Поначалу у них никак не получалось извлечь Ханну из бака. Тяжелый кусок трубы не оставлял на пластикоподобном стекле даже вмятин. Даэман израсходовал три обоймы из пистолета Сейви, но флешетты, царапнув бак, отлетали рикошетом, круша хрупкие предметы, вонзаясь в уже обездвиженных сервиторов и чудом не задевая самих мужчин. Наконец Харман сумел взобраться на резервуар, и они, используя трубу как рычаг, сперва приподняли, а затем и оторвали сложно устроенную крышку. Затем Харман натянул капюшон с линзами ночного зрения и спрыгнул в утекающую оранжевую жидкость, чтобы вытащить Ханну. Лазарет был обесточен, резервуары гасли, так что работать приходилось в луче фонарика.

Голая, мокрая, безволосая, с обновленной кожей, Ханна лежала на полу лазарета беззащитная, как неоперившийся птенец. Добрая новость заключалась в том, что она дышала – неглубоко, прерывисто, пугающе часто, но все-таки дышала сама. Однако была и дурная новость – им не удавалось привести ее в чувство.

– Она выживет? – спросил Даэман.

Остальные двадцать три человека в баках либо умерли, либо умирали; их уже было не спасти.

– Откуда я знаю? – прохрипел Харман.

Даэман огляделся:

– Без электричества тут быстро холодает. Скоро будет ниже нуля, как в остальном городе. Надо найти, чем ее прикрыть.

По-прежнему сжимая оружие, но уже не высматривая врага во всех углах, Даэман пробежал через темнеющий лазарет. Трубки, пробирки, человеческие кости, бездвижные сервиторы, разлагающиеся останки… Ничего похожего на одеяло. Даэман отломал кусок пластика от крышки, которой они запечатали полунепроницаемую мембрану, и вернулся.

Ханна лежала без сознания, но тряслась всем телом. Харман обхватил ее руками и пытался растирать, но это не помогало. Даэман укрыл ее куском пластика, но надежды, что пластик удержит тепло, у него не было.

– Если мы что-нибудь не придумаем, ей конец, – прошептал он.

Из тьмы между погасшими резервуарами донесся скрежет. Даэман не стал даже поднимать пистолет. Лазарет заполнялся дымкой от жидкого кислорода и пролитой оранжевой жидкости.

– Мы все так или иначе скоро умрем, – сказал Харман, указывая вверх, на прозрачный потолок.

Даэман поднял голову. Белая звезда – двухмильный линейный ускоритель – была куда ближе.

– Сколько еще? – спросил он.

Харман покачал головой:

– Хронометры исчезли вместе с током и Просперо.

– Когда начались проблемы, у нас оставалось около двадцати минут.

– Да, – сказал Харман, – только когда это было? Десять минут назад? Пятнадцать? Девятнадцать?

Даэман снова поглядел вверх. Земля зашла, и за стеклянными панелями холодно горели звезды, включая несущийся на них ускоритель.

– Когда началась эта фигня, Земля еще светила, – сказал он. – Значит, прошло немногим больше двадцати минут. Когда она снова появится…

Бело-голубой краешек планеты показался в нижних панелях.

– Пора уходить, – сказал Даэман.

Стук и скрежет позади усилились. Даэман развернулся с пистолетом в руке, однако Калибан не появился. Гравитация в лазарете тоже слабела. Пролитая жидкость собиралась в амебовидные капли, силящиеся стать шарами. Луч фонаря повсюду натыкался на их блестящие поверхности.

– Как уходить? – спросил Харман. – Бросить ее?

Веки у Ханны были чуть приоткрыты, но за ними виднелись только белки глаз. Дрожала она уже не так сильно, однако Даэман подозревал, что это плохой знак.

Даэман оттянул наверх осмотическую маску – дышать в лазарете было можно, хотя пахло, как в обесточенной холодильной камере для мяса, – и почесал щетинистый подбородок.

– С двумя термоскинами нам ее до соньера не донести. Она умрет от холода.

– У соньера есть силовое поле и обогреватель, – прошептал Харман. – Сейви их включала, когда мы летели на высоте. – Он тоже поднял маску, и теперь его дыхание вырывалось клубами пара. Бороду и усы покрывали сосульки, а в глазах застыла такая усталость, что больно было смотреть.

Даэман покачал головой:

– Сейви говорила мне, как холодно и жарко в космосе, и про то, что делает с телом вакуум. Ханна умрет раньше, чем мы включим защитное поле.

– Ты помнишь, как его включить? – спросил Харман. – Как управлять этой штукой?

– Н-не знаю, – ответил Даэман. – Я видел, как Сейви его ведет, но не думал, что когда-нибудь придется самому. А ты не помнишь?

– Я так… устал, – сказал Харман, потирая виски.

Ханна уже не дрожала и выглядела мертвой. Даэман сорвал с руки термоскиновую перчатку и приложил ладонь к ее груди. Секунду он был уверен, что она умерла, потом ощутил слабое, быстрое, как у птички, биение сердца.

– Харман, – решительно приказал он, – снимай термоскин.

Тот поднял голову и сморгнул.

– Да, ты прав, – тупо произнес он. – Я прожил мои Пять Двадцаток. Она заслуживает…

– Нет же, идиот!

Даэман помог ему стянуть термоскин. Лицо и руки у Даэмана уже заледенели, он не мог вообразить, каково быть на таком морозе голым. Воздух становился все более разреженным, голоса звучали тоньше и тише.

– Будешь меняться с ней. Досчитаешь до пятисот – одевайся сам. И так все время, если только она не умрет.

– А где будешь ты? – прохрипел Харман.

Он пытался натянуть свой термоскин на бесчувственную девушку, но руки у него так тряслись от холода, что Даэману пришлось ему помогать. Термоскин мгновенно сжался до размеров Ханны, и она снова задрожала, хотя костюм практически не пропускал наружу тепла. Харман натянул на лицо осмотическую маску.

– Я пойду к соньеру, – ответил Даэман. Он протянул Харману пистолет, но вынужден был поднять маску, иначе Харман без наушников в костюме его бы не услышал. – Вот, на случай если Калибан явится за вами.

Даэман поднял четырехфутовый кусок трубы, служивший им ломом.

– Не явится, – выговорил Харман, судорожно хватая воздух. – Он нападет на тебя. Тогда и мы станем легкой добычей.

– Подавится, – процедил Даэман, снова натянул осмотическую маску и, толкнувшись, полупобежал-полупоплыл к мембране.

Только вырезав острым концом трубы дыру в мембране и выплыв наружу, в еще более низкую гравитацию и еще более морозный разреженный воздух, Даэман сообразил, что не сказал Харману главного: он собирается вернуться за ними на соньере. Каким-то образом пробить стену и забрать их. Что ж, возвращаться, чтобы это сказать, уже поздно.

Месяц – целую вечность – назад, когда они впервые оказались в хрустальном городе, Даэман едва поспевал за Харманом и Сейви. Теперь он плыл в разреженном воздухе, словно некое низкогравитационное морское существо, выдра хрустального города, всякий раз находил идеальное место, чтобы толкнуться, подгребал ногами и свободной рукой, кувыркался и выписывал пируэты, безошибочно достигая бруса, стола или даже постчеловеческого трупа для следующего толчка.

И все же он двигался недостаточно быстро. Глядя вверх на панели хрустального города – свет за ними гас, и внизу среди водорослей и на усеянных трупами террасах становилось все темнее, – Даэман чувствовал, что время выигрывает гонку, хоть здесь и не было прозрачных панелей, чтобы увидеть сквозь них несущийся линейный ускоритель. Услышу ли я, когда он пробьет стеклянную кровлю, или воздух слишком разреженный, чтобы передавать звуки?

Он выбросил глупый вопрос из головы. Когда это случится, он узнает.

Даэман едва не пролетел мимо хрустальной башни, однако вовремя поднял взгляд и увидел над собой сотни и сотни уходящих во тьму этажей.

Он опустился на поверхность астероида, обеими руками сжал трубу и развернулся, глядя сквозь линзы ночного зрения. В воздухе парили гуманоидные тени, некоторые довольно близко, однако, судя по тому, как бесцельно и неловко они двигались, это, вероятно, были посттела, не Калибан. Вероятно.

Даэман сунул трубу под мышку, пригнулся, вспомнил позу Калибана – ноги согнуты, руки опущены до земли, – и, скопировав ее, изо всех сил толкнулся руками и ногами. Он поплыл вверх, но медленно, слишком медленно. К тому времени, как он достиг первой террасы на высоте семидесяти-восьмидесяти футов, ему казалось, что он почти не движется, а толкнувшись от нее вверх, он почувствовал, что силы на исходе.

Тени были повсюду. Калибан мог прыгнуть с любой из террас, однако поделать ничего было нельзя: приходилось держаться ближе к стене, чтобы отталкиваться и плыть вверх – сперва быстро, затем все медленнее, до следующего прыжка. Даэман чувствовал себя лягушкой, скачущей с камня на камень, с одного металлического листа кувшинки на другой.

Внезапно он расхохотался. Его термокостюм под слоем грязи, ила и крови был зеленым! Он и впрямь походил на неуклюжую тощую лягушку, приседавшую для прыжка на перилах примерно каждой десятой террасы. Смех глухим эхом прокатился в наушниках, отрезвив Даэмана. Он перестал смеяться и теперь слышал лишь собственное натужное дыхание.

Даэман похолодел от страха и кувыркнулся на лету. Не пропустил ли я уровень, на котором стоит соньер? Тьма под ногами казалась бездонной – тысяча футов пустого воздуха, а соньер был всего лишь… на каком этаже? Даэман попытался вспомнить голограмму в центре управления у Просперо. Футов пятьсот? Семьсот?

В холодной испарине Даэман отплыл подальше от стены и оглядел хрустальные панели. Они по большей части горели затухающим рыжим светом, однако верхние, прозрачные, уже посеребрило сияние Земли. Ни в одной не было белого квадрата полунепроницаемой мембраны первого шлюза и обещанной Просперо двери. Видел ли я этот квадрат на голограмме или просто предположил, что такой же должен быть и изнутри?

Вися почти неподвижно, Даэман сорвал осмотическую массу. Он чувствовал, что сейчас его стошнит.

У тебя нет на это времени, идиот. Он попытался дышать, но воздух был слишком холодный, слишком разреженный. Даэман полубессознательно натянул маску обратно. Почему я не взял фонарь? Думал, Харману он понадобится, чтобы помогать Ханне или выстрелить в Калибана, а теперь не могу без него найти треклятое окно.

Даэман заставил себя замедлить дыхание и успокоиться. Пока гравитация не потянула его вниз, к темной поверхности в сотнях футов внизу, он, гребя одной рукой и ногами, отплыл еще дальше от стены и перевернулся на спину, словно пловец, глядящий на звезды.

Вот он. Еще пятьюдесятью футами выше по этой стене. Белый квадрат на матовой панели.

Даэман сделал пируэт, зажал трубу между подбородком и грудью и принялся сильно грести обеими руками. Если не добраться до ближайшей террасы, он потеряет футов двести высоты, а сил, чтобы проделать этот путь заново, не оставалось.

Он доплыл до террасы, перехватил трубу левой рукой и толкнулся вверх. Расчет был настолько точен, что замедлился он ровно у панели с белым квадратом. Задыхаясь, почти ничего не видя из-за стекавшего на глаза пота, Даэман протянул правую руку – она вошла в мембрану, словно в чуть липкую марлю.

– Слава тебе, Боже, – выдохнул Даэман.

Калибан прыгнул на него из темной ниши под следующей террасой сверху, раскинув длинные конечности. Зубы блестели в свете Земли.

– Нет! – прохрипел Даэман.

Калибан обвил его руками и ногами, стиснул длинными пальцами, зубы тянулись к яремной вене Даэмана. Тот сумел высвободить правую руку и заслонить горло – зубы Калибана прокусили мясо и сомкнулись на кости. Брызжа кровью в низкой гравитации, сплетенные противники рухнули через разреженный воздух на следующую террасу и закувыркались в темноте, налетая на стекло, дерево, пластик и замерзшие постчеловеческие трупы.