Я ухожу из горящего города на поиски Ахиллеса и вижу хаос до самого моря. От Скейских ворот до кромки прибоя троянцы вместе с ахейцами вытаскивают трупы из дымящихся воронок. Повсюду растерянные люди несут раненых товарищей в Илион или за оборонительные рвы в греческий лагерь. Как и в мое время, психологический эффект бомбардировки страшнее, чем ее результаты. Убитых, полагаю, несколько сотен – считая ахейских и троянских воинов плюс мирных жителей Илиона, – но большинство уцелело, в особенности здесь, вдали от рушащихся зданий.

Я взбираюсь на нижний уступ Лесного холма. Маленький робот идет мне навстречу и тащит за собой крабовидного друга, словно ребенок – особенную крупную детскую тележку «Радио Флайер». Почему-то я так рад видеть обоих живыми – или правильнее сказать «функционирующими»? – что готов разреветься.

– Хокенберри, ты ранен, – произносит робот Манмут. – Это опасно?

Я трогаю лоб и голову. Кровь уже почти не течет.

– Пустяки.

– Хокенберри, ты знаешь, что это было? Первый большой взрыв?

– Атомная бомба. Может быть, термоядерная, но, скорее, все-таки просто атомная. Чуть помощнее, чем в Хиросиме, наверное. Я не очень-то разбираюсь в бомбах.

Манмут склоняет голову набок:

– Откуда ты, Хокенберри?

– Индиана, – выпаливаю я, не подумав.

Манмут ждет.

– Я специалист по античной литературе, – говорю я, зная, что он передает каждое слово своему безмолвному другу по радиосвязи, которую прежде назвал «фокусированным лучом». – Боги возродили меня из старых костей, ДНК и кое-каких воспоминаний, извлеченных из останков на Земле.

– Память из ДНК? – повторяет Манмут. – Не верится.

Я нетерпеливо отмахиваюсь:

– Это не важно. Я ходячий мертвец. Я жил во второй половине двадцатого столетия, умер, вероятно, в начале двадцать первого. Даты помню смутно. Все остальное тоже, и лишь в последние недели воспоминания начали возвращаться. Я ходячий мертвец.

Манмут по-прежнему смотрит на меня темной металлической полоской, которая у него вместо глаз. Потом рассудительно кивает и довольно больно бьет меня ногой в левую лодыжку.

– Черт! – ору я, прыгая на другой ноге. – Зачем ты так?

– Мне ты кажешься живым, – отвечает маленький робот. – Как ты попал сюда из двадцатого – двадцать первого веков Потерянной Эпохи, Хокенберри? Большинство наших моравекских ученых полагают, что путешествия во времени невозможны, если не разогнаться почти до скорости света или не подплыть слишком близко к черной дыре. Делал ли ты что-нибудь из этого?

– Не знаю. Да это и не важно. Посмотри, что там творится!

Я указываю на дымящий город и хаос на Илионской равнине. Некоторые греческие корабли уже спущены на воду.

Манмут кивает; для машины у него странно человеческий язык тела.

– Орфу интересуется, почему боги прекратили атаку.

Я смотрю на большой побитый корпус рядом с ним. Порой я забываю, что, если верить роботу, там заключен разум.

– Передай Орфу, что я не знаю. Возможно, просто хотят налюбоваться на ужас и разрушения, прежде чем нанести coup de grâce…[51] э-э-э… В переводе с французского…

– К несчастью, я знаю французкий, – перебивает Манмут. – Как раз во время бомбежки Орфу цитировал мне по-французски не относящегося к делу Пруста. Что ты будешь делать дальше, Хокенберри?

Я смотрю на ахейский лагерь. Шатры пылают, раненые лошади в панике мечутся по стану, люди суетятся, суда спускают на воду, другие, подняв паруса, уже отходят от берега.

– Я собирался найти Ахиллеса и Гектора, но в такой неразберихе на это могут уйти часы.

– Через восемнадцать минут и тридцать пять секунд, – говорит робот, – произойдет нечто, и, возможно, все изменится.

Я молча жду.

– Я установил… Устройство в Кальдерном озере, – говорит маленький робот. – Мы с Орфу доставили его от Юпитера. Вообще-то, установить его было главной целью нашей миссии, но не мы должны были этим заниматься… ладно, это другая история. Так или иначе, через семнадцать минут пятьдесят две секунды Устройство сработает.

– Бомба? – хрипло спрашиваю я. Во рту пересохло так, что я не сплюнул бы даже под угрозой смерти.

Манмут пожимает плечами – опять-таки по-человечьи:

– Мы не знаем.

– Не знаете?! – кричу я. – Не знаете??? Как ты мог поставить какое-то… Устройство на Олимп и запустить таймер, если не знаешь, что оно делает? Бред!

– Возможно, – отвечает робот. – Но для этого нас и послали сюда… вернее, туда… разработавшие всю миссию моравеки.

– Сколько времени осталось, говоришь? – Я судорожно хватаюсь за браслет – по виду кожаный, – который служит мне личным потайным хронометром. В браслете есть микросхемы и миниатюрный голографический проектор.

– Семнадцать минут восемнадцать секунд, – отвечает маленький робот.

Я включаю на хронометре таймер и оставляю маленький дисплей видимым.

– Гадство!

– Да, – соглашается Манмут. – Ты собираешься квитировать на Олимп, Хокенберри?

Я действительно положил руку на медальон, но лишь потому, что собрался сэкономить пару минут и телепортироваться в ахейский лагерь. Однако вопрос робота заставляет меня задуматься.

– Может быть, стоило бы, – говорю я. – Кто-то должен выяснить, что замышляют боги. Попробую сыграть в лазутчика последний раз.

– А что потом? – спрашивает робот.

Теперь моя очередь пожать плечами.

– Потом я вернусь за Ахиллесом и Гектором. Затем, возможно, за Одиссеем и Парисом. За Энеем и Диомедом. Перенесу войну на территорию богов, доставляя героев пара за парой, как зверей в Ноев ковчег.

– С точки зрения логистики военной операции звучит не очень эффективно.

– А ты разбираешься в военной стратегии, маленький робот?

– Нет. Вообще-то, разбираюсь в подводной лодке, затонувшей на Марсе, и шекспировских сонетах… – Помолчав, Манмут добавляет: – Орфу сейчас сказал мне, что сонеты не следовало включать в резюме.

– На Марсе? – повторяю я.

Блестящая металлическая голова поворачивается в мою сторону.

– Ты не знал, что Олимп на самом деле – вулкан Олимп на Марсе? Ты ведь прожил тут девять земных лет – и не понял?

На меня накатывает головокружение. Ноги подкашиваются. Мне приходится сесть на ближайший валун, чтобы не очнуться на земле.

– Марс… – повторяю я. Две луны. Громадный вулкан. Красный песок. Ослабленная гравитация, которая так радовала меня после долгого дня на Илионской равнине. Охренеть. – Марс.

Манмут молчит – видимо, сообразил, что для одного дня достаточно меня ошарашил.

– Погоди, – говорю я. – На Марсе нет голубого неба, океанов, деревьев, пригодного для дыхания воздуха. В семьдесят шестом я видел по телевизору первую посадку «Викинга». А десятки лет спустя я видел по телевизору, как «Соджорнер» застрял в камнях. Там не было океанов. И деревьев. И воздуха.

– Его терраформировали, – говорит Манмут. – Причем относительно недавно.

– Кто терраформировал? – отвечаю я, чувствуя злость в собственном голосе.

– Боги, – говорит робот, но в ровном механическом тоне слышится вопросительный оттенок.

Я смотрю на часы. Пятнадцать минут тридцать восемь секунд. Подношу виртуальный дисплей к камерам, глазам или что там у маленького робота за темной полоской.

– Что произойдет через пятнадцать минут? Не говори, что вы с Орфу не знаете.

– Не знаем.

Я зажимаю в кулаке медальон.

– Я отправлюсь туда и посмотрю, что происходит.

– Возьми меня с собой, – просит Манмут. – Я установил таймер. Мне надо быть на месте, когда Устройство сработает.

– Ты собираешься его отключить?

– Нет. В этом состояла моя миссия – доставить и активировать Устройство. Однако если таймер не сработает, мне надо быть там, чтобы включить его вручную.

– Речь идет… пусть с малой вероятностью… о конце света?

Манмут медлит с ответом. Этого я и боялся.

– Тебе правильнее будет остаться с Орфу на… э… еще четырнадцать минут тридцать девять секунд, – говорю я. – В его состоянии он не узнает о конце света, если ты ему не скажешь.

– Орфу говорит, для ученого ты довольно остроумен, Хокенберри, – произносит Манмут. – И все же я думаю, что нам лучше отправиться вместе.

– Во-первых, ты тратишь время на разговоры. Во-вторых, только у меня есть Шлем Аида, а я не хочу попасться из-за того, что рядом со мной невидимым идет робот. В-третьих… прощай.

Я натягиваю на голову Шлем Аида и поворачиваю медальон.

Я квитируюсь прямиком в Великий чертог богов.

Такое впечатление, что здесь собрались все, кроме Афины и Аполлона, которые, вероятно, плавают сейчас в баках с зелеными червями в глазах и под мышками. За первые мгновения я успеваю рассмотреть, что боги облачены в доспехи и вооружены для боя. Повсюду сверкают золотые нагрудные доспехи, копья, высокие шлемы с плюмажами и божественных габаритов щиты. Зевс стоит рядом со своей пылающей колесницей. Я вижу Посейдона в темных латах, Гермеса и Гефеста, вооруженных до зубов. Ареса с Аполлоновым луком. Геру в блистающей бронзе и золоте. И Афродиту, которая указывает в мою сторону…

Черт!

– СХОЛИАСТ ХОКЕНБЕРРИ! – ревет Зевс, глядя на меня через весь заполненный богами чертог. – ЗАМРИ!

И это не просто совет. Каждый мой мускул, каждая связка и сухожилие, каждая клеточка в моем теле замирает. Сердце сковывает холод. Броуновское движение во мне прекращается. Рука цепенеет, не сдвинувшись к медальону и на дюйм. Я превращаюсь в статую.

– Заберите у него Аидов Шлем, квит-устройство и все прочее, – приказывает Зевс.

Гефест с Аресом кидаются вперед и раздевают меня перед толпой богов и богинь. Капюшон перебрасывают хмурому Аиду – в черных хитиновых доспехах необычного вида он похож на рассерженного жука. Зевс выступает вперед, подбирает с пола мой квит-медальон и смотрит на него так, будто желает раздавить в кулаке. Два бога срывают с меня все, не оставив мне ни наручного хронометра, ни трусов.

– Отомри, – говорит Зевс.

Я хватаюсь за грудь и падаю на мраморный пол. Сердце снова бьется, и это так больно, что я думаю, у меня инфаркт. Все, на что я способен, – не обмочиться у всех на глазах.

– Увести его, – приказывает Зевс, поворачиваясь ко мне спиной.

Восьмифутовый Арес, бог войны, хватает меня за волосы и тащит прочь.