Мне стыдно, что я не могу вернуться за роботом прямо сейчас, но тут просто дым коромыслом.

Стражники проводят меня к Ахиллесу. Тот снаряжается на бой в окружении унаследованных от Агамемнона военачальников. Одиссей, Диомед, старый Нестор, Большой и Малый Аяксы – всегдашняя команда, не хватает лишь Атридов, Агамемнона и Менелая. Неужто и впрямь, как кричал Арес на Олимпе, Ахиллес убил царя Агамемнона, отняв у его жены Клитемнестры возможность жестоко отомстить, а у сотен будущих драматургов – сюжет? Неужто судьба Кассандры в одночасье переменилась?

– Кто ты такой, клянусь Аидом? – рявкает мужеубийца, быстроногий Ахиллес, когда меня вводят во внутреннюю часть лагеря.

И снова я вспоминаю, что они смотрят на Томаса Хокенберри – сутулого, грязного, заросшего щетиной, без плаща, меча и левитационной сбруи – жалкого пешего воина в тусклом бронзовом доспехе.

– Я тот, кого твоя мать, богиня Фетида, обещала прислать, чтобы проводить тебя к Гектору, а затем на битву с богами, убившими Патрокла.

Различные герои и военачальниками при моих словах пятятся на шаг. Судя по всему, Ахиллес поведал им только о смерти друга, но не предупредил о своих планах объявить войну Олимпу.

Ахиллес поспешно отводит меня в сторонку, подальше от усталых бойцов.

– Как мне узнать, что ты и впрямь тот, о ком говорила моя мать, богиня Фетида? – вопрошает юный полубог. Сегодня Ахиллес выглядит старше, чем вчера, как будто за одну ночь на его идеальном лице пролегли резкие морщины.

– Я докажу это тем, что доставлю тебя туда, куда нам надо попасть.

– На Олимп? – Взгляд его отчасти безумен.

– Со временем, – мягко говорю я. – Однако, как сказала твоя мать, прежде тебе нужно заключить мир с Гектором.

Ахиллес кривится и сплевывает на песок:

– Нынче мир не для меня. Я желаю войны. Войны и крови богов.

– Чтобы сразиться с богами, – говорю я, – тебе надо прекратить бессмысленную войну с героями Трои.

Ахиллес поворачивается и указывает на дальнюю сторону рва. Там, где вчера стояли троянцы, сегодня движутся ахейские войска.

– Да мы их побеждаем! – кричит Ахиллес. – Зачем мне мириться с Гектором, если я могу через час выпустить ему кишки моим копьем?

Я пожимаю плечами:

– Поступай как знаешь, сын Пелея. Меня прислали, чтобы помочь тебе отомстить за Патрокла и забрать его тело для погребения. Коли ты этого не желаешь, я ухожу.

Я поворачиваюсь к нему спиной и иду прочь.

Ахиллес мигом настигает меня, валит на песок и выхватывает кинжал так быстро, что я не успел бы выстрелить из тазера, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Возможно, и впрямь зависела, поскольку острое точно бритва лезвие касается моей шеи.

– Ты смеешь оскорблять меня?

Я отвечаю как можно осторожнее, чтобы лезвие не порезало мне горло:

– Я никого не оскорбляю, Ахиллес. Я пришел, чтобы помочь тебе отомстить за Патрокла. Хочешь похоронить его с честью – делай, что я скажу.

Ахиллес мгновение смотрит на меня, затем встает, убирает кинжал в ножны и помогает мне подняться. Одиссей и прочие молча наблюдают за нами с расстояния тридцать футов, явно сгорая от любопытства.

– Как тебя зовут? – вопрошает Ахиллес.

– Хокенберри.

Я отряхиваю зад и потираю шею, где ее касался клинок. Затем, спохватившись, прибавляю:

– Сын Дуэйна.

– Чудное имя, – бормочет мужеубийца. – Хотя какое время – такие имена. Добро пожаловать, Хокенберри, сын Дуэйна.

Он протягивает руку и стискивает мне запястье так, что пережимает кровообращение. Я пытаюсь ответить таким же крепким пожатием. Ахиллес поворачивается к соратникам.

– Я снаряжаюсь на бой, сын Дуэйна. Когда я закончу, то буду готов последовать за тобой даже в Аид.

– Начнем с Илиона, – говорю я.

– Идем, я представлю тебя моим товарищам и военачальникам, ибо Агамемнон побежден.

Он ведет меня к Одиссею и другим.

Я не могу удержаться и не спросить:

– Агамемнон убит? И Менелай?

Ахиллес мрачно качает головой:

– Нет. Я не убил Атридов, хотя одолел обоих в поединке, одного за другим. Оба сильно помяты и окровавлены, но ранены не так уж тяжело. Сейчас с ними целитель Асклепий, и хотя оба поклялись мне в верности в обмен на свою жизнь, я никогда не стану им доверять.

Ахиллес представляет меня Одиссею и другим героям, за которыми я наблюдал больше девяти лет. Каждый приветственно сжимает мне запястье, и к концу знакомства с одними только вождями пальцы у меня немеют.

– Богоравный Ахиллес, – говорит Одиссей, – нынче утром ты стал нашим царем. Мы поклялись тебе в верности и пообещали идти за тобой хоть на сам Олимп, дабы забрать тело нашего товарища Патрокла после вероломного деяния Афины, как ни малоправдоподобно звучит эта история. Однако я должен сказать, что твои воины и вожди голодны. Ахейцам нужно есть. Они все утро сражались с троянцами после почти бессонной ночи и отогнали неприятеля от наших черных кораблей, от нашего вала и наших рвов. Теперь они устали и голодны. Вели Талфибию зажарить вепря для предводителей, а ты и твои люди тем временем успеете поесть и…

Ахиллес круто поворачивается к сыну Лаэрта:

– Поесть?! В своем ли ты уме, Одиссей? Все, чего я алчу, – это сеча, кровь, стоны умирающих людей и убиваемых богов!

Одиссей чуть склоняет голову:

– О Ахиллес, сын Пелея, величайший среди ахейцев! Ты и сильнее меня, и много лучше разишь копьем, однако я, родившийся раньше и больше изведавший, возможно, превосхожу тебя мудростью. Так внемли моим словам, о новый царь и владыка. Не отправляй своих верных ахейцев, аргивян и данайцев на голодное брюхо воевать от рассвета до заката, а особенно против Олимпа.

Ахиллес медлит с ответом. Одиссей, пользуясь его молчанием, приводит следующий довод:

– Ахиллес, хочешь ли ты, чтобы твои герои, готовые все до единого сложить голову, дабы отомстить за Патрокла, умерли не в бою с бессмертными богами, а от голода?

Ахиллес кладет сильную руку на плечо Одиссея, и я не впервые отмечаю, насколько мужеубийца выше малорослого тактика.

– Одиссей, мудрый советник, – говорит Ахиллес. – Пусть вестник Агамемнона Талфибий зарежет самого большого вепря и насадит его на вертел, а вы тем временем разложите самый жаркий костер. Режьте волов и ешьте до отвала. Я прикажу моим верным мирмидонцам позаботиться о достойном пире. Однако не совершайте сегодня приношений богам! Не бросайте в огонь жертвенные куски. Сегодня боги отведают наших мечей и копий!

Он оглядывает предводителей и возвышает голос, чтобы слышали все:

– Насыщайтесь, друзья мои. Почтенный Нестор! Пусть твои сыновья Антилох и Фразимед, а также сын Филея Мегес, Мерион, Фоас, сын Крейона Ликомед и еще Меланипп донесут весть о пире на передний край битвы, дабы никто из ахейцев не ушел сражаться, не подкрепив силы пищей и вином! Я же облачусь для брани и отправлюсь с Хокенберри, сыном Дуэйна, дабы подготовиться к войне с богами.

Ахиллес поворачивается и уходит в шатер, сделав мне знак следовать за собой.

Смотреть, как Ахиллес облачается для боя, – все равно что наблюдать, как моя жена Сьюзен наряжается на вечеринку, на которую мы опаздываем. Ускорить процесс невозможно, остается лишь смириться и ждать.

Однако я то и дело гляжу на хронометр и думаю о маленьком роботе – Манмуте – убили его боги или нет? Впрочем, он велел встретиться с ним у озера через час, и у меня в запасе еще минут тридцать.

Но как мне вернуться на Олимп без Аидова Шлема? Я отдал капюшон под влиянием порыва и могу поплатиться за это в любой момент, если боги заметят меня здесь. Однако я напоминаю себе, что Афродита увидит меня в любом случае, как только я появлюсь на Олимпе, в Шлеме или без Шлема, а значит, мне нужно быстро квитироваться туда, забрать Манмута и квитироваться обратно. Сейчас гораздо важнее то, что происходит здесь и в Илионе.

Здесь происходит вот что: Ахиллес одевается.

Я замечаю, что Ахиллес скрежещет зубами, одеваясь для битвы, – вернее, в то время, как рабы, слуги и помощники помогают ему одеться для битвы. Ни один средневековый рыцарь не обходился со своими доспехами и оружием так церемонно, как Ахиллес, сын Пелея, в этот день.

Первым делом Ахиллес надевает искусно изогнутые поножи – наголенники, которые напоминают мне дни, когда я был кетчером в Малой лиге. Только эти поножи не пластмассовые, а бронзовые с серебряными застежками.

Затем Ахиллес пристегивает к могучей груди броню и вешает на плечо длинный меч. Меч тоже бронзовый, отполирован до зеркального блеска и наточен, как бритва, а рукоять усажена серебряными гвоздями. Я мог бы поднять этот меч, если бы сел на корточки и взялся двумя руками. Хотя не уверен…

Затем он берет свой огромный круглый щит, составленный из двух слоев бронзы и слоя олова (редкий металл в эти дни), разделенных золотой прокладкой. Гомер отвел этому щиту целую песнь «Илиады». Кроме того, ему посвящено множество отдельных стихотворений, в том числе мое любимое, то, что написано Робертом Грейвсом. И, удивительное дело, в реальности он ничуть не разочаровывает. Достаточно сказать, что его узор включает концентрические круги, в которых воплотились античные представления о мире. По внешнему краю изображена река Океан, далее следуют поразительные сцены из жизни мирного града и града, охваченного войной, а в середине помещены Земля, море, солнце, луна и звезды. Даже в полумраке шатра щит сияет, словно зеркало гелиографа.

Наконец Ахиллес водружает на голову тяжелый шлем, надвинув его на брови. По легенде, сам бог огня Гефест изукрасил золотой гребень конской гривой (на этой войне шлемы с высокими гребнями носят не только троянцы, но и Ахиллес), и это правда, что высокий золотой плюмаж как будто пылает огнем.

Теперь остается взять копье. Ахиллес проверяет, прочно ли подлажена броня, словно защитник НФЛ, пробующий, хорошо ли пристегнуты подплечники. Мужеубийца крутится на пятках, убеждаясь, что поножи и кираса прилегают плотно, но не так плотно, чтобы он не мог уворачиваться и наносить удары. Затем пробегает несколько шагов, дабы удостовериться, что все, начиная с высоко зашнурованных сандалий и заканчивая шлемом, крепко сидит на местах. И наконец, Ахиллес одним движением поднимает щит и выхватывает меч так ловко, будто проделывал такое с рождения.

Он убирает меч в ножны и говорит:

– Я готов, Хокенберри.

Ахейские военачальники сопровождают нас с Ахиллесом на берег, где я оставил Орфу. Стражи не смеют приблизиться к крабовому панцирю, который по-прежнему парит в моей левитационной сбруе. Это зрелище собрало довольно заметную толпу воинов. Я решаю, что сейчас самое время устроить небольшое цирковое представление для Одиссея, Диомеда и прочих аргивских вождей и тем завоевать их уважение. К тому же я понимаю, что они не ослеплены яростью, как Ахиллес, и вряд ли рвутся идти на битву с бессмертными богами, которым служат и поклоняются сколько себя помнят. Теоретически все, что укрепит власть Ахиллеса над войском, будет на пользу нам обоим.

– Возьми меня за локоть, – шепчу я.

Ахиллес повинуется, я свободной рукой поворачиваю медальон, и мы исчезаем.

Елена назначила нам встречу рядом с детской в доме Гектора. Я там уже бывал, так что мне не сложно визуализировать нужное место. Мы квитируемся в пустую комнату. До времени, когда сменится стража на стенах Илиона, еще минут пять. В комнате есть окно, и мы оба видим, что находимся в центре Илиона. С улицы доносится шум – громыхают запряженные волами повозки, цокают конские копыта, щелкают бичи, рыночные торговцы зазывают покупателей и сотни пеших ног шаркают по булыжной мостовой.

Ахиллес ничуть не удивлен квантовой телепортацией. Я вспоминаю, что его жизнь была полна божественной магии. Как-никак его воспитывал кентавр. Сейчас, сознавая, что он в самом сердце вражеского города, герой лишь кладет ладонь на рукоять меча и смотрит на меня, словно спрашивая: «Что дальше?»

Ответ на его вопрос: душераздирающий мужской крик из детской. Я узнаю голос Гектора, хотя никогда не слышал, чтобы он так стенал. Женщины тоже плачут и причитают. Гектор кричит снова, словно от нестерпимой боли.

Мне совсем не хочется входить в детскую, но Ахиллес сам устремляется вперед, крепко сжимая рукоять полуобнаженного клинка. Я иду следом.

Все мои троянки здесь – Елена, Гекуба, Лаодика, Феано и Андромаха, но они даже не поворачивают голову, когда входим мы с Ахиллесом. Гектор тоже здесь, в запыленном и окровавленном боевом облачении, но он и не смотрит на своего главного врага, когда Ахиллес останавливается и глядит туда, куда направлены исполненные ужаса взгляды.

Резная колыбель опрокинута и забрызгана кровью. Кровь на полу и на сетке от мошкары. Маленький Скамандрий, ласково прозванный Астианактом, лежит на полу – изрубленный на куски. Головы нет. Ручки и ножки отрезаны. Одна пухлая ладошка на месте, другая отсечена от кисти. Царские пеленки с искусно вышитым фамильным гербом Гектора пропитались кровью. Рядом лежит тело кормилицы, которую я видел на укреплениях, а потом мирно спящей всего ночь назад. Такое ощущение, будто ее изодрала исполинская рысь. Ее мертвые руки протянуты к опрокинутой колыбели, словно она пыталась защитить младенца.

Служанки вопят и рыдают в дальнем углу, но Андромаха говорит. Голос у нее потрясенный, но почти пугающе спокойный.

– Мой муж и повелитель, это совершили богини Афродита и Афина.

Лицо Гектора под шлемом – жуткая маска ужаса и горя. Рот открыт, с отвисшей губы капает слюна.

– Афина? Афродита? Как такое возможно?

– Примерно час назад я подошла к дверям и услыхала их разговор с кормилицей, – говорит Андромаха. – Афина Паллада сама сказала мне, что Зевс повелел принести в жертву нашего любезного Скамандрия. «Годовалый телец для жертвенного приношения» – были слова богини. Я пыталась возражать, плакала, молила, но богиня Афродита велела мне молчать, сказав, что воля Зевса должна быть исполнена. Афродита сказала: боги недовольны тем, как идет война, и тем, что ты не сжег прошлой ночью черные корабли. И что они заберут эту жертву как предостережение. – Андромаха указывает на изрубленного ребенка. – Я послала самых быстроногих слуг за тобою на поле боя и собрала этих женщин, чтобы они были со мной, о муж, до твоего возвращения. Пока ты не пришел, мы больше не входили в эти двери.

Гектор обращает к нам безумное лицо, но смотрит как будто сквозь безгласного Ахиллеса. Думаю, сейчас он не заметил бы и кобру у своих ног. Он ослеп от горя. Он видит только тело Скамандрия – обезглавленное, окровавленное, со сжатым кулачком.

– Андромаха, жена, любимая, – сдавленно произносит Гектор, – почему ты не лежишь на полу рядом с нянькой, почему не погибла, как она, пытаясь защитить наше дитя от гнева бессмертных?

Андромаха опускает лицо и беззвучно рыдает:

– Афина удержала меня на пороге незримой стеной, в то время как ее божественная сила совершила это.

Слезы капают на ее платье. Теперь я вижу, что ее одежда окровавлена, как если бы она стояла на коленях, прижимая к себе останки зарубленного младенца. И хотя это совершенно другая история, я вспоминаю, как смотрел телевизор и видел Джекки Кеннеди далеким ноябрьским днем, когда был еще подростком.

Гектор не обнимает жену. Служанки воют еще громче, но Гектор мгновение молчит, затем поднимает мускулистую, покрытую шрамами руку, сжимает кулак и кричит, обращаясь к потолку:

– Я бросаю вам вызов, боги! Афина, Афродита, Зевс и каждый, кого я почитал больше жизни, отныне вы мои враги! – Он потрясает кулаком.

– Гектор, – говорит Ахиллес.

Все поворачиваются к нам. Служанки вопят от ужаса. Елена зажимает рот ладонью, превосходно изображая испуг. Гекуба вскрикивает.

Гектор обнажает клинок и скалится с яростью, похожей на облегчение. Наконец-то есть на кого излить свой гнев. Есть кого убить.

Ахиллес вскидывает пустые ладони:

– Гектор, мой собрат по боли. Я пришел разделить твою скорбь и готов сражаться рядом с тобой.

Так и не успев кинуться на врага, троянский герой застывает. Его лицо превращается в маску недоумения.

– Прошлой ночью, – говорит Ахиллес, не опуская мозолистых ладоней, – Афина Паллада пришла в мой шатер посреди мирмидонского лагеря и убила моего любимейшего друга. Патрокл пал от ее руки, а его тело брошено на Олимпе на растерзание хищникам.

– Ты сам это видел? – спрашивает Гектор, все еще сжимая меч.

– Я говорил с ней и видел все своими глазами, – отвечает Ахиллес. – Это была богиня. Она убила Патрокла, как и твоего сына, и по той же причине. Она сама мне это сказала.

Гектор переводит взгляд на меч в своей руке, будто и оружие, и рука его предали.

Ахиллес делает шаг вперед. Женщины расступаются перед ним. Ахейский мужеубийца протягивает правую руку, почти касаясь острия Гекторова меча.

– Благородный Гектор, враг, кровный брат, – тихо говорит Ахиллес, – пойдешь ли ты со мною на эту новую битву, дабы отмстить за наши утраты?

Гектор роняет меч, так что бронза звенит о мраморный пол, а рукоять оказывается в луже младенческой крови. Говорить троянец не может. Он делает шаг вперед, как если бы шел в атаку, стискивает запястье Ахиллеса (будь это моя рука, он бы ее оторвал, так сильна его хватка) и не выпускает, словно боится упасть.

Все это время, признаюсь, я тайком косился на Андромаху. Она по-прежнему тихо плачет, хотя лица других женщин намного сильнее выражают горе и потрясение.

Ты это сделала? – думаю я. Ты поступила так с собственным ребенком, лишь бы повернуть войну по-своему?

Думая это и с отвращением пятясь от Андромахи, я тем не менее понимаю, что другого выхода не было. Не было. Затем я вновь вижу растерзанные останки Астианакта, Владыки города, и я отступаю еще на шаг. Никогда, ни за тысячу, ни за десять тысяч лет, мне не понять этих людей.

И тут на пустую половину комнаты квитируется настоящая богиня Афина в сопровождении моей Музы и Аполлона.

– Что здесь происходит? – вопрошает Афина Паллада, гордо выпрямившись во все свои восемь футов и презрительно глядя на смертных.

– Вот он! – кричит Муза и тычет в меня пальцем.

Аполлон натягивает серебряный лук.