Примерно через три недели после начала войны, которая покончит с войнами[56] – кроме шуток! – я с помощью золотого медальона квитируюсь на противоположную сторону планеты. Я обещал Найтенгельзеру его забрать и предпочитаю по мере возможности держать слово.

В полночь по времени Илиона-Олимпа я выхожу из нового шатра-бомбоубежища, где Ахиллес совещается со своими уцелевшими военачальниками, и квитируюсь под влиянием внезапного порыва, зная, что скоро личная квантовая телепортация отойдет в историю. И вот я солнечным утром стою на холме в доисторической Северной Америке. Так непривычно видеть вокруг траву. В окрестностях Илиона ее почти не осталось, а на кровавых марсианских равнинах и вовсе нет.

Я спускаюсь к реке и перехожу на другой берег к лесу, моргая от яркого света и непривычной тишины. Никаких взрывов, никаких предсмертных воплей, боги не телепортируются посреди конского ржания и боевых кличей. В первую минуту я еще тревожусь из-за индейцев, потом смеюсь над собой. У меня больше нет непробиваемых доспехов, волшебного Аидова Шлема и морфобраслета, однако мои латы из бронзы и твердопласта проверены в бою. На поясе у меня меч, за спиной лук, и я умею ими пользоваться. Разумеется, если я встречу Патрокла и если тот сумел вооружиться и по-прежнему на меня в обиде – а кто из ахейских героев не злопамятен? – я бы не слишком рассчитывал на победу.

Плевать. Как любит говорить Ахиллес, а может, центурион-лидер Меп Аху, кишка тонка – славы не жди.

– Найтенгельзер! – кричу я. – Кит!

На мои крики никто не откликается. Я нахожу Найтенгельзера только через час, и лишь потому, что случайно выхожу к индейскому поселению на поляне в полумиле от того места, куда квитировался. Здесь нет типи, только грубые шалаши из веток, листьев и, кажется, дерна. В центре деревни из шести жилищ горит костер. Внезапно раздается собачий лай, женщины визжат и подхватывают на руки детей, а шестеро коренных американцев натягивают примитивные луки, целя в меня.

Я натягиваю мой прекрасный кедровый лук, изготовленный искусными мастерами в далеком Аргосе, одним отработанным движением прилаживаю на тетиву стрелу ручной работы и целюсь в них, готовый уложить всех, пока их дурацкие заточенные палочки будут отскакивать от моих доспехов. Главное, чтобы не попали в лицо или в глаз. Или в горло. Или…

Бывший схолиаст Найтенгельзер, одетый в такую же звериную шкуру, что и более сухощавые индейцы, выбегает на поляну между нами и что-то отрывисто кричит. Воины хмуро опускают луки. Я поступаю так же.

Найтенгельзер подходит ко мне.

– Черт тебя дери, Хокенберри, что ты тут делаешь?

– Спасаю тебя.

– Не шевелись.

Он что-то односложно кричит индейцам, затем говорит им на древнегреческом:

– И пожалуйста, подождите, не подавайте пока жареную собаку. Я на минутку.

Найтенгельзер берет меня за локоть и уводит к реке, подальше от деревни.

– Греческий? – спрашиваю я. – Жареная собака?

Он отвечает только на первую часть вопроса:

– У них очень сложный язык, мне трудно его освоить. Оказалось проще выучить их всех греческому.

Я смеюсь, но больше оттого, что мне внезапно представилось, как через три, четыре или пять тысяч лет археологи при раскопках доисторического поселка в Индиане обнаружат черепки с выцарапанными изображениями эпизодов Троянской войны.

– Что такое? – спрашивает Найтенгельзер.

– Ничего.

Мы садимся на не очень комфортные валуны по другую сторону реки и несколько минут разговариваем.

– Как война? – спрашивает Найтенгельзер.

Он немного сбросил вес и выглядит цветущим и довольным жизнью, в отличие от меня, усталого и угрюмого.

– Которая война? – говорю я. – У нас уже совершенно новая.

Немногословный, как всегда, Найтенгельзер лишь вопросительно поднимает бровь.

Вкратце рассказываю о последних событиях. Некоторые подробности приходится опустить: не хочется разрыдаться или начать трястись на глазах у старого товарища-схолиаста.

Найтенгельзер слушает несколько минут, потом говорит:

– Ты меня подкалываешь?

– Нет, – отвечаю я. – Стал бы я такое выдумывать? Смог бы?

– Да, ты прав, – говорит Найтенгельзер. – Никогда не замечал за тобой особого воображения.

Я моргаю, но ничего не говорю.

– Что ты намерен делать? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами:

– Для начала спасу тебя.

Найтенгельзер смеется:

– Судя по всему, спасать надо тебя, а не меня. Зачем мне возвращаться в мир, который ты здесь живописал?

– Из профессионального любопытства? – предполагаю я.

– Моей специальностью была «Илиада». Судя по всему, ее больше нет. – Он встряхивает головой и потирает щеки. – Как можно взять в осаду Олимп?

– Ахиллес и Гектор нашли способ, – говорю я. – Мне уже пора. Ты со мной? Я не могу обещать, что когда-нибудь еще сюда квитируюсь.

Найтенгельзер мотает головой:

– Я останусь здесь.

– Понимаешь ли ты… – медленно говорю я по-гречески на случай, если английский начал выветриваться у него из головы. – Тут тебе тоже небезопасно. Я про войну. Если человечество проиграет, то вся Земля…

– Да, я не глухой, – перебивает Найтенгельзер. – Я остаюсь.

Мы оба встаем. Я прикасаюсь к медальону, потому опускаю руку и говорю:

– У тебя здесь женщина.

Найтенгельзер пожимает плечами:

– Я показал кое-какие фокусы с тазером, морфобраслетом и прочими игрушками. На племя это произвело впечатление. Или, по крайней мере, ребята сделали вид, что произвело. – Он улыбается в своей ироничной манере. – Племя маленькое, а вокруг на сотни миль ни души. Им нужна свежая ДНК для генофонда.

– Тогда удачи тебе. – Я вновь берусь за медальон, но тут мне приходит еще одна мысль. – А где твой морфобраслет? И тазер?

– Все забрал Патрокл, – говорит Найтенгельзер.

Я, кроме шуток, оборачиваюсь и хватаюсь за рукоять меча.

– Не волнуйся, он давно ушел, – говорит Найтенгельзер.

– Куда?

– Сказал, что вернется в Илион на помощь своему другу Ахиллесу. Потом спросил меня, в какой стороне Илион. Я указал на восток. Он ушел в том направлении… и оставил меня в покое.

– Господи, – шепчу я. – Сейчас он, наверное, вплавь пересекает Атлантику.

– С него станется.

Найтенгельзер протягивает руку. Непривычно обмениваться рукопожатиями, когда столько недель пожимал запястья.

– Прощай, Хокенберри. Думаю, мы больше не свидимся.

– Похоже на то. Прощай, Найтенгельзер.

Я берусь за квит-медальон, чтобы повернуть диск, но тут схолиаст – бывший схолиаст – трогает меня за плечо.

– Хокенберри? – Он отдергивает руку, чтобы не телепортироваться вместе со мной. – Скажи, Илион по-прежнему стоит?

– О да. Илион по-прежнему стоит.

– Мы всегда знали, что будет дальше, – говорит Найтенгельзер. – Девять лет мы с очень небольшой погрешностью знали, что будет. Как поступит тот или иной бог. Кто из людей погибнет и когда. Кто уцелеет.

– Да.

– Это одна из причин, почему я хочу остаться здесь, с нею. – Найтенгельзер смотрит мне в глаза. – Каждый час, каждый день, каждое утро я не знаю, что будет дальше. И это прекрасно.

– Понимаю.

Я и в самом деле понял.

– А ты знаешь, как пойдут события? Там, в твоем новом мире?

– Не имею ни малейшего понятия. – Я ловлю себя на том, что широко ухмыляюсь. Возможно, это выглядит пугающее – от прежнего ученого не осталось и следа. – Но узнать будет чертовски интересно.

Я поворачиваю квит-медальон и исчезаю.