В логове Калибана было темно, тепло и сыро. Грот укрывался глубоко в астероиде, в заброшенной канализации, и гнилостные процессы разогрели его до состояния тропиков. На склизких камнях среди влаголюбивых растений сновали тритоноподобные твари. Калибан пробил корку льда, проплыл по подземной трубе, вынырнул в длинной тесной пещере, повесил сетку с пленниками на крюк, затем разодрал ее когтями и рассадил оглушенных, беспомощных людей на трех десятифутовых глыбах над булькающим прудом, а сам улегся на заросшей папоротниками замшелой трубе. Существо опустило обе ноги в грязную жижу и, положив подбородок на сцепленные пальцы, уставилось на Сейви, Хармана и Даэмана.

Когда чудовище их схватило, Даэман обмочился. Термоскин впитал жидкость и почти мгновенно самопросушился, не оставив следов, и все равно, несмотря на страх, Даэман краснел всякий раз, как об этом вспоминал.

В логове имелась атмосфера, и притяжение тут было сильнее, чем в самом городе. Калибан сорвал с людей осмотические маски – выбросил длинную руку с когтистыми пальцами так быстро, что никто из троих не успел увернуться. Глыбы возвышались над черным прудом, будто склизкие колонны. В густом воздухе висело зловоние. Калибан втягивал ноздрями эту вонь, словно амброзию, и время от времени ухмылялся, скаля желтые зубы, как будто издевался над пленниками. Рыбный запах в пещере частично шел от самого Калибана.

Калибаны в Средиземном бассейне когда-то напугали Даэмана, теперь он понимал, что они – лишь жалкие тени настоящего, исходного Калибана. Существо было не больше земных калибанов, но бесконечно гнуснее их в своей телесности. На первый взгляд оно казалось неуклюжим и неповоротливым, однако легко проплыло в разреженном холодном воздухе мертвого города, умело гребя перепончатыми руками и ногами. Сетку, в которой бились Сейви, Харман и Даэман, оно держало огромным ртом, крепко зажав в острых зубах.

– Что тебе от нас нужно? – спросила Сейви.

Они сидели на камнях над подземным озером, а Калибан их разглядывал. Даэман видел, что старуха вновь завладела пистолетом, упавшим в сетку вместе с ними. Она держала оружие в руке, но не целилась в чудовище. Стреляй! – мысленно внушал он. Убей эту тварь!

Калибан лежал близко над ними, так что их обдавало его смрадное дыхание. Он прошипел:

– Склонившись, бороду и волосы погладят; иль упадет к нему бутон, а в нем пчела, иль плод – хватай, бери и хрупай[47].

– Он помешан, – шепнул Харман по радиолинии.

Калибан улыбнулся:

– И говорит он о себе и о Другом, о том, кого маманя называла Богом, и, говоря о нем, он сердится – ха-ха, узнал бы Тот!

– Кто «Он»? – спросила Сейви. Голос ее был неожиданно спокойным для пленницы чудовища в зловонном гроте. – Ты говоришь о себе в третьем лице, Калибан?

– Он есть Он, – прошептало чудище, лежащее на замшелой трубе. – Если только Он не Сетебос!

При упоминании этого имени Калибан распластался ниже, растопырил ноги и прикрыл голову руками, словно ожидая удара сверху. Что-то мелкое и чешуйчатое пробежало по камням и с плеском упало в мутную жижу. Вокруг поднимался желтый пар.

– Кто такой Сетебос? – спросил Харман, пытаясь говорить так же спокойно, как Сейви. – Это твой господин? Отведешь нас к нему, чтобы он мог нас отпустить? Мы с ним поговорим.

Калибан поднял голову, принялся царапать когтями трубу и прокричал куда-то под своды грота:

– Все Сетебос, да Сетебос, все лишь о нем! Так думат – спит он в холоде Луны.

– Луны? – повторила Сейви. – Твой Сетебос живет на Луне?

– Так думат – сделал Он ее на пару с Солнцем, – проговорило чудовище. – А звезды – нет; у звезд иной исток. Он тучи, метеоры, ветры сделал, все такое, и этот остров, всяку на нем живность, море гадкое, что сушу обложило.

– О чем он говорит? – зашептал по связи Даэман, обращаясь к Сейви. – Он сумасшедший? Такое впечатление, что он говорит о каком-то боге.

– Думаю, он говорит о своем боге, – ответила Сейви. – Или о ком-то реальном, кого считает Богом.

– Кто создал такое чудовище? Уж не Бог точно, – прошептал Даэман.

При этих словах уродливые прозрачные уши чудовища заворочались и встали торчком.

– Так думат, Сикораксой урожден я, смертный червь. Так думат, что Просперо, слуга безмолвный Тихого, соделал Его слугой слуги. Так думат, Сетебос, что многорук, как каракатица, Он, в страх придя от собственных деяний, вверх взглянет – и поймет, что не достичь Того, владеющего счастьем и покоем; поэтому глядит Он вниз и из презренья игрушку-мир творит, реальности в насмешку; равнять их – что терновник с виноградом.

– Игрушку-мир, – повторила Сейви. – Ты об астероидном городе здесь, на э-кольце, Калибан?

Вместо ответа Калибан пополз вперед, словно готовая прыгнуть чешуйчатая кошка. Его желтые глаза были в каком-то ярде от их голов.

– Так думат, может, им знаком Просперо?

– Я знаю Ариэля, воплощение биосферы, – ответила Сейви. – Ариэль разрешил нам пройти через Атлантиду, чтобы попасть сюда. Нам можно здесь находиться. Спроси Ариэля.

Калибан захохотал и перекатился на спину; лишь когти да перепончатые ноги помешали ему свалиться с трубы в зловонную жижу.

– Так думат, сам Он, как Просперо, поймал для Ариэля – журавля с огромным клювом, велел ходить за рыбой, в клюве приносить; еще поймал он неуклюжего морского зверя, хромого, ослепил его, ему разрезал на пальцах перепонки, обратил в раба, в пещере поселил, назвавши Калибаном.

– Что он несет? – спросил Даэман по коммуникационной линии. – Эта тварь ненормальная. Застрели ее, Сейви. Умоляю.

– Кажется, я… возможно… понимаю, – зашептал Харман. – Он – Калибан. И он действительно говорит о себе в третьем лице, Сейви. Твой Просперо каким-то образом поработил его с помощью биосферной личности Ариэля.

– И Калибан поймал какое-то морское животное, возможно ящерку вроде тех, что здесь в пруду, и назвал ее Калибаном, – сказала Сейви. Голос ее звучал отстраненно, почти беззаботно, словно желтоглазая тварь ее загипнотизировала. – А он играет в своего господина, Просперо.

Калибан рассмеялся и почесал бок. Даэман видел над его ребрами, почти под мышками, жабры, которые открывались и закрывались, словно гнусные серые рты.

– Взглянул недавно Он, над книгами увидел небрежного и гордого Просперо, острова владыку, – прошипел Калибан. – Сшил книгу из широких листьев, формой как стрела, ошкурил палку и назвал волшебной; для мантии волшебника взял оцелота шкуру.

– Оцелота? – повторил Харман.

– Стреляй, Сейви, – шептал Даэман. – Стреляй, пока он нас не убил!

– Скажи, Калибан, – успокаивающим тоном начала Сейви, – что случилось со здешними постлюдьми?

Калибан захныкал, из носа у него полились сопли.

– Сетебос, – прошептал он, снова глядя вверх, как будто его могли подслушать. – Сетебос велел мне замест одной ноги дать сразу три им, а то вторую оторвать и гладким как яйцо их сделать. И что за удовольствие, учтите, постлюдишек по одному выслеживать и жрать, их мясо жижей запивать, и оживает мозг и с глиной в брак вступает. Так Он. Так Он!

– О Господи, – выдохнула Сейви. Она откинулась назад, как будто собралась прыгнуть в мерзкую жижу.

– Что? – прошептал Даэман по связи. – В чем дело?

– Калибан действительно убил постлюдей, – прошептала старуха. Здесь, в канализационном свете, она выглядела старее обычного. – По приказу Сетебоса. Или Просперо. Кажется, Калибан почитает обоих как богов. Возможно, нет никакого Сетебоса, только его почитание Просперо.

Калибан перестал хлюпать носом и просветлел, его огромный рот растянулся в ухмылке.

– Так думат: ни добра, ни зла не видно в Нем, не добр и не жесток: он просто Сила, Вождь.

– Кто? – спросила Сейви. – Сетебос или Просперо? Кому ты служишь, Калибан?

– Скажи, что Он ужасен, – прорычал Калибан, вскакивая на задние ноги. – Зри примеры гнева! Надежды полугода ураган один разрушит. Меня Он презирает, это чую точно.

– Кто тебя презирает? – спросил Харман.

Даэман думал, что безумие – разговаривать с этой безумной тварью.

– Давай же, – заклинал он Сейви. – Убей его!

Сейви приподняла пистолет, но по-прежнему не целилась.

– Так думат, постлюдишки червоточин наделали, а Сетебос червей развел, – изрек Калибан. – Просперо превратил червей в богов, а Сетебос из камня высек лик Просперо, его же прочно воздвигают зеки. Мамаша говорила так: один лишь Тихий творит, а Сетебос способен только переделать. Кто слабых сделал, тот Ему дал право слабых мучить; захотел бы он иного, да разве не сумел бы сделать глаз из рога, чтоб не царапали шипы, иль череп прочный им сделать, иль суставы укрепить, как гоблина доспехи? Тяжелы его забавы! Теперь Он – лишь один, он и решает всё.

– Кто этот один? – спросила Сейви.

Калибан сморщился, как будто сейчас снова расплачется.

– Слепая тварь Того, кто рыбу принесет под нос, возлюбит. А также любит Сетебос трудиться, напрячь ладони, показать свое уменье.

– Калибан, – проговорила Сейви раздельно и мягко, словно обращаясь к ребенку. – Мы устали и хотим домой. Ты можешь нам помочь?

Взгляд Калибана как будто сосредоточился на чем-то, кроме ненависти к другим и к себе.

– Да, леди, Калибану путь известен, и вам добра желает Он. Однако и Ему и вам Его обычай ведом, и Его не обхитрить, уж это точно.

– Скажи, как… – начала Сейви.

– Сам Он так и поступает! – сказал Калибан, все более возбуждаясь, затем сел на корточки, свесил длинные руки и принялся шипастыми костяшками пальцев сдирать с трубы мох. – Забаву эку вымыслил – придумай иль умри! Его развлечь, остаться здесь? Что делает Просперо? Эх, если б Он сказал, что делать! Не захочет!

– Калибан, если бы ты помог нам вернуться, мы бы… – Старуха еще немного приподняла пистолет.

– Все умереть должны! – заорал Калибан, напружинивая ноги и почесывая костяшки пальцев. – Так думат, Одиссея-хитреца Просперо вызвал, только Сетебос услал героя в дальний путь. Просперо, что ни ночь, к Юпитеру взывает, на Марс отправил полых человечков, но Сетебос с богами ложными в союзе. Забаву эку вымыслил – придумай иль умри!

Калибан прыгнул на конец трубы, обхватил ее ногами, кувыркнулся вниз головой и выловил из жижи ящерицу-альбиноса с выколотыми глазами.

– Сейви, – глухо произнес Харман.

– Никто не должен помереть, – кричал Калибан, плача и скрежеща зубами. – Здесь всяка тварь или летает, иль ныряет, по деревьям лазит; Он их щадит – за что? Он больше всего рад, когда… когда… ага, они не повторяют трюка!

– Стреляй, Сейви, – сказал Даэман вслух, не по связи, а четко и громко, и его слова эхом отдались в пещере.

Старуха прикусила губу, однако подняла оружие.

– И се! – крикнул Калибан. – Лежит он, славит Сетебоса! Губу зубами закусил!

Он отпустил слепую ящерку. Она упала в пруд, но в падении ударилась о камень, на котором сидела Сейви.

– Зри примеры гнева! – взревел Калибан и прыгнул.

Сейви выстрелила, и несколько сотен зазубренных флешетт ударили Калибана в грудь, разрывая плоть, как бумагу. Калибан снова взвыл, приземлился на камень Сейви, ухватил старуху невозможно длинными руками и движением могучих челюстей почти прокусил ей шею. Сейви умерла, не успев даже вскрикнуть, ее тело в лапах чудовища обмякло, пистолет выпал из безжизненных пальцев в темную болотную жижу.

Сам истекая кровью, Калибан поднял окровавленную морду к стене грота и снова завыл. Затем, унося под мышкой мертвую Сейви, он нырнул в булькающую воду и пропал.