– Так думат, – зашептал голос Калибана из темноты лазарета. – Увидят, умники, что значит «должен»! Творит, что хочет, разве не Господь? Вот так.

– Откуда идет голос? – рявкнул Харман.

В лазарете было по большей части темно, свет шел лишь из резервуаров, пустевших один за другим. Даэман прошел от полупроницаемой стены до людоедского стола, пытаясь найти источник шепота.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Из вентиляции. Из какого-нибудь выхода, который мы не заметили. Но если он выйдет на свет, я его убью.

– Ты можешь в него выстрелить, – ответил голографический Просперо, стоя у панели управления баками, – но не факт, что ты его убьешь. Он прирожденный дьявол, и напрасны мои труды и мягкость обращенья. Напрасно все![52]

Два дня и две ночи, сорок семь с половиной часов, сто сорок четыре полных оборота астероида от земного света до звездного, двое мужчин следили за отправкой людей из целебных резервуаров. Сейчас в лазарете оставалось меньше сорока тел. Харман и Даэман уже научились вызывать голограмму линейного ускорителя, который очень даже линейно летел прямо на них. Теперь они видели его через прозрачные потолочные панели – он летел кротовой норой вперед, оставляя позади синее ионное пламя. Просперо и виртуальные датчики заверяли, что до столкновения еще девяносто минут, однако инстинкт и собственные глаза убеждали в другом, так что мужчины в конце перестали поднимать голову.

Калибан был где-то близко. Даэман не снимал термоскинового капюшона, чтобы смотреть через линзы ночного видения, но сейчас он включил фонарик Сейви и посветил под людоедский стол, где на полу белели обглоданные кости.

Сперва им казалось, что хуже обратного путешествия из центра управления ничего быть не может: они долго плыли в полумраке сквозь плотные заросли водорослей, каждую секунду ожидая, что откуда-нибудь выскочит Калибан, но хотя дважды они замечали серо-зеленую тень и дважды Даэман стрелял, первая тень исчезла, а вторая выплыла навстречу, мертвая, поблескивая флешеттами, – это оказалась постчеловеческая мумия. Однако теперь, через сорок семь с половиной часов без сна, почти без еды, если не считать протухшей ящерки, они знали, что то было не худшее: худшее – это последний час. По крайней мере, на пути сюда они остановились у входа в грот, проломили ледяную корку ботинками и рукоятью пистолета и наполнили свою единственную бутылку шаровидными каплями грязной, мерзкой и такой вожделенной влаги. Однако теперь вода кончилась, и ни один из них не мог покинуть свой пост, чтобы вернуться к гроту и набрать еще. К тому же они перекрыли полупроницаемую мембрану пластиковыми крышками с пустых резервуаров, чтобы услышать, если Калибан будет пробираться этим путем. От жажды, переутомления, плохого воздуха и непрестанного страха у обоих раскалывалась голова.

Они без труда разобрались с десятком лазаретных сервиторов. Нескольких оставили факсировать людей на Землю, других, тех, что мешали, вывели из строя. В первого Даэман выстрелил, однако тут же понял свою ошибку. Флешетты поцарапали краску и металл, оторвали левый манипулятор и выбили глаз, однако не уничтожили сервитора. Выход из положения нашел Харман: открутил от ненужного бака кусок трубы (в и без того холодный воздух хлынул жидкий кислород) и пристукнул сервитора. Других отправили на покой тем же способом.

Просперо появился, как только они включили голографическую сферу на контрольной панели. Волшебник проследил, чтобы Харман с Даэманом правильно перенастроили систему лазарета. Сначала они отключили принимающие факс-узлы и тут же отослали назад всех только что прибывших на той или иной Двадцатке. Просперо сказал, что ускорить работу синих червей и оранжевой жидкости невозможно, так что резервуары, в которых восстановление уже началось, они не трогали. Тех плавающих в жидкости голых людей, чье лечение было практически закончено, отправили на Землю чуть раньше времени. Всего в лазарете стояло шестьсот шестьдесят девять баков, и теперь заполненными оставались только тридцать восемь: в тридцати шести шло интенсивное восстановление, в двух были люди на очередной Двадцатке, прибывшие перед тем, как Харман с Даэманом сумели отключить факсы.

– А также любит Сетебос трудиться, – прошипел невидимый Калибан.

– Заткнись! – крикнул Даэман.

Он шел между светящимися резервуарами, пытаясь не парить в здешней слабой, но все же ощутимой гравитации. Повсюду плясали смутные тени, однако выстрела ни одна из них не заслуживала.

– Не в состояньи дела завершить, тут делает Он что-нибудь: холмы насыпет, обтесывает белый камень тут и там, – шептал из темноты Калибан, – и рыбьим зубом знак луны на них скоблит, верхушками втыкает в землю несколько дерев, а сверху Он на все ленивца череп надевает. (Тот умер сам в лесу – кто б мог его убить?) Занятие найти – иной нет в деле пользы. Однажды вмиг развалит всё: таков уж Он.

Харман рассмеялся.

– Что? – Даэман полупрошагал, полупроплыл к панели управления, где голосфера позволяла Просперо стоять. Под ногами валялись обломки и детали сервиторов, создавая некое подобие людоедского стола дальше в темноте.

– Скоро надо будет отсюда выбираться. – Харман потер покрасневшие глаза. – Я начинаю понимать, о чем бормочет эта тварь.

– Просперо, – сказал Даэман, напряженно вглядываясь в тени между тускло светящимися баками, – кто или что этот Сетебос, о котором твердит Калибан?

– Божество, которому поклоняется мать Калибана, – ответил волшебник.

– И ты говорил, что мать Калибана тоже где-то есть. – В одной руке у Даэмана был пистолет, другой он тоже потер глаза. Взгляд поминутно заволакивала пелена, и не только из-за пара от вылившегося жидкого кислорода.

– Да, Сикоракса жива, но не здесь, – ответил Просперо. – Не на этом острове. Больше не на этом острове.

– А Сетебос? – настаивал Даэман.

– Враг Тихого, – сказал Просперо. – Как все его почитатели, числом два, больное сердце, ждет, чтоб укусить.

Над контрольной панелью запищали датчики. Харман активировал виртуальные элементы управления. Еще трое долеченных (или почти долеченных) отправились на Землю. Осталось тридцать пять.

– Откуда взялся этот Сетебос? – спросил Харман.

– Его занесло из мрака вместе с войниксами и прочими, – сказал Просперо. – Небольшая ошибка в расчетах.

– Одиссей, случаем, не из числа прочих, занесенных из мрака? – спросил Даэман.

Просперо рассмеялся:

– О нет. Этого бедолагу забросило сюда проклятие. С перекрестков, куда бежало большинство постлюдей. Одиссей заблудился во времени по вине одной очень вредной особы, которая известна мне как Церера и которую Одиссей знал – а равно познал – под именем Цирцеи.

– Не понимаю, – сказал Харман. – Сейви говорила, что нашла Одиссея совсем недавно, в криосне.

– Это тоже правда, – ответил Просперо, – но все же ложь. Сейви знала о странствиях Одиссея и куда он направлялся. Она использовала его, а он – ее.

– Но он действительно ахеец из туринской драмы? – не отставал Даэман.

– Да и нет, – ответил волшебник в своей невыносимой манере. – Драма показывает расходящуюся историю и время. Этот Одиссей из одной ветви, да. И нет, он не Одиссей из того же повествования.

– Ты так и не сказал нам, кто такой Сетебос, – сказал Харман. Его терпение было на исходе.

Еще шестеро долечившихся факсировали из резервуаров. Остались двадцать девять. Через двадцать минут Харману и Даэману предстояло бежать к соньеру. Линейный ускоритель с кротовиной – шаром мерцающего света и тьмы – был четко виден без всякой оптики.

– Сетебос – бог произвола и деспотической власти, – сказал Просперо. – Убивает без разбора. Милует по прихоти. Уничтожает массово, но без плана или системы. Это бог Одиннадцатого сентября. Бог Освенцима.

– Чего? – переспросил Даэман.

– Не важно, – ответил волшебник.

– Скажешь, – зашипел Калибан из темноты за людоедским столом, – ценит то, что выгодно Ему. Подумай: почему благое любишь? Оттого, что не владеешь ты иным.

– К черту! – заорал Даэман. – Я найду этого гада.

Он сжал пистолет и прыгнул в темноту. Еще пять человеческих тел факсировали с астероида; их баки со свистом спускали оранжевую жидкость.

Осталось двадцать четыре.

Тела лежали на полу, на столе, в кресле валялись куски тел. Даэман держал фонарик Сейви в левой руке, пистолет в правой. На нем был капюшон с линзами ночного видения, но все равно тьма отбрасывала тени. Он ждал, высматривая любое движение.

– Даэман! – позвал Харман.

– Погоди! – крикнул Даэман.

Он ждал. Пусть Калибан бросится на него, как на приманку. Он хотел, чтобы Калибан прыгнул. Сейчас в пистолете было пять обойм с флешеттами, и Даэман по опыту знал, что, если удерживать спусковой крючок, выстрелы идут один за другим. Он всадит в поганое чудовище пять тысяч хрустальных дротиков, если только…

– Даэман!

Он обернулся на крик Хармана.

– Калибана видишь?

– Нет, – ответил Харман. – Кое-что похуже.

И тут Даэман услышал рев клапанов и аварийные сигналы. С резервуарами творилось что-то неладное.

Харман растерянно указал на красные виртуальные датчики:

– Емкости спускают жидкость до того, как люди исцелились.

– Калибан каким-то образом перекрыл питательную жидкость, – сказал Просперо. – Эти двадцать четыре человека обречены.

– Черт! – выкрикнул Харман и заколотил кулаком в стену.

Даэман двинулся к пустеющим резервуарам, светя на них фонариком Сейви.

– Уровень жидкости быстро падает, – сообщил он.

– Мы все равно их факсируем.

– Мы факсируем домой мертвецов с синими червями в кишках, – сказал Даэман. – Надо отсюда выбираться.

– Этого Калибан и хочет! – крикнул Харман.

Даэман уже не видел контрольную панель. Он был в дальнем ряду резервуаров, в темной части помещения, куда раньше боялся заглянуть. Пистолет оттягивал руку. Даэман по-прежнему светил на резервуары фонариком.

Просперо бубнил старческим голосом:

– Да заткнись ты! – взорвался Даэман. – Харман, слышишь меня?

– Да, – ответил тот, бессильно привалившись к панели управления. – Даэман, надо уходить. Этим двадцати четырем мы не поможем.

– Харман, слушай меня! – Даэман стоял в дальнем ряду резервуаров, луч фонарика не двигался. – Тут в баке…

– Уходим, Даэман! Напряжение падает. Калибан обесточивает лазарет.

Словно в подтверждение его слов, голосфера погасла и Просперо исчез. Свет в резервуарах выключился. Мерцание виртуальной панели начало затухать.

– Харман! – закричал Даэман из темноты. – Здесь, в этом баке, Ханна.