Харман Даэману. – И ты и я знаем, что Одиссей собирается напасть на войниксов, чтобы те не осуществили свой неведомый план.

– Да, – ответил Даэман. – Знаю.

– Он воспользуется этим, чтобы подготовить учеников к тому, что считает серьезной войной, – сказал Харман, глядя в сторону белого дома на холме. – Он хочет научить нас сражаться, пока не начались настоящие бои. По его словам, мы это сами поймем: появятся клубящиеся шары, откроются дыры в небесах, к нам придут другие миры.

– Да, – сказал Даэман. – Я слышал, как он так говорит.

– Он безумен.

– Нет, – ответил Даэман.

– Ты пойдешь с ним на войну? – спросил Харман таким тоном, словно задавал этот вопрос уже много раз.

– Против войниксов – нет, – ответил Даэман. – Только если иначе будет нельзя. Прежде меня ждет другое сражение.

– Знаю.

Харман поцеловал Аду, сказал: «Увидимся в доме» – и пошел вверх по склону, все еще слегка прихрамывая.

Даэман внезапно почувствовал слабость. Рядом стояла деревянная скамейка с видом на нижний луг и речную долину, где сейчас лежала вечерняя тень. Даэман сел, Ада опустилась рядом.

– Харман понял, о чем ты говорил, – сказала она, – а я нет. Что за другое сражение?

Даэман пожал плечами; говорить на эту тему ему не хотелось.

– Даэман?

По ее тону было ясно: она не уйдет, пока не получит ответа, а сил встать и уйти самому у Даэмана не было.

– Есть такое место – Иерусалим, – сказал он наконец. – По ночам там бьет в небо голубой луч. В нем заключены более девяти тысяч человек, соплеменников Сейви. Более девяти тысяч евреев, что бы это слово ни означало.

Ада глянула на него непонимающе, и Даэман понял, что эту часть их истории она еще не слышала. Все они заново осваивали искусство повествования. Рассказы помогали занять вечера при свечах чем-нибудь, кроме мытья посуды.

– Прежде чем война, обещанная Одиссеем, докатится сюда, – негромко, но твердо произнес Даэман, – прежде чем мне придется ввязаться в неведомую битву, я освобожу эти девять тысяч человек из треклятого луча.

– Как? – спросила Ада.

Даэман засмеялся. Это был свободный, искренний смех, которому он научился совсем недавно:

– Будь я проклят, если знаю.

Он с трудом встал, позволив Аде себя поддержать, и они пошли вверх по холму в сторону Ардис-Холла. Хотя до ужина оставался еще час, ученики Одиссея уже зажигали фонари на столе под старым вязом. Сегодня была очередь Даэмана помогать на кухне, и он пытался вспомнить, что должен готовить. Хотелось думать, что салат.

– Даэман? – Ада остановилась и посмотрела на него.

Он поглядел на нее, зная, что она всегда будет любить Хармана, и почему-то его это радовало. Может быть, причина была в ранах и усталости, но Даэману уже не хотелось затащить в постель каждую встреченную женщину. Впрочем, с начала метеоритного ливня он встретил не так уж много новых женщин.

– Даэман, как тебе это удалось? – спросила Ада.

– Что удалось?

– Убить Калибана.

– Я не уверен, что убил его, – ответил Даэман.

– Но ты победил его, – почти сердито заспорила девушка. – Как?

– У меня было секретное оружие, – сказал Даэман и внезапно понял, что это правда.

– Какое?

По склону протянулись длинные вечерние тени, над Ардис-Холлом синело чистое небо, но Даэман видел темные тучи на горизонте у Ады за спиной.

– Гнев, – сказал он наконец. – Просто гнев.