Я не помню, чтобы Арес или Гефест квитировались, когда волокли меня из Великого чертога, но, очевидно, так оно и было. Боги бросили меня в комнату на верхнем этаже невообразимо высокого здания с восточной стороны Олимпа. Окон как таковых здесь нет. Дверь они за собой заперли, другая дверь ведет на балкон, под которым сотни футов отвесной скалы. На севере океан, бронзовый в предзакатном свете, а далеко-далеко на востоке вырисовываются три вулкана – марсианских, как я теперь понимаю.

Марс. Боже милостивый. Девять долгих лет… Марс.

В холодном воздухе меня трясет озноб. Руки и ноги в мурашках, зад, надо думать, тоже. Босые ступни заледенели на мраморном полу. Кожа на голове болит после того, как меня тащили за волосы, однако удар по самолюбию куда болезненнее.

Кем я себя возомнил? Насмотрелся на богов и супергероев и забыл, что в реальной-то жизни не представлял собой ничего особенного, а сейчас и подавно.

Думаю, мне вскружили голову игрушки: левитационная сбруя, непробиваемые доспехи, морфобраслет, квит-медальон и остронаправленный микрофон, усиливающие линзы, тазер и Шлем Аида. Эффектные гаджеты, позволившие мне несколько дней изображать супергероя.

Теперь папочка отобрал мои игрушки. И папочка сердится.

Я вспоминаю про Манмутову бомбу и по привычке поднимаю руку, чтобы глянуть на часы. Черт. У меня даже часов нет. Но в любом случае осталось всего несколько минут до того, как Устройство маленького робота должно сдетонировать. Я перегибаюсь через парапет балкона, однако он выходит на другую сторону, не на кальдеру, так что вспышки я, скорее всего, не увижу. Интересно, ударная волна снесет это здание с вершины Олимпа или просто-напросто подожжет? Всплывает новое воспоминание: телевизионные кадры, на которых обреченные люди выпрыгивают из горящих небоскребов в Нью-Йорке. Я зажмуриваюсь и сжимаю руками виски, силясь прогнать непрошеное видение, но оно становится только ярче.

Черт. Если бы мне дали еще две-три недели – если бы я сам не урезал свой срок, вмешиваясь со своими игрушками в судьбу стольких людей, – я, возможно, вспомнил бы всю мою прошлую жизнь. И даже, возможно, смерть.

Дверь у меня за спиной с грохотом распахивается, и входит Зевс. Я поворачиваюсь к нему и возвращаюсь в пустую комнату.

Хотите рецепт, как потерять остатки самоуважения? Попробуйте голым и босым оказаться перед богом богов в высокой обуви, золотых поножах и полном боевом доспехе. Прибавьте сюда явное отличие в размерах. Мой рост – пять футов и девять дюймов, то есть не «низенький» (как я не уставал напоминать окружающим, особенно Сьюзен), а, скажем так, «средний». А в Зевсе сегодня футов пятнадцать. Дверной проем рассчитан на баскетболиста, сидящего на плечах другого баскетболиста, тем не менее Зевсу пришлось наклониться, чтобы войти. Он хлопает за собой дверью. В руке у него мой квит-медальон.

– Схолиаст Хокенберри, – говорит Зевс по-английски, – ты понимаешь, сколько хлопот доставил?

Я пытаюсь смотреть с вызовом. Не получается, и я решаю, что хотя бы не позволю голым ногам дрожать. От холода и страха пенис и мошонка сжались до размеров мини-морковки и земляного ореха.

Словно заметив это, Зевс оглядывает меня с ног до головы.

– Боже мой, – густо рокочет он. – Какими же вы были уродами, людишки старого образца. Как такое может быть, что ребра торчат, а брюхо все равно выпирает?

Сьюзен шутила, что у меня зад – подержаться не за что, но она говорила это любя.

– Откуда вы знаете английский? – дрогнувшим голосом спрашиваю я.

– МОЛЧАТЬ! – ревет отец богов.

Зевс жестом приказывает мне выйти на балкон и шагает следом. Он так огромен, что я еле помещаюсь рядом с ним. Я отступаю в угол, стараясь не смотреть вниз. Разъяренному богу богов надо только поднять меня одной рукой и швырнуть через перила – я буду кувыркаться и вопить целых пять минут, прежде чем долечу до скал.

– Ты причинил вред моей дочери, – рычит Зевс.

Которой? – отчаянно соображаю я. Я участвовал в попытках убить Афродиту и Афину, но подозреваю, что речь об Афине. Она всегда была его любимицей. Впрочем, какая теперь разница. Попытка причинить вред любому богу – а уж тем более свергнуть их всех – преступление, караемое здесь смертной казнью. Я снова гляжу через парапет. Хрустальный эскалатор змеится вниз, в туманную дымку прямо подо мной, однако моя бывшая казарма, сожженная дотла, так далеко, что обычным зрением ее не рассмотреть. Господи, сколько же отсюда падать.

– Знаешь ли ты, что сегодня произойдет, Хокенберри? – спрашивает Зевс, хотя вопрос, как я понимаю, риторический. Он опирается на каменные перила; каждый из его пальцев толще моей руки.

– Нет, – говорю я.

Он поворачивается и смотрит на меня:

– Это, должно быть, неприятно после стольких лет ученого всеведения. Ты всегда знал, что произойдет дальше, даже если боги этого не ведали. Наверняка ты чувствовал себя самой Судьбой.

– Я чувствовал себя мудаком, – говорю я.

Зевс кивает. Затем указывает на колесницы, которые взмывают над Олимпом одна за другой. Их сотни.

– Сегодня мы истребим человеческий род. Не только это дурачье в Трое, но и вообще всех людей. Повсюду.

Что тут ответишь?

– Мне кажется, это немного слишком, – выдавливаю я наконец. Я бы даже гордился своей бравадой, только голос у меня дрожит, как у запуганного мальчика.

Зевс по-прежнему смотрит на взлетающие колесницы и множество облаченных в золотые доспехи богов и богинь, ждущих очереди забраться в свои машины.

– Посейдон, Арес и другие веками уговаривали меня избавиться от человечества, как от вируса, ибо вы и есть вирус, – рокочет бессмертный, обращаясь скорее к самому себе. – Мы, конечно, обеспокоены. Такая эпоха человеческого героизма, какую ты видишь в Илионе, обеспокоила бы любую расу богов, уж слишком много скрещивания между их расой и нашей – ты наверняка знаешь, сколько наноулучшенной ДНК мы передали выродкам вроде Геракла или Ахиллеса, трахаясь со смертными. В буквальном смысле.

– Зачем вы мне это говорите? – спрашиваю я.

Зевс смотрит на меня сверху вниз. Затем пожимает плечами – огромными, в восьми футах над моей головой.

– Поскольку через несколько секунд ты умрешь, я могу говорить откровенно. На Олимпе, схолиаст Хокенберри, нет постоянной дружбы, надежных союзников или верных товарищей… Неизменны лишь интересы. Мой интерес – сохранить положение Владыки богов и Правителя Вселенной.

– Утомительная, должно быть, работа, – саркастически замечаю я.

– Да, – говорит Зевс. – Это точно. Не веришь мне – спроси Сетебоса, или Просперо, или Тихого. А теперь, есть ли у тебя последний вопрос перед смертью, Хокенберри?

– Вообще-то, да, – на удивление спокойно говорю я; даже колени больше не трясутся. – Я хочу знать, кто вы, боги, на самом деле. Откуда вы? Я знаю, вы не настоящие боги Древней Греции.

– Разве? – произносит Зевс. Улыбка у него совсем не отеческая.

– Кто вы? – повторяю я.

Зевс вздыхает:

– Боюсь, у нас не осталось времени на рассказы. Прощай, схолиаст Хокенберри.

Он отрывает ладони от перил и поворачивается ко мне.

И ведь он совершенно прав: времени не осталось. Ни на рассказы, ни на что другое. Внезапно высокое здание содрогается, трещит, стонет. Самый воздух над вершиной Олимпа как будто сгустился и пошел волнами. Золотые колесницы спотыкаются на лету, снизу слышны крики богов и богинь.

Зевс, выронив мой медальон, хватается огромной рукой за стену, чтобы не упасть. Высоченная башня дрожит, раскачиваясь и выписывая верхушкой десятиградусную дугу.

Зевс поднимает взгляд.

Внезапно небо заполняют черточки-вспышки. Слышатся акустические удары; марсианский небосвод разрезают полосы огня. Прямо над нами посреди лазури раскрываются вращающиеся шары цвета черного космоса и красной лавы. Они словно огромные дыры, пробитые в голубой тверди, и к тому же опускаются.

Ниже – гораздо ниже, у подножия Олимпа – раскручиваются такие же зазубренные круги радиусом не меньше футбольного поля каждый. Другие возникают над океаном на севере, а некоторые вгрызаются в само море.

Из наземных кругов выбегают тысячи муравьев, и тут я понимаю, что эти муравьи – люди. Человеческие люди?

Небо теперь заполнено не только золотыми колесницами, но темными остроконечными машинами. Некоторые крупнее колесниц, другие меньше, и у каждой – смертоносный, не по-земному военный вид. Новые огненные линии прочерчивают верхние слои атмосферы и несутся к Олимпу, словно межконтинентальные баллистические ракеты.

Зевс вздымает кулаки к небу.

– ПОДНЯТЬ ЭГИДУ! – ревет он, обращаясь к малюсеньким богам далеко внизу. – АКТИВИРОВАТЬ ЭГИДУ!

Хотелось бы, конечно, остаться и посмотреть, что будет дальше, однако у меня другие приоритеты. Я головой вперед бросаюсь между исполинскими ножищами Зевса, проезжаю на животе по содрогающемуся мраморному полу, одной рукой хватаю квит-медальон, а другой поворачиваю диск.