Утром Первой Двадцатки Ханны, доехав с подругой до факс-узла и проследив, как та в сопровождении войникса и двух сервиторов вошла в павильон, Ада начала тревожиться по-настоящему.

Беспокоиться о Хармане она начала на второй день после того, как он улетел с Даэманом и Сейви. Ада не ждала, что он спустится с небес и заберет ее на космический корабль – в эту детскую фантазию наверняка не верил и сам Харман, – однако она рассчитывала, что все трое вернутся на соньере дня через два-три. На четвертый день беспокойство сменилось гневом. Через неделю гнев остыл, а беспокойство вернулось. Ада и не знала раньше, что способна испытывать такое гнетущее чувство. У нее появились проблемы со сном. Через две недели Ада уже не знала, что и думать.

На четырнадцатое утро по-прежнему не было никаких вестей; хотя гости прибывали сотнями, никто из них ничего не слышал о Хармане или Даэмане. Ада велела войниксу отвезти ее в одноколке до факс-портала и, лишь минуту помедлив у павильона (а собственно, чего бояться-то?), перенеслась в Парижский Кратер.

Мать Даэмана от беспокойства не находила себе места. Сыну случалось задерживаться в гостях на недели, а за год до Первой Двадцатки он загулял аж на целый месяц, увлекшись охотой на бабочек, но он всегда сообщал, где находится и когда вернется домой. А тут две недели – и ни слуху ни духу.

– Не стоит волноваться, – утешала Ада, похлопывая старшую женщину по руке. – Наш друг Харман присмотрит за Даэманом, а женщина, с которой мы познакомились, – Сейви – присмотрит за ними обоими.

Мать Даэмана это успокоило, а вот самой Аде сделалось только хуже.

Теперь, через две недели после визита в Парижский Кратер, скучая по Харману, но зная, что Ханна в лазарете и у нее все хорошо, Ада ехала в одноколке домой, и ее одолевали разные мысли.

За последний месяц Ардис-Холл наводнили толпы людей. Две недели назад Ада вернулась из Парижского Кратера ночью, так что сейчас впервые увидела перемены с ведущей к поместью дороги, и зрелище это заставило ее ахнуть.

Старую белую усадьбу на холме окружали десятки цветных палаток. Поначалу слушать Одиссея на лугу за домом собирались десять-двадцать человек, по большей части мужчин, однако постепенно десятки превратились в сотни, а затем и в тысячи прибывающих факсом. В Ардис-Холле имелась всего дюжина повозок, и все они работали на износ – как и странно измотанные войниксы, – днем и ночью перевозя гостей от факс-узла до дома. Теперь волонтеры из числа учеников Одиссея по очереди дежурили у факс-портала, убеждая новых гостей пройти пешком немыслимо долгий путь – милю с четвертью. Гости соглашались. А потом шли пешком обратно, чтобы через несколько дней или даже часов вернуться с новыми посетителями – опять-таки по большей части мужчинами.

Сейчас, когда одноколка остановилась на подъездной дороге перед Ардис-Холлом, Ада поняла, что ее уединенная усадьба превратилась в часть растущего города. Десятки палаток воздвигли, разумеется, войниксы, но теперь ими занимались люди. Здесь были палатки-кухни, палатки-столовые, палатки-туалеты (Одиссей показал, как выкопать нужник в стороне от лагеря) и спальные палатки. За время этого сумасшествия мать Ады один раз заглянула в гости, увидела, что десятки людей ходят по Ардис-Холлу, как по общественному рынку, тут же факсировала к себе в Уланбат и с тех пор не показывалась.

Ада приняла стакан холодного лимонада у одного из постоянных добровольцев – Ремана, молодого человека, который, как многие здешние ученики, начал отпускать бороду, – и пошла на луг, где Одиссей четыре-пять раз в день говорил и отвечал на вопросы перед все возрастающей толпой. У Ады было сильное желание прервать бессмысленную лекцию нахального варвара и у всех на глазах спросить его, почему он, Одиссей, не удосужился проститься с девушкой, которая его боготворит.

Вчера вечером, когда праздновали Первую Двадцатку Ханны (событие всегда отмечали накануне самого дня рождения, за день до того, как виновник торжества факсировал в лазарет), Одиссей едва заглянул на торжественный ужин. Ада видела, что подруга обижена. Девушка по-прежнему считала, что влюблена в Одиссея, хотя тот словно не замечал ее чувств. После возвращения из поездки Ханна ходила за Одиссеем как тень, а он ее как будто не видел. Когда Одиссей пренебрег Адиным гостеприимством и разбил лагерь в лесу, Ханна пыталась поселиться рядом, но Одиссей прогнал ее ночевать в дом. Каждый день, когда Одиссей бегал, упражнялся, а позже боролся с учениками-мужчинами, Ханна была рядом – бегала, преодолевала полосу веревочных препятствий и даже вызывалась бороться. Одиссей ни разу не согласился вступить в борьбу с красивой девушкой.

На праздновании каждый из десятка с лишним гостей за столом под большим дубом произнес традиционную речь – поздравил Ханну с первым посещением лазарета, пожелал ей здоровья и счастья. Однако Одиссей, когда пришла его очередь, сказал только: «Не отправляйся туда». Потом Ханна рыдала у Ады в спальне и даже думала отказаться от визита в лазарет, спрятаться как-нибудь от сервиторов, которые в это самое время вышивали ей церемониальный наряд. Однако, разумеется, она должна была отправиться в лазарет. Все через это проходили. Ада один раз, Харман – четыре. Даже отсутствующий Даэман бывал в лазарете дважды – на Первую Двадцатку, а затем после несчастного случая с аллозавром.

Когда настало утро и Ханна спустилась из спальни в одном лишь церемониальном хлопковом халатике, украшенном скромным вышитым изображением кадуцея – синих змей-целительниц, обвивающих жезл, – Одиссей так и не зашел проститься с молодой приятельницей.

Всю дорогу в одноколке Ада кипела от злости. Ханна всплакнула, отвернувшись, чтобы Ада не видела ее слез. Из подруг Ады Ханна была самой крепкой. Сегодня эта бесстрашная художница, спортсменка и скульптор казалась потерянным ребенком.

– Может быть, он обратит на меня внимание, когда я вернусь из лазарета, – говорила Ханна. – Может быть, я стану взрослее, женственнее…

– Может быть, – ответила Ада, а про себя подумала, что все мужчины – самовлюбленные, бесчувственные свиньи, только и ждущие случая поступить еще более по-свински.

Ханна выглядела такой хрупкой и беззащитной, когда два сервитора выплыли из факс-павильона и за руки повели ее к факс-порталу. Погода стояла ясная – чистое голубое небо, легкий западный ветерок, – и только в сердце Ады сгущались грозовые тучи. Она не понимала, откуда у нее это чувство какого-то рокового события. Она провожала в лазарет десятки друзей, сама побывала там и лишь смутно помнила, как плавала в теплой жидкости. Однако Ада заплакала, когда Ханна помахала за секунду до того, как исчезнуть. Обратная дорога до Ардис-Холла только усилила злость Ады на Одиссея, Хармана и мужчин в целом.

Таким образом, поднимаясь по холму за Ардис-Холлом, чтобы послушать лекцию Одиссея верным и любопытным, Ада вовсе не чувствовала себя его восторженной ученицей.

Коренастый бородач, одетый в тунику и сандалии, с мечом на поясе, устроился на поваленном сухом дереве, которое сам для себя срубил, а на склоне сидели и стояли сотни мужчин и женщин. Несколько мужчин были в таких же туниках, как у Одиссея, и подпоясаны такими же широкими кожаными ремнями. Большинство отпускало бороды. Такой моды не было, сколько Ада себя помнила.

Сейчас Одиссей отвечал на вопросы. Ада знала, что обычно он говорит примерно полтора часа после рассвета, затем проводит несколько часов в одиночестве, час отвечает на вопросы перед ланчем, снова говорит во второй половине дня и в долгих послезакатных сумерках еще раз отвечает на вопросы. Сейчас было собрание перед ланчем.

Молодой человек из новеньких поднял руку:

– Учитель, зачем нам нужно выяснять имена своих отцов? Прежде это было не важно.

За последний месяц Ада заметила, что Одиссей, говоря, обычно выставляет руки перед собой и тычет короткими сильными пальцами в воздух, подчеркивая главные мысли. Руки и ноги у него были мощные и загорелые. Сегодня Ада впервые обратила внимание, что бородатые люди в толпе тоже стали загорелыми и мускулистыми. Одиссей устроил на холме полосу препятствий – веревки, бревна, рвы с грязью – и требовал, чтобы каждый, кто слушал его более двух раз, занимался там не меньше часа в день. Многие мужчины – и некоторые женщины – поначалу смеялись, но теперь упражнялись на полосе или бегали часами каждый день. Аду это удивляло.

– Если не знаешь, кто твой отец, – спокойно и громко отчеканил воин, так что голос его разнесся далеко по лужайке, – как ты познаешь самого себя? Я Одиссей, сын Лаэрта. Отец мой – царь, но и землепашец. В последний раз я видел его на коленях, сажающим новое деревце взамен исполина, который погубила молния и отец сам его срубил. Если бы я не знал отца и деда, не знал, ради чего они жили и готовы были умереть, как бы я узнал себя?

– Расскажи нам еще раз про арете, – раздался голос из задних рядов.

Ада узнала говорящего. Петир появился в те дни, когда гостей можно было пересчитать по пальцам, и не покидал Ардис-Холла с тех пор, как на второй или третий день впервые услышал Одиссея. Петир был не мальчик (Ада предполагала, что он на Четвертой Двадцатке), но успел за месяц обзавестись почти такой же густой бородой, как у Одиссея.

– Арете – это просто совершенство и стремление к совершенству во всем, – сказал Одиссей. – Арете требует совершать любое деяние как своего рода служение совершенству, посвятить себя стремлению к совершенству, узнавать его, когда видишь, и достичь совершенства в собственной жизни.

Грузный новичок в десятом ряду, чем-то напомнивший Аде Даэмана, рассмеялся:

– Как можно достичь совершенства во всем, Учитель? И зачем? Это так утомительно! – Он огляделся по сторонам, ожидая поддержки.

Никто не смеялся. Ученики лишь молча глянули на него и вновь повернулись к Одиссею.

Грек улыбнулся, сверкнув крепкими белыми зубами над короткой седой бородой.

– Невозможно достичь совершенства во всем, друг мой, однако нужно к этому стремиться. Да и как можно этого не хотеть?

– Однако занятий так много, – упорствовал грузный мужчина. – Нельзя же упражняться во всех сразу. Надо уметь выбирать главное, разве не так? – Он ущипнул свою молодую соседку, видимо приятельницу, и она хихикнула, однако никто больше не смеялся.

– Да, – сказал Одиссей. – Однако ты оскорбляешь любое занятие, которым не чтишь арете. Ешь ли ты? Ешь так, будто последний раз в жизни. Готовь так, будто нет на свете другой еды! Приносишь жертву богам? Жертвуй так, словно жизнь твоих близких зависит от твоей искренности и благоговения. Любишь? Да, люби, словно это самое главное в мире, но пусть любовь будет звездой в созвездии совершенства, которое есть арете.

– Я не понимаю агон, Одиссей, – сказала молоденькая женщина в третьем ряду, Пеаэн. Она была умная, скептичная, но Одиссея слушала уже четвертый день.

– Агон – это просто сравнение вещей между собой, – негромко, но внятно ответил Одиссей. – Равноценны ли они, или одна больше другой. Все во вселенной участвует в динамике агона.

Одиссей указал на мертвое дерево, на котором сидел.

– Это дерево более великое, чем… то? Или менее? Или они одинаковы?

Он указал на высокое дерево у края леса. Под сенью ветвей стоял войникс. Войниксы к Одиссею не приближались.

– То дерево живое, – крикнул грузный мужчина, говоривший раньше. – Оно превосходит мертвое.

– Разве все живое превосходит мертвое? – спросил Одиссей. – Многие из вас видели битву в туринских пеленах. Разве живущий ныне продавец навоза лучше Ахиллеса, пусть даже Ахиллес теперь мертв?

– Это сравнение несравнимого! – крикнула какая-то женщина.

– Нет, – сказал Одиссей. – Оба мужчины. Оба люди. Оба родились. Оба умрут. И не важно, что один до сих пор дышит, а другой переселился в царство теней. Нужно иметь возможность сравнивать мужчин – и женщин, – и для этого надо знать своего отца. Свою мать. Нашу историю. Истории каждого из нас.

– И все же, Учитель, дерево, на которым ты сидишь, по-прежнему мертвое, – вмешался Петир.

На сей раз люди на склоне рассмеялись.

Одиссей рассмеялся вместе со всеми и указал на воробья, севшего на несрубленную ветку:

– Оно не только по-прежнему мертвое, но и недавно мертвое, однако в терминах агона оно уже сейчас полезнее живого на холме. Для этой птицы. Для насекомых, которые прямо сейчас вгрызаются в кору мертвого великана. Для мышей и созданий побольше, что скоро поселятся внутри ствола.

– Так кто же главный судья агона? – спросил серьезный пожилой мужчина в пятом ряду. – Птицы, жуки или человек?

– Все, – ответил Одиссей. – Каждый по очереди. Однако значение имеет лишь ваш собственный суд.

– А это не наглость? – спросила женщина, в которой Ада узнала подругу своей матери. – Кто избрал нас судьями? Кто дал нам право сравнивать?

– Вселенная выбрала вас за пятнадцать миллиардов лет эволюции, – отвечал Одиссей. – Она дала вам глаза, чтобы смотреть. Руки, чтобы держать и взвешивать. Сердце, чтобы чувствовать. Разум для познания законов. И воображение, чтобы учитывать суждение птиц, жуков и даже деревьев. И вы в своих суждениях должны руководствоваться арете, – поверьте, птицы, жуки и деревья так и поступают. Им не нужна посредственность. Им не важно, наглость ли судить, что бы они ни выбирали – пару, врага или… дом.

Одиссей указал на воробья, который допрыгал до дупла и скрылся внутри дерева.

– Учитель, – спросил молодой человек из последних рядов, – почему ты требуешь, чтобы мы, мужчины, боролись каждый день?

Ада решила, что с нее довольно, и, допив остатки лимонада, пошла обратно к дому. На крыльце она остановилась и глянула на длинный зеленый двор, где прогуливались, разговаривая, еще десятки гостей – учеников Одиссея. Сервиторы сновали от одного к другому, но мало кто принимал у них угощение или напиток. Одиссей попросил, чтобы всякий, кто слушает его больше одного раза, не пользовался услугами сервиторов и войниксов. Поначалу это многих отпугнуло, и все же толпа последователей росла с каждым днем.

Ада посмотрела на голубое небо, увидела бледные орбитальные кольца и подумала о Хармане. Она так злилась, когда он заговорил о том, что женщины выбирают сперму через месяцы, года или десятилетия после соития. Это вообще не обсуждалось, кроме как между матерью и дочерью, и то лишь один раз. Да еще эта чушь про гены мотыльков, как будто женщины не выбирали отцов для разрешенного им ребенка с незапамятных времен. Этот разговор был таким… неприличным.

Однако по-настоящему Аду взбесили слова любовника, что он хочет быть отцом ее ребенка… и не просто чтобы его семя выбрали когда-нибудь в будущем, но быть рядом, называться отцом ребенка… Потому-то Ада отпустила его в безобидное путешествие с Даэманом и Сейви без единого доброго слова. И даже с враждебными словами и взглядами.

Ада прикоснулась к низу живота. Лазарет пока не известил ее через сервиторов, что пришло время забеременеть; впрочем, она и не просила внести ее в список. Она радовалась, что выбирать между… как их там назвал Харман? – спермопакетами? – придется еще не скоро. Однако она подумала о Хармане, о его умных любящих глазах, о нежных, но сильных прикосновениях, о старом, но страстном теле – и снова потрогала живот.

– Аман, – шепнула она, – сын Хармана и Ады.

И покачала головой. Даже для нее разглагольствования Одиссея не прошли даром. Вчера после заката, когда десятки учеников шли к факс-павильону или к палаткам (куда больше к палаткам, чем к факс-павильону), Ада не выдержала и напрямик спросила у Одиссея, долго ли тот намерен оставаться в Ардис-Холле.

Старый воин улыбнулся почти печально:

– Не слишком долго, моя дорогая.

– Неделю? – не сдавалась Ада. – Месяц? Год?

– Не так долго, – сказал Одиссей. – Лишь до тех пор, когда небеса упадут, Ада, и новые миры возникнут в твоем дворе.

В гневе на такую наглость, чувствуя сильнейшее желание сказать сервиторам, чтобы те выставили волосатого варвара, Ада ушла в спальню – последний уединенный уголок среди внезапно ставшего общественным Ардис-Холла, – и долго лежала без сна, сердясь на Хармана, тоскуя по Харману, тревожась о Хармане, вместо того чтобы отдать сервиторам какое-нибудь распоряжение насчет Одиссея.

Сейчас она повернулась, чтобы зайти в дом, когда вдруг уловила краем глаза какое-то движение, заставившее ее оглянуться. Сперва Ада подумала, что это просто кольца вращаются, как всегда, затем пригляделась. Чистую синеву неба прочертила тонкая линия, словно алмазом чиркнули по стеклу. Затем еще одна – ярче, шире. И снова. На этот раз Ада увидела хвост алого пламени. Тремя секундами позже над лужайкой прокатились три глухих раската. Гуляющие ученики остановились и задрали голову. Даже сервиторы и войниксы замерли, оставив свои дела.

С холма за домом неслись крики и визг. Люди на лугу указывали вверх.

Теперь десятки линий расчерчивали лазурь – пылающие линии пересекались, падая с запада на восток. За некоторыми тянулись цветные косматые полосы, другие раскатисто громыхали.

Небеса падали.