Блестящий робот завораживает меня. Искушение остаться и понять, что происходит, очень велико, однако я не осмелюсь подобраться ближе из страха, бессмертные услышат шаги под этими пустыми сводами. Говорящие – во всяком случае, Зевс и другие боги – переходят на древнегреческий, к которому я привык за девять с лишним лет. До слуха долетают только обрывки:

– …маленькие автоматоны… игрушки… из Великого внутреннего моря… подлежат уничтожению…

Я вспоминаю, зачем я здесь: ради гребня Афродиты. Троянки ждут. Участь сотен тысяч людей, возможно, зависит от меня, поэтому я на цыпочках пячусь от богов и диковинных машин и по длинному коридору добираюсь до анфилады, где несколько дней назад виделся с богиней любви. Неужели всего несколько дней назад? Уж слишком много всего с тех пор произошло.

Эхо божественных голосов по-прежнему рокочет под потолком. С колотящимся сердцем я проскальзываю в холостяцкую квартирку Афродиты. Здесь все, как в прошлый раз: помещение без окон, озаренное лишь несколькими треножниками, минимум мебели, ложе и мраморный стол, на котором мягко светится голубой экран. Еще в прошлый раз он напомнил мне монитор компьютера, и я подхожу ближе. Да, так и есть. Голубой четырехугольник парит в дюйме-двух над столешницей, и, хотя на нем нет меню Microsoft Windows, на поверхности плавает одинокий белый кружок, словно приглашая нажать его и активировать экран.

Я к нему не прикасаюсь.

Рядом с ложем стоит круглый столик для личных мелочей. Я запомнил его с прошлого раза и надеялся, что гребень будет здесь. Но увы. На столе лежит серебряная пряжка, несколько серебряных цилиндриков – олимпийская губная помада? – и невероятно искусной работы серебряное зеркало лицом вниз. Только гребня нет.

Черт. Я понятия не имею, какое из многочисленных строений на зеленой вершине Олимпа принадлежит Афродите, и точно не стану спрашивать дорогу у богов. Я не сумею выполнить задание Елены. Впрочем, главное – доказать, что я могу махнуть на Олимп и обратно. А время поджимает. Неизвестно, долго ли троянки будут меня ждать.

Я не глядя хватаю зеркало, ясно представляю перед собой подвал илионского святилища Афины и квитируюсь обратно.

Прошло всего несколько минут, а женщин уже не пять, а семь. При моем появлении все пятятся к стене, а одна дико вскрикивает и закрывает руками лицо. Однако я успеваю увидеть ее лицо. Это Кассандра, самая красивая из Приамовых дочерей.

– Ты принес гребень, Хок-эн-беа-уиии, в доказательство, что можешь посещать Олимп, как боги? – спрашивает Гекуба.

– Мне некогда было его искать, поэтому я взял вот это.

Я протягиваю зеркало ближайшей из них, Лаодике, дочери Гекубы.

Елена говорит:

– Узор на ручке и тыльной стороне действительно похож на тот, что был на богинином гребне, но…

Елена осекается, потому что Лаодика ахает и чуть не роняет зеркало. Его берет жрица Феано, глядится, бледнеет и передает зеркало Андромахе. Жена Гектора смотрит – и заливается краской. Кассандра хватает зеркало, глядится в него и снова вскрикивает.

Гекуба забирает зеркало и недовольно смотрит на Кассандру. Какая кошка между ними пробежала? Вспомнил: Кассандра, получившая от Аполлона пророческий дар, убеждала Приама убить сына Гекубы Париса сразу после рождения. С детства Кассандра предвидела похищение Елены и войну, которая из-за этого случится. Однако, по легенде, вместе с даром прорицания она получила от Аполлона проклятие: никто не будет ей верить.

Гекуба смотрит на свое отражение, открыв рот.

– В чем дело? – Я начинаю волноваться. Что-то не так с моим трофеем?

Елена берет зеркало у матери Гектора и протягивает мне:

– Видишь, Хок-эн-беа-уиии?

Заглядываю. Да, отражение какое-то… странное. Вроде бы я и в то же время нет. Нос меньше, чем на самом деле, взгляд смелее, зубы белее, подбородок более мужественный…

– Вы все видели то же самое? – спрашиваю я. – Идеализированное отражение себя?

– Да, – говорит Елена. – Зеркало Афродиты показывает только красоту. Мы увидели себя богинями.

Я не могу вообразить Елену прекраснее, чем она есть, однако киваю и трогаю зеркало. Это не стекло. Поверхность на ощупь мягкая, упругая, немного похожа на ЖК-экран ноутбука. Может, так оно и есть; может, в серебряной оправе спрятаны мощные микрочипы и автоматические видеоредакторы на основе алгоритмов симметрии, идеализированных пропорций и прочих элементов того, что воспринимается как человеческая красота.

– Позволь представить тебе, Хок-эн-беа-уиии, еще двоих. Мы позвали их, дабы испытать твои слова. Младшая – Кассандра, дочь Приама. Старшая – Герофила, «возлюбленная Герой», старейшая из сивилл и жрица Аполлона Сминфея. Это она много лет назад растолковала Гекубе ее сон.

– Какой сон? – спрашиваю я.

Нарочито не глядя на Кассандру и Герофилу, Гекуба говорит:

– Когда я носила во чреве второго сына, Париса, мне приснилось, что я родила горящий факел, от которого Илион вспыхнул и сгорел дотла. Дитя обернулось лютой эринией, дочерью Крона, как говорят одни, или Форкия, как утверждают другие, или Аида и Персефоны, как уверяют третьи, хотя, скорее всего, правы те, кто называет ее порождением гибельной Ночи. Эта огненная эриния не имела крыльев, но походила на гарпию. Ее дыхание пахло серой, из глаз струилась ядовитая слюна, а голос напоминал мычание перепуганных коров. На поясе у нее был многохвостый бич, усаженный медными бляшками, в одной руке она держала факел, в другой – змею. Эриния эта вышла из преисподней отомстить за любые проступки против матерей, и при ее появлении все илионские псы залаяли, будто бы от сильной боли.

– Ничего себе сон, – говорю я.

– Мне открылось, что эринией станет младенец, которого позже назовут Парисом, – произносит старая карга по имени Герофила. – Кассандра тоже это видела и посоветовала убить ребенка, как только он выйдет из материнского чрева. – Жрица бросает на Гекубу испепеляющий взгляд. – Нас не послушали.

Елена встает между женщинами.

– У каждой из нас, Хок-эн-беа-уиии, были видения о пожаре Трои. Однако мы не знаем, что из этого кошмары, порожденные нашим страхом за себя, детей и мужей, а что – дарованное богами прозрение. Так мы будем судить и твои речи. Кассандра задаст тебе несколько вопросов.

Я поворачиваюсь и смотрю на младшую пророчицу. Это анорексичная блондинка, и при этом она ошеломляюще красива. Ногти у нее обкусаны до крови, пальцы все время дергаются и сплетаются, вокруг глаз – багровые круги. Она не может стоять неподвижно. Мне вспоминаются фотографии голливудских старлеток, проходящих лечение от кокаиновой зависимости.

– В моих видениях не было тебя, хилый мужчина, – говорит Кассандра.

Я пропускаю оскорбление мимо ушей.

– Но я спрошу тебя кое о чем, – продолжает она. – Однажды Агамемнон и Клитемнестра приснились мне в образе огромного царственного быка и коровы. Что говорит тебе этот сон, о пророк?

– Я не пророк. Ваше будущее – просто мое прошлое. Но ты видела Агамемнона в образе быка, потому что его зарежут, как быка, после возвращения в Микены.

– В его дворце?

– Нет, – говорю я, чувствуя себя на устном экзамене в Гамильтоновском колледже, моей альма-матер. – Агамемнон погибнет в доме Эгисфа.

– От чьей руки? По чьей воле?

– Клитемнестры.

– За что его убьют, о непророк?

– Жена не простит ему принесение в жертву их дочери, Ифигении.

Кассандра по-прежнему смотрит на меня в упор, но еле заметно кивает остальным.

– А что ждет меня, о всевидящий? – ехидно вопрошает она.

– Тебя зверски изнасилуют в этом самом храме, – говорю я.

Женщины как будто перестают дышать, и я гадаю, не зашел ли слишком далеко. Впрочем, эта ведьма хотела услышать истину и получила ее.

У Кассандры вид невозмутимый, даже довольный. Я понимаю, что она видела это изнасилование почти всю жизнь. Никто не слушал ее предостережений. Наверное, ей приятно, что кто-то подтвердил ее видение.

Однако, когда она заговаривает вновь, голос у нее отнюдь не радостный:

– Кто изнасилует меня в этом храме?

– Аякс.

– Большой или Малый? – Кассандра выглядит невротичкой, и все же она невероятно хороша в своей болезненной уязвимости.

– Малый. Аякс – предводитель локров.

– И что я буду делать в этом храме, маленький человек, когда Аякс, предводитель локров, меня настигнет?

– Ты будешь пытаться спасти или спрятать палладий. – Я киваю в сторону маленькой статуи всего в десяти футах от меня.

– Уйдет ли предводитель локров от расплаты, о человек?

– Он утонет по дороге домой, – говорю я. – Его корабль налетит на Гирейские скалы. Большинство ученых считают, что его настиг гнев Афины.

– Она погубит Аякса, предводителя локров, за надругательство надо мной или за осквернение храма? – спрашивает Кассандра.

– Не знаю. Скорее, последнее.

– Кто еще будет в храме, когда Аякс, предводитель локров, совершит надо мной насилие, о человек?

Мне приходится напрячь память.

– Одиссей, – говорю я. В моих словах проскальзывает вопросительная интонация студента, надеющегося, что ответ верный.

– Кто еще, помимо Одиссея, сына Лаэрта, будет видеть, как меня обесчестят в ту ночь?

– Неоптолем, – говорю я наконец.

– Сын Ахиллеса? – с усмешкой вмешивается Феано. – Ему девять лет, и он в Аргосе.

– Нет, – возражаю я. – Ему семнадцать, и он свирепый воин. Его вызовут с острова Скирос после гибели Ахиллеса, и Неоптолем будет вместе с Одиссеем в брюхе огромного деревянного коня.

– Деревянного коня? – переспрашивает Андромаха.

Однако по расширившимся зрачкам Елены, Герофилы и Кассандры мне ясно, что у них у всех были видения этого коня.

– Есть ли у Неоптолема другое имя? – спрашивает Кассандра тоном прокурора.

– Грядущие поколения будут знать его как Пирра. – Я пытаюсь вспомнить подробности из примечаний к Гомеру, киклических поэм, «Киприй» Прокла и, наконец, Пиндара. А я давненько не читал Пиндара. – После войны Неоптолем не вернется в дом Ахиллеса на Скиросе, а высадится в Молоссии, на западном побережье острова, где позже цари нарекут его Пирром и объявят своим предком.

– В ту ночь, когда падет Троя, совершит ли Неоптолем что-либо еще? – пытает Кассандра.

Я смотрю на присяжных: жену Приама, дочь Приама, мать Скамандрия, жрицу Афины, сивиллу с ее паранормальными способностями. Затем на полуженщину-полуребенка, обреченную видеть грядущее, и на Елену, жену Париса и Менелая. В целом я предпочел бы присяжных О. Джей Симпсона[43].

– Пирр, известный сейчас как Неоптолем, зарежет царя Приама в храме Зевса, – говорю я. – Он сбросит Скамандрия с городской стены, разбив голову младенца о камни. Он же увезет Андромаху в рабство. Это я уже рассказывал другим.

– И скоро наступит эта ночь? – не отстает Кассандра.

– Да.

– Сколько осталось: годы, месяцы, недели? Дни?

– Недели. Или дни.

Я пытаюсь прикинуть, через сколько дней Ахиллес убьет Гектора и Троя падет, если график «Илиады» восстановится. Не так уж много.

– Скажи нам… скажи мне, о человек, какой будет моя участь после того, как надругаются над Кассандрой и Троей? – почти выкрикивает Кассандра.

Я не решаюсь ответить. Во рту у меня пересохло.

– Твоя участь? – с трудом выговариваю я.

– Моя участь, о человек из будущего, – шипит белокурая красавица. – Обесчещенную или нет, меня ведь не бросят здесь, когда Андромаху повлекут в рабство, а благородной Еленой опять завладеет разгневанный Менелай. Что станется с Кассандрой, о человек?

Я пытаюсь облизнуть губы.

Видит ли она собственную судьбу? Я не знаю, позволяет ли ей дар Аполлона заглянуть дальше падения Трои. Кто-то, кажется поэт-ученый Роберт Грейвс, переводил имя Кассандра как «та, что запутывает людей». Однако на нее же боги наложили проклятье: всегда говорить правду. Я решаю поступить так же.

– Агамемнон пленится твоей красотой. – Мой шепот еле слышен. – Он заберет тебя с собой как… наложницу.

– Родятся ли у меня от него дети до возвращения в Микены?

– Думаю, да.

Мне самому кажется, что я несу что-то несусветное. Гомер перемешался у меня голове с Вергилием, Вергилий с Эсхилом, и все они спутались с Еврипидом. Черт, даже и Шекспир приложил сюда руку.

– Близнецы, – говорю я после паузы. – Теледам и… э… Пелоп.

– А когда я окажусь в Микенах, в царском дворце? – не отстает она.

– Клитемнестра зарубит тебя тем же топором, каким обезглавит мужа. – Голос предательски срывается.

Губы Кассандры трогает улыбка. Недобрая улыбка.

– Кого она убьет сначала: меня или Агамемнона?

– Его.

К черту. Если она в силах это выдержать, то выдержу и я. Тем более что я, возможно, и так уже покойник. Но прежде чем эти дамочки меня прикончат, я уложу тазером столько из них, сколько успею.

– Клитемнестре придется за тобой побегать, и все же она тебя настигнет и обезглавит. И она убьет твоих детей.

Семь женщин долго безмолвно смотрят на меня. Их лица непроницаемы. Я мысленно говорю себе не играть в покер ни с одной из них. Затем Кассандра говорит:

– Да, этому человеку открыто грядущее. Не знаю, дар богов нам его прозрения и присутствие или уловка, чтобы разоблачить наши козни. Однако мы должны открыть ему нашу тайну. Ибо конец Илиона близок.

Елена кивает:

– Хок-эн-беа-уиии, крути свой медальон и отправляйся в ахейский лагерь. Доставь Ахиллеса к детской в доме Гектора к тому времени, когда сменится стража на городских стенах.

Мысленно прикидываю. Гонг, возвещающий о смене стражи, прозвучит в половине двенадцатого. Еще примерно час.

– А если Ахиллес не захочет со мной идти? – спрашиваю я.

Их взгляды окатывают меня презрением и жалостью в пропорции четыре к трем.

Я квитируюсь отсюда нафиг.

Это, конечно же, глупо и движет мною главным образом страх перед встречей с Ахиллесом, однако во время экзаменовки, которую устроила мне Кассандра, у меня из головы не шел маленький робот с Олимпа. Я и прежде видал там много чуднóго, например огромного насекомообразного Целителя (и это не считая самих богов и богинь). Однако что-то в маленьком роботе меня изумило. Он как будто не принадлежал ни к одному из двух миров, между которыми я метался последние девять с лишним лет. Он был не из Илиона и не с Олимпа. Маленький робот был по виду из моего мира. Моего собственного. Настоящего. Не спрашивайте, с чего я это взял. Я никогда прежде не видел гуманоидных роботов, кроме как в фантастических фильмах.

К тому же, напоминаю я себе, у меня в запасе еще час. Я натягиваю Шлем Аида и квантово телепортируюсь в Великий чертог богов.

Маленький робот и другие устройства, включая огромный панцирь, исчезли, но Зевс еще здесь. И многие другие боги тоже. В том числе Арес, которого я последний раз видел в резервуаре рядом с Афродитой.

Матерь Божия, где сейчас Афродита? Она увидит меня даже в Шлеме-невидимке. Она велела Музе вручить мне Шлем лишь потому, что сама всегда могла меня найти. Вышла ли она тоже из чана? О черт!

Зевс восседает на троне, Арес надрывает глотку:

– Безумие царит внизу! Меня не было всего несколько дней, и что же? Вся война коту под хвост! Миром овладел Хаос! Ахиллес убил Агамемнона и принял командование ахейскими ратями. Гектор отступает, хотя по воле великого Зевса победить должны были троянцы!

Агамемнон убит? Ахиллес во главе войска? Оба-на! Мы больше не в «Илиаде», Тотошка[44].

– Владыка Зевс, а что с теми автоматами, которые я тебе принес? С этими… моравеками? – спрашивает Аполлон, и его голос эхом прокатывается в огромном помещении.

Балконы постепенно заполняются бессмертными. Видеопруд в полу показывает картины безумия и убийства в троянских рядах и в аргивском лагере. Однако мой взгляд прикован к огромному седобородому Зевсу на золотом троне. Его руки массивны, словно изваяны Роденом из каррарского мрамора. Я так близко, что вижу седые волосы на голой груди Зевса.

– Успокойся, Аполлон, благородный лучник, – грохочет бог богов. – Я приказал ликвидировать моравекские автоматы. Гера их уже уничтожила.

О нет. Может ли быть хуже?

И тут входит Афродита в сопровождении матери Ахиллеса Фетиды и моей Музы.