Первая моя мысль при появлении Фетиды, Афродиты и моей Музы – квитироваться с Олимпа, однако я помню, что Афродита может увидеть и отследить возмущение в квантовом континууме. Поспешное квантовое бегство привлечет ее внимание. А кроме того, у меня здесь кое-какие дела.

Бочком, так, чтобы между мной и вошедшими были боги и богини, я проскальзываю за широкую колонну и дальше из Чертога. Арес по-прежнему бушует, требуя отчета о том, что произошло на поле боя в его отсутствие, затем Афродита говорит:

– Отец и владыка Зевс! Еще не оправившись от жестоких ран, я по своей воле покинула целебный бак, ибо мне сообщили, что смертный украл квит-медальон и Шлем Смерти, изготовленный самим Аидом и дающий невидимость. Я боюсь, что этот смертный творит ужасное зло прямо сейчас.

Толпа олимпийцев разражается недоуменно-возмущенным гулом.

Если у меня и было преимущество, больше его нет. По-прежнему скрываемый полем Шлема, я бегу по длинному коридору, сворачиваю влево, потом вправо. У меня нет четкого плана – просто надежда случайно наткнуться на Геру. На следующей развилке я торможу и слышу, как в Великом чертоге позади нарастает гул. Я закрываю глаза и молюсь – и не здешним свинским богам. Последний раз я молился, когда мне было девять и мама умирала от рака.

Я открываю глаза и вижу, что Гера пересекает левый коридор в сотне ярдов впереди от меня.

Мои сандалии шлепают, и звук эхом отдается в длинных мраморных переходах. Высокие золотые треножники озаряют пламенем стены и потолок. Я даже не пытаюсь двигаться бесшумно, главное – догнать Геру. Возбужденные голоса в Чертоге становятся все громче. Интересно, сумеет ли Афродита скрыть, что это она снарядила меня, с тем чтобы я шпионил для нее, а затем убил Афину. Тут я вспоминаю, что богиня любви – непревзойденная лгунья. Меня убьют раньше, чем я успею рассказать правду. Афродита станет героиней, предупредившей богов о моем предательстве.

Гера внезапно останавливается и смотрит через плечо. Я уже и так остановился, а теперь встаю на цыпочки, стараясь не выдать свое положение. Жена Зевса хмурит брови, озирается по сторонам и проводит ладонью по металлической двери двадцать футов высотой. Железо гудит, щелкают внутренние замки, и створка поворачивается внутрь. Я еле успеваю проскочить до того, как Гера жестом велит двери закрыться. Шлепанье моих сандалий заглушает несущийся из Чертога рев. Гера достает из складок хитона гладкое серое оружие, что-то вроде раковины с черными отверстиями.

В комнате только маленький робот и крабовый панцирь. Робот пятится от Геры, очевидно понимая, что будет дальше, и кладет неожиданно человеческую руку на помятый корпус. Тут я впервые понимаю, что второй предмет, наверное, тоже робот. Откуда бы ни были эти машины, они точно не с Олимпа.

– Меня зовут Гера, – говорит богиня. – И я пришла избавить вас, наиглупейших моравеков, от вашего жалкого существования. Всегда недолюбливала вашу расу.

До того как она заговорила, я стоял в нерешительности. Все-таки это Гера, жена и родная сестра Зевса, царица богов, самая могущественная из богинь, не считая разве что Афины. Не знаю, может, дело в ее словах о расе. Я родился в середине двадцатого века, жил до двадцать первого и слышал такое раньше. Слишком часто.

Так или иначе, я поднимаю тазер и стреляю в надменную стерву.

Я не был уверен, что пятьдесят тысяч вольт подействуют на богиню. Гера дергается, в падении активирует овоид и разносит силовым лучом светящуюся панель на потолке. Комната погружается в кромешную тьму.

Я втягиваю тазерные электроды и заново включаю кнопку. Черт, ни зги не видно. Я делаю шаг вперед и чуть не спотыкаюсь о Геру. Она вроде бы без сознания, однако по-прежнему дергается. Внезапно мрак прорезают два ярких луча. Я сдергиваю капюшон Аидова Шлема и вижу себя в двух конусах света.

– Не свети в глаза, – говорю я маленькому роботу.

Лучи перемещаются. Насколько я вижу, они бьют из его груди.

– Ты человек? – спрашивает робот.

До меня не сразу доходит, что он говорит по-английски.

– Да, – отвечаю я, удивляясь родной речи в собственных устах. – А ты кто?

– Мы оба – моравеки.

Маленькое существо подходит ближе и направляет лучи на Геру. Ее веки уже подрагивают. Я подбираю с пола серое оружие и кладу в карман.

– Я – Манмут, – говорит робот.

Его темная металлическая голова не достает мне даже до груди. На лице вместо глаз – темные полосы, однако у меня такое чувство, что робот внимательно на меня смотрит.

– Мой друг – Орфу с Ио, – прибавляет он. Голос у него тихий, смутно мужской и ничуть не металлический и не механический. Машина… существо… указывает на потресканный корпус, занимающий примерно пятнадцать футов пространства комнаты.

– А Орфу… он… живой?

– Да, но сейчас у него нет ни глаз, ни манипуляторов, – говорит маленький робот. – Однако я передаю Орфу все, что слышу, по радио, и сейчас он говорит, что рад знакомству. Он говорит, будь у него глаза, ты был бы первым человеком, которого он видит.

– Орфу с Ио, – повторяю я. – Ио – это вроде бы одна из лун Сатурна?

– Вообще-то, Юпитера, – говорит машина Манмут.

– Что ж, приятно познакомиться, но сперва надо отсюда выбраться, а говорить потом. Эта корова уже приходит в себя. Через минуту-две кто-нибудь придет ее искать. Боги сейчас довольно злы.

– Корова, – повторяет робот, глядя на Геру сверху вниз. – Смешно. – Он переводит лучи на дверь. – Вот только хлев заперт. Есть ли у тебя средство отпереть или сорвать дверь с петель?

– Нет. Но чтобы отсюда выбраться, нам не надо проходить в дверь. Давай руку… лапу… в общем, что там у тебя.

Робот медлит с ответом.

– Правильно ли я понял, что ты собираешься квант-телепортировать нас отсюда? – спрашивает он наконец.

– Ты знаешь про квант-телепортацию?

Маленькая фигурка направляет лучи света на неподвижный металлический корпус выше моей головы:

– Ты сумеешь забрать нас обоих?

Теперь моя очередь задуматься.

– Трудно сказать. Вряд ли. Такую большую массу…

Гера дергается и стонет у наших ног – точнее сказать, у моих ног и ногоподобных опор Манмута.

– Давай руку, – повторяю я. – Сперва квитирую в безопасность тебя, потом вернусь за твоим другом.

Маленький робот отступает еще на шаг.

– До того как покинуть это место, я должен быть уверен, что Орфу можно спасти.

В коридоре грохочут голоса. Меня уже ищут? Очень возможно. Рассказала ли Афродита, что она может видеть сквозь технологию Аидова Шлема, ибо боги просто прочесывают все в поисках человека-невидимки? Гера стонет и поворачивается на бок. Веки у нее по-прежнему подрагивают, но она приходит в себя.

– Черт! – Я срываю капюшон и снимаю левитационную сбрую. – Посвети, пожалуйста.

Говорят ли роботу «пожалуйста»? Правда, Манмут назвал себя не роботом, а моравеком. Что бы это ни значило.

Пояс левитационной портупеи не смыкается на крабовом панцире, но я соединяю все три ремня, цепляя пряжки за трещины. Бедняга Орфу смахивает на мишень, по которой террористы, упражняясь в стрельбе, палили годами: на его металлическом с виду корпусе есть кратеры внутри кратеров.

– Ладно, давай проверим, работает ли, – говорю я и включаю сбрую.

Тонны железа трясутся, громыхают, затем все же отрываются от пола и зависают в нескольких дюймах от мрамора.

– Посмотрим, потянет ли медальон такой груз, – говорю я, не заботясь, поймет ли меня Манмут. Протягиваю ему тазер. – Если корова шевельнется или кто-нибудь сунется до моего возвращения, целься и жми вот здесь. Это остановит одного из них.

– Вообще-то, – говорит Манмут, – мне надо забрать два предмета, которые у нас украли, и мне больше помог бы твой прибор невидимости. Нельзя ли его одолжить?

– Черт, – говорю я.

Голоса рокочут прямо за дверью. Я ослабляю броню, снимаю кожаный капюшон и бросаю его роботу. Интересно, рассчитана эта штука на механизмы? Предупредить, что Афродита увидит его даже в Шлеме? А, некогда.

– Как я тебя отыщу, когда вернусь?

– Подойди к ближнему берегу Кальдерного озера в течение часа, – отвечает робот. – Я тебя найду.

Дверь открывается. Маленький робот исчезает.

В случае Найтенгельзера и Патрокла я просто хватал их, чтобы включить в квантово-телепортационное поле, хотя бесчувственного Патрокла я еще и обнимал рукой. Теперь я прислоняюсь к панцирю Орфу, забрасываю на него руку так далеко, как могу дотянуться, визуализирую место назначения и кручу диск.

Яркий солнечный свет и песок под ногами. Орфу телепортировался вместе со мной и теперь парит в десяти дюймах над пляжем, что хорошо, поскольку под ним камни. Не думаю, что можно квитироваться в твердый объект, но рад, что мы не провели этот эксперимент именно сегодня.

Мы в лагере Агамемнона, но в этот поздний утренний час здесь почти никого нет. Хотя в небе несутся грозовые облака, солнце, пробиваясь сквозь них, озаряет берег, яркие шатры, длинные черные корабли и ахейских стражей, которые в испуге отскакивают при нашем неожиданном появлении. В сотнях ярдов от лагеря слышен гул сражения, и я понимаю, что греки бьются с троянцами по другую сторону заградительных рвов. Возможно, Ахиллес ведет контратаку.

– Панцирь священен для богов! – кричу я стражникам, которые пригнулись и выставили вперед пики. – Всякий, кто его коснется, умрет на месте. Где Ахиллес? Вы его видели?

– А кто спрашивает? – вопрошает самый высокий и волосатый из стражников, поднимая копье.

Я смутно его помню: это Гуней, предводитель эниенцев и перебов из Додоны. Почему он стоит на страже в лагере Агамемнона, я не знаю, и выяснять сейчас нет времени.

Я укладываю Гунея выстрелом из тазера и смотрю на кривоногого коротышку-сержанта:

– Ты отведешь меня к Ахиллесу?

Он упирает копье в песок, встает на одно колено и склоняет голову. Прочие хоть и не сразу, но следуют его примеру.

Я спрашиваю, где Ахиллес.

– Все утро боговидный Ахиллес расхаживал по берегу, будил спящих ахейцев и собирал вождей, – говорит сержант. – Потом он бросил вызов Атридам и победил обоих. Сейчас он с главными военачальниками обсуждает план войны. По слухам, войны с самим Олимпом.

– Веди меня к нему, – говорю я.

Идя вслед за провожатым, я оборачиваюсь на панцирь Орфу с Ио; он по-прежнему парит над песком, оставшиеся стражники держатся на почтительном расстоянии от него. Меня разбирает смех.

Сержант смотрит на меня, но я ничего ему не объясняю. Просто впервые за девять лет я прошел по Илионской равнине в неизмененном облике, как Томас Хокенберри, и никто другой. И мне хорошо.