И вдруг выясняется, что я не могу. Кишка тонка, бессердечия не хватает, а может быть – смелости. Я не могу похитить Гекторова сына, даже ради спасения Трои. Даже для спасения самого малыша. Даже для спасения своей жизни.

Я квитировался в большой дом Гектора еще до рассвета. Позапрошлым вечером, в обличье ныне обезглавленного копейщика Долона, я сопровождал Гектора, когда тот искал в доме жену и сына. Поскольку мне известно расположение комнат, я квитировался прямиком в детскую, которая примыкает к спальне Андромахи. Младенец, которому нет и года, лежит в резной колыбели, над ним натянута сетка от насекомых. Рядом спит на ложе нянька – та, что была с Гектором и Андромахой на укреплениях, когда мальчик так испугался отражения в отцовском шлеме. Она тоже крепко спит, ее тонкое, просвечивающее одеяние ниспадает сложными, как на рисунках Обри Бёрдслея, складками. Даже ночная одежда подпоясана на греческий и троянский манер под самой грудью, и видно, какой большой и белый у нее бюст, озаренный светом от треножников на террасе, где стоят стражники. Я и раньше догадывался, что она – кормилица. Это существенно, поскольку замысел требует похитить ребенка вместе с кормилицей, оставив Андромаху в доме – после того, как ей явится «Афродита» и скажет, будто дитя украдено богами в отместку за неведомые грехи троянцев и если Гектор желает снова увидеть сына, пусть приходит за ним на Олимп, и все в таком роде.

Первым делом надо схватить ребенка, потом няньку. Подозреваю, что она гораздо сильнее меня и, без сомнения, лучше дерется, поэтому, если потребуется, я оглушу ее тазером, хотя мне этого не хочется. Затем я должен быстренько квитироваться с ними обоими на холм с быстро растущим населением в древней Индиане, отыскать Найтенгельзера (что делать с Патроклом, я еще не решил) и убедить схолиаста приглядеть за ребенком и нянькой до моего возвращения.

Сможет ли Найтенгельзер пасти троянскую няньку дни, недели, месяцы, пока все не закончится? В схватке мужчины-античника из двадцатого века и троянской кормилицы тысяча двухсотого года до нашей эры я бы поставил на кормилицу. Впрочем, это уже головная боль Найтенгельзера. Мое дело – убедить Гектора, что тот должен сразиться с богами, и лучший довод посапывает передо мной в колыбельке.

Маленький Скамандрий, получивший от жителей Илиона ласковое прозвище Астианакт, Владыка города, начинает тихонько хныкать во сне и потирает кулачками раскрасневшиеся щечки. Даже под защитой Аидова Шлема я застываю и гляжу на кормилицу. Та по-прежнему спит, но первый же детский крик почти наверняка ее разбудит.

Сам не зная зачем, я снимаю Аидов Шлем и становлюсь видимым для себя. Больше меня увидеть некому, кроме двух жертв, а они через несколько секунд будут за десять тысяч миль отсюда и не смогут сообщить мои приметы троянской полиции.

Я подхожу на цыпочках и убираю сетку от насекомых. Налетевший с далекого моря бриз треплет занавески на террасах и колышет более легкую ткань над колыбелью. Малыш молча распахивает голубые глаза и смотрит прямо на меня. И улыбается мне, своему похитителю, хотя я думал, что младенцы боятся чужих, тем более чужих в своей спальне посреди ночи. Впрочем, что я вообще знаю о детях? У нас со Сьюзен их не было, а студенты, которых я учил много лет, были частично или плохо оформившиеся взрослые – долговязые, нескладные, лохматые, неуклюжие в общении, придурковатые с виду. Я бы даже не мог уверенно сказать, что младенцы до года умеют улыбаться.

Однако Скамандрий улыбается мне. Еще миг – и он поднимет рев, мне придется схватить его, схватить кормилицу и квитироваться отсюда нафиг. Могу ли я квитировать с собой еще двоих? Ладно, скоро узнаю. Затем я должен вернуться и за три минуты оставшегося в браслете заряда похитить облик Афродиты и предъявить Андромахе ультиматум.

Что с ней будет? Закатит ли она истерику? Будет ли рыдать? Сомневаюсь. За недавние годы Ахиллес убил ее отца и семерых братьев, ее мать стала добычей Ахиллеса, а затем умерла, рожая ребенка своего насильника, враги разграбили и осквернили родной дом Андромахи. Она не просто выжила, но и дала жизнь здоровому ребенку. И теперь она каждый день провожает Гектора на битву, зная в душе, что рок его предрешен жестокой волей богов. О, это вовсе не слабая женщина. Даже в обличье Афродиты мне лучше приглядывать за рукавами Андромахи, нет ли там кинжала, чтобы ответить богине на известие о похищении.

Я тянусь к младенцу. Пальцы с грязными ногтями уже в дюйме от розовой кожи – и тут я отдергиваю их прочь.

Не могу.

Ошарашенный собственным бессилием перед лицом рока – общего рока, ибо даже грекам их победа принесет одни лишь несчастья, – я выхожу из детской, не удосужившись даже натянуть Шлем Аида.

Я кладу руку на квит-медальон, но медлю. Куда теперь? Как бы ни повел себя Ахиллес, это уже не имеет значения. Он не сумеет захватить Олимп в одиночку и даже с помощью ахейцев, если троянцы по-прежнему будут с ними воевать. Так что вся пьеса, разыгранная перед мужеубийцей, была пустым и нелепым фарсом. Гектор и его орды могут разбить ахейцев сегодня же утром, покуда Ахиллес рвет на себе волосы и рыдает от горя по якобы убитому другу. Сейчас Ахиллесу не до троянцев. А когда таинственный незнакомец, которого Фетида обещала прислать, дабы отвести его к Гектору и показать дорогу на Олимп, не явится, он поймет, что его обманули. Потом настоящая Афина посетит Ахиллеса и заверит быстроногого мужеубийцу в своей невиновности, и возможно – возможно, – «Илиада» еще вернется в свою колею.

Не важно.

С идиотским планом покончено. С Томасом Хокенберри, доктором филологии, – тоже. Пора говорить о нем в прошедшем времени.

Но что делать, пока разгневанная Муза или пробужденная Афродита меня не разыскали? Навестить Найтенгельзера и обозленного Патрокла? Проверить, как быстро боги отыщут мой квантовый след, как только поймут, что я натворил… пытался натворить?

Нет. Это значило бы погубить Найтенгельзера. Пусть останется в Индиане тысяча двухсотого года до нашей эры и заведет детишек с индейскими красавицами, возможно, откроет университет и будет преподавать древнюю литературу – хотя бóльшая часть событий, изображенных в древней литературе, еще не произошла. И удачи ему с Патроклом! У меня нет ни малейшего желания снова вырубать Менетида тазером и тащить в шатер к Ахиллесу. «С первым апреля! – сказал бы я в моем трехминутном образе Афины. – Вот твой друг, Ахиллес. Ты же не обиделся?»

Нет, пусть остаются в Индиане.

Куда отправиться? На Олимп? А что там? Муза уже доведена до белого каления… Зевс с его очами-радарами… И мокрая Афродита вылезает из бака… нет, точно не на Олимп.

Остается единственное место. Вообразив его, я быстро поворачиваю диск медальона. Пока не передумал.

Я так и не надел Шлем Аида. Елена сразу видит меня в мягком мерцании свечей. Она приподнимается на локте и спрашивает:

– Хок-эн-беа-уиии?

Я стою в ее спальне и молчу. Зачем я здесь? Не знаю. Если она вызовет стражу или даже подойдет ко мне с кинжалом, я не буду сопротивляться, не стану даже квитироваться отсюда – слишком устал. Мне не приходит в голову задуматься, отчего ее спальня озарена свечами в половине пятого утра.

Елена подходит ко мне, но без кинжала. Я и забыл, как прекрасна Елена Аргивская. По сравнению с ней грудастая кормилица Скамандрия – просто неуклюжая толстуха.

– Хок-эн-беа-уиии? – сладко тянет она мою труднопроизносимую для греческих губ фамилию. Я почти плачу от мысли, что она единственная на Земле – не считая Найтенгельзера, который, возможно, уже умер, – кто может меня так назвать. – Ты ранен, Хок-эн-беа-уиии?

– Ранен? – выдавливаю я. – Нет, не ранен.

Елена ведет меня в купальню, примыкающую к спальному покою. Здесь я впервые ее увидел. Тут тоже горят свечи, ванна наполнена водой, и я вижу свое отражение. Колючие щеки, красные глаза, осунувшееся лицо. Сколько же я не спал? Теперь и не вспомнишь.

– Сядь, – говорит Елена, и я бессильно опускаюсь на мраморный край купальни. – Зачем ты пришел, Хок-эн-беа-уиии?

– Я пытался найти точку опоры, – с трудом произношу я и рассказываю все: бессмысленный спектакль с Ахиллесом, похищение Патрокла, мой план повести героев на битву с богами, чтобы спасти… всех и вся.

– Но ты не убил Патрокла? – спрашивает Елена, пристально глядя на меня черными глазами.

– Нет. Я просто унес его… в другое место.

– С помощью божественного способа перемещаться, – говорит Елена.

– Да.

– Но ты не похитил Астианакта, сына Гектора?

Я молча киваю.

Елена задумывается. Как может она поверить моим объяснениям? Кто я для нее вообще? Зачем она подружилась со мной тогда («подружилась» – эвфемизм для долгой ночи любви) и что сделает со мной сейчас?

Словно отвечая на последний вопрос, Елена с мрачным видом выходит из купальни. Я слышу, как она в коридоре выкликает имена. Сейчас сюда ворвутся стражники. Я тянусь к тяжелому квит-медальону.

Рука бессильно падает. Мне больше некуда идти.

В тазере еще остался заряд, однако я не берусь за оружие. Елена возвращается, с ней еще несколько человек. Не охранников – служанок. Рабынь.

Минутой позже они раздевают меня, складывают мои грязные вещи у стены, а другие девушки приносят высокие сосуды с горячей водой для ванны. Я позволяю снять с себя морфобраслет, однако крепко держу квит-медальон. Мочить его нельзя, но я хочу, чтобы он был под рукой.

– Омойся, Хок-эн-беа-уиии, – говорит Елена Прекрасная. В руках у нее короткий бритвенный клинок. – А потом я сама тебя побрею. Вот, выпей. Это поднимет твой дух и восстановит силы.

Она протягивает мне кубок с густым зельем.

– Что это?

– Любимый напиток Нестора, – смеется Елена. – Или был любимым, когда старый болван навещал моего супруга, Менелая. Помогает при упадке сил.

Я принюхиваюсь, чувствуя, что веду себя невежливо.

– Что тут намешано?

– Вино, тертый сыр и ячменная мука, – говорит Елена и, взяв мои руки в свои, поднимает кубок ближе к моим губам; на фоне моей грязной загорелой кожи ее пальцы кажутся очень белыми. – И еще я добавила меда. Для сладости.

– Как Цирцея, – глупо ухмыляюсь я.

– Кто, Хок-эн-беа-уиии?

Я трясу головой:

– Не важно. Это из «Одиссеи». Нешу… нешуще… несущественно.

Выпиваю залпом. Зелье ударяет по мозгам, словно копыто миссурийского мула. Я лениво размышляю о том, есть ли мулы в Миссури тысяча двухсотого года до нашей эры.

Молодые рабыни раздели меня донага, заставив подняться, чтобы снять хитон и нижнее белье. Даже смутиться сил нет. Я слишком устал, а от напитка в голове гудит.

– Искупайся, Хок-эн-беа-уиии, – говорит Елена и за руку сводит меня в глубокую дымящуюся ванну. – Я буду брить тебя в ванне.

Вода такая горячая, что я съеживаюсь, как ребенок, и опускаюсь медленно, боясь обжечь мошонку. Однако я слишком устал, чтобы противиться гравитации. Когда я наконец откидываюсь на наклонную мраморную спинку ванны, служанки намыливают мои щетинистые щеки. Мне даже не страшно, что Елена водит острым лезвием так близко к моей сонной артерии и глазам. Я ей доверяю.

Напиток старого Нестора дает о себе знать. Тело наполняется силой. Решив, что, если Елена предложит мне постель, я определенно попрошу ее разделить со мной оставшийся до рассвета час, я на мгновение закрываю глаза. Всего на несколько секунд.

Когда я пробуждаюсь, яркие лучи солнца пробиваются через узкие окошки под потолком. Я вымыт, выбрит и даже надушен. А еще я лежу на холодном каменном полу в пустой комнате, а не на кровати Елены. И я голый – совершенно голый, даже квит-медальона не видать. Осознание втекает в мой мозг медленно, точно ленивая струйка в дырявое ведро. Я замечаю, что привязан множеством ремней к железным кольцам в стене и полу. Запястья связаны над головой, и от них кожаные путы тянутся к стене. Ноги раздвинуты, ремни от лодыжек закреплены на кольцах в полу.

Положение и ситуация могли бы смутить и встревожить, даже будь я один. Но я не один. На меня глядят сверху вниз пять женщин. Без улыбок. Я дергаю руками, машинально пытаясь прикрыть срам, но ремни короткие, и я не могу опустить руки даже до плеч. Ремни на лодыжках не дают свести ноги. Теперь я вижу, что у всех женщин в руках кинжалы. Некоторые настолько длинные, что их можно назвать мечами.

Женщины мне знакомы. Посредине, рядом с Еленой, стоит Гекуба – жена Приама, седая, но все еще привлекательная мать Гектора и Париса. Подле Гекубы – Лаодика, ее дочь и жена воина Геликаона. Слева от Елены Феано, дочь Киссея, жена троянского конника Антенора и, что, возможно, существеннее в моей ситуации, главная илионская жрица Афины. Вряд ли Феано рада будет услышать, что простой смертный присвоил себе наружность и голос богини, которой она служит всю жизнь. Я гляжу на мрачное лицо Феано и догадываюсь, что она уже в курсе.

Последняя из собравшихся – Андромаха, женщина, младенца которой я собирался выкрасть в Индиану. Лицо у нее еще суровей, чем у других, а пальцы нетерпеливо постукивают по лежащему на ладони бритвенно-острому кинжалу.

Елена садится подле меня на низкое ложе:

– Хок-эн-беа-уиии, ты должен рассказать им все, что рассказал мне. Кто ты такой. Почему следил за нами. Каковы боги и что ты сделал этой ночью.

– Ты развяжешь меня? – Язык ворочается с трудом. Она меня чем-то опоила.

– Нет. Говори сейчас. И только правду. Феано получила от Афины дар различать истину и ложь, даже когда слышит такой жуткий варварский акцент, как у тебя. Говори. Ничего не утаивай.

Я не тороплюсь исполнять приказание. Может быть, самое безопасное – держать рот на замке.

Феано встает на одно колено рядом со мной. У этой прелестной молодой женщины глаза такие же бледно-серые, как у ее богини. Кинжал у нее короткий, широкий, обоюдоострый и очень холодный. Про то, что он холодный, я знаю, потому что она только что подвела его под мои яички и приподняла их, как порцию мяса на серебряном столовом ноже. Острие прокалывает чувствительную промежность до крови. Я удерживаюсь от крика, однако тело напрягается, пытаясь отпрянуть.

– Начинай. И не вздумай врать, – шепчет верховная жрица Афины. – После первой лжи я скормлю тебе твое левое яйцо. После второй – правое. После третьей я скормлю моим псам, что останется.

Что ж, ладно, я рассказываю все. Кто я. Как боги оживили меня и сделали схолиастом. Мои впечатления от Олимпа. Мой мятеж против Музы, покушение на Афродиту и Ареса, мой план обратить Ахиллеса и Гектора против богов… всё. Клинок не шевелится. Острие не убирается. Металл все такой же холодный.

– Ты принял облик Афины? – шепчет Феано. – Разве это под силу смертному?

– Нет. Это под силу моему снаряжению. Было.

Я закрываю глаза и стискиваю зубы, ожидая, что сейчас… жих… чирк…

Елена говорит:

– Скажи Гекубе, Лаодике, Феано и Андромахе, как ты видишь наше близкое будущее. Наши судьбы.

– Он не провидец, – вмешивается Гекуба. – Боги не могли наградить такого особым даром. Он дикарь. Послушайте, как он говорит. Вар-вар-вар-вар.

– Он сам признает, что прибыл издалека, – говорит Елена. – Если он и варвар, то не виноват в этом. Выслушай его, благородная дщерь Диманта. Говори, Хок-эн-беа-уиии.

Я облизываю губы. Взор у Феано прозрачно-серый, как воды Северного моря. Взгляд религиозного фанатика или эсэсовца. У Гекубы глаза темные и не такие умные, как у Елены. У Лаодики глаза затуманены, у Андромахи горят яростью и опасной силой.

– Что вы хотите услышать? – спрашиваю я.

Все, что я могу сказать, будет касаться их города, их мужей и детей. Их самих.

– Всю правду. Все, что ты знаешь.

На этот раз я медлю лишь мгновение, стараясь не думать о феминистском лезвии Феано, прижатом к моей мошонке.

– Это не видение будущего, – говорю я, – а скорее мое воспоминание о песне, составленной в вашем будущем, которое для меня прошлое.

Им ничего из этого не понять. Гадая, разбирают ли они мой варварский акцент – акцент? я всегда считал, что говорю на древнегреческом без акцента, – я рассказываю им про грядущие дни и месяцы.

Я рисую перед ними картину падения Трои: улицы, залитые кровью, пылающие здания… Я говорю Гекубе, что ее мужа Приама убьют у ног статуи Зевса в домашнем храме. Рассказываю Андромахе, что Ахиллес убьет Гектора и никто из троянцев не осмелится выйти на помощь своему защитнику, что Ахиллес протащит тело ее мужа за колесницей вокруг городской стены, а потом в ахейский лагерь, где воины будут на него мочиться, а греческие псы – рвать его мясо. Затем я говорю, что всего через несколько недель ее сына Скамандрия сбросят с городской стены, так что детский мозг расплещется по острым камням. Я говорю Андромахе, что на этом ее страдания не кончатся, ибо ее горький удел – жить рабыней на греческих островах и до конца дней прислуживать тем, кто убил Гектора, спалил ее город и сгубил ее сына. Что она до конца дней будет слушать их шутки и молча сидеть в уголке, когда стареющие ахейские герои будут вспоминать славные дни насилия и грабежа.

Я описываю Лаодике и Феано, как обесчестят Кассандру и тысячи других троянских женщин и девушек. И как тысячи других предпочтут такому позору смерть от меча. Рассказываю Феано, как Одиссей с Диомедом выкрадут священный палладий из тайного храма Афины, чтобы позже вернуться с мечом и осквернить и разрушить святилище. Говорю жрице, прижавшей нож к моим яичкам, что Афина ничего, ровным счетом ничего не сделает, дабы прекратить поругание и разбой.

Я повторяю для Елены подробности гибели Париса и ее последующего рабства в доме бывшего мужа Менелая.

И наконец, рассказав все, что знаю из «Илиады», я повторяю: мне неизвестно, исполнятся ли эти пророчества, но за девять лет моего пребывания здесь почти все шло так, как описано в поэме. Затем я умолкаю. Можно было бы поведать им о странствиях Одиссея, о гибели Агамемнона сразу по возвращении на родину или даже изложить содержание «Энеиды» Вергилия, где говорится об основании Рима как конечном триумфе Трои, но их это уже не заинтересует.

Ни одна из пяти женщин не плачет. Ни одна из пяти не изменилась в лице с тех пор, как я начал зловещие прорицания.

Выжатый как лимон, я закрываю глаза и жду своей участи.

Мне позволяют одеться: служанки Елены приносят чистый хитон и свежее белье. Елена предъявляет мое снаряжение – квит-медальон, тазерный жезл, Шлем Аида и морфобраслет – и спрашивает, эти ли вещи дают «взятую у богов силу». Я думаю, не соврать ли (сильнее всего мне недостает сейчас Аидова Шлема), но в конце концов рассказываю о назначении каждого предмета.

– Сработают ли они для любой из нас? – спрашивает Елена.

Тут я задумываюсь, потому что и впрямь не знаю. Тазеры и морфобраслеты вполне могут быть настроены на отпечатки пальцев – для страховки на случай, если кто-нибудь из нас падет на поле боя и они попадут в руки греков или троянцев. Никто из нас, схолиастов, о таком не спрашивал. Шлем Аида почти наверняка будет работать для любого, поскольку он краденый. Елена возвращает мне лишь противоударные доспехи, вплетенные в плащ и кожаную нагрудную броню, остальные бесценные дары богов складывает в расшитую узорами сумку. Четыре женщины кивают, и мы уходим.

Мы – пять женщин и я – покидаем дом Елены и по утренним улицам идем в храм Афины.

– Что дальше? – спрашиваю я.

Мы торопливо шагаем по оживленным улицам и проулкам – пять угрюмых женщин в черных одеяниях, похожих на мусульманские бурнусы двадцатого века, и один испуганный мужчина. Я поглядываю на крыши домов, ожидая, что любую минуту над ними появится колесница Музы.

– Тсс! – шипит Елена. – Поговорим, когда Феано окутает нас тишиной, чтобы даже боги не услышали.

Перед входом в храм Феано достает черное одеяние и заставляет меня его надеть. Теперь мы почти не отличаемся: шесть жриц входят в заднюю дверь и шагают по пустым коридорам, только у одной из шести на ногах боевые сандалии.

В храме я впервые, и вид главного зала через открытые двери не разочаровывает. Это огромное помещение, в полутьме горят подвесные жаровни и вотивные свечи. Ощущение как в католической церкви – запах ладана и тишина, в которой угасает даже эхо. Только вместо католического алтаря и статуи Мадонны с Младенцем здесь высится исполинское изображение Афины. Футов тридцать ростом, не меньше. Богиня высечена из белого мрамора, но ярко раскрашена: алый рот, румяные щеки, розовая кожа. Серые глаза, судя по виду, выложены перламутром. Пояс сияет лазуритом. Нагрудная броня сделана из бронзы с золотой насечкой, а вот замысловатый щит – целиком из золота. В руке у статуи сорокафутовое бронзовое копье. Я замираю у входа. Здесь, прямо у божественных сандалий Афины, Аякс настигнет и обесчестит Кассандру, дочь Приама.

Елена возвращается, хватает меня за руку и силой увлекает вперед. Возможно, я единственный мужчина, переступивший порог храма Афины в Илионе. Я вроде читал, что палладий и святилище охраняют одни лишь молодые девственницы. Или нет? Я смотрю на суровую Феано и прибавляю ход. Феано не девственница, она супруга воинственного Антенора, да и самой ей палец в рот не клади.

Я вслед за женщинами спускаюсь по сумрачной лестнице в широкий подвал, освещенный лишь несколькими свечами. Феано оглядывается, отодвигает завесу, достает из одежды причудливой формы ключ и вставляет его в ровную с виду стену. Каменная плита поворачивается. За нею крутая, освещенная факелами лестница. Мы идем по ступеням вслед за Феано.

Коридор под подвалом ведет в четыре комнаты. Меня загоняют в последнюю, маленькую по меркам храма, чуть больше, чем двадцать на двадцать футов. Здесь нет ничего, кроме четырех медных треножников, которые чуть теплятся по углам, деревянного стола в центре и маленькой (фута четыре в высоту), грубоватой статуи Афины.

– Это настоящий палладий, Хок-эн-беа-уиии, – шепчет Елена, указывая взглядом на главную святыню Илиона – упавшее с неба каменное изваяние, знак благоволения Афины. Согласно древней легенде, если палладий похитят, Троя падет.

Феано и Гекуба смотрят на Елену, и та умолкает. Моя бывшая любовница (ладно, моя бывшая подружка на одну ночь) выкладывает на стол содержимое вышитой сумки, и мы все садимся на деревянные табуреты. Перед нами Шлем Аида, морфобраслет, тазерный жезл и квит-медальон. Только медальон выглядит ценной вещицей. Мимо всего остального я бы на гаражной распродаже прошел, даже не глянув.

Гекуба обращается к Елене:

– Скажи этому… человеку… мы должны проверить его историю. Пусть докажет, что эти игрушки имеют подлинную силу.

Мать Париса и Гектора берет морфобраслет.

Я уверен, что она не сможет его активировать, и все же с языка срывается:

– Тут заряда на пару минут, не балуйтесь с ним, пожалуйста.

Старуха уничтожает меня едким взглядом. Лаодика берет со стола тазер и вертит его в бледных руках.

– Этим оружием ты оглушил Патрокла? – спрашивает она. До сих пор Лаодика молчала.

– Да.

– Как оно действует?

Показываю ей три точки, объясняю, где нажать и что повернуть, чтобы активировать жезл. Я уверен, что тазер рассчитан только на мои прикосновения. Разумеется, боги должны были предусмотреть, что жезл может попасть в чужие руки, хотя, конечно, включение двойным щелчком и поворотом тоже довольно надежная защита. Я начинаю объяснять Лаодике и другим, что оружие богов работает лишь в моих руках.

Лаодика направляет жезл мне в грудь и еще раз нажимает пальцем.

Раз, когда мы со Сьюзен гуляли по округу Браун в Индиане и шли по лугу, в десяти шагах от меня ударила молния. Я упал, ослеп и еще несколько минут был в полубессознательном состоянии. Потом мы со Сьюзен над этим смеялись – какова вероятность такого случая, – но при одном воспоминании у меня пересыхало во рту.

Так вот, удар тазера гораздо хуже.

Чувство, будто меня ударили в грудь раскаленной кочергой. Я падаю с табурета на каменный пол, дергаюсь, как эпилептик, и теряю сознание.

Когда я прихожу в себя, все тело ноет, в ушах звенит, голова раскалывается. Четыре женщины, не обращая на меня внимания, пристально глядят в пустой угол.

Четыре женщины? Было вроде пять. Я сажусь и трясу головой. Зрение слегка проясняется. Андромаха исчезла. Может, побежала за целителем. Может, женщины решили, что я умер.

Внезапно Андромаха появляется из ничего там, куда смотрели остальные. Жена Гектора снимает капюшон и держит его в руках.

– Шлем Смерти работает, как и говорилось в преданиях, – сообщает Андромаха. – Почему боги доверили столь ценный дар вот такому?

Она кивает в мою сторону и кладет кожано-металлический капюшон на стол.

Феано держит квит-медальон.

– Мы не можем разобраться с этим. Покажи.

В голове такой кавардак, что до меня не сразу доходит, к кому она обращается.

– Почему? – Я встаю на ноги и опираюсь на стол. – Почему я должен вам помогать?

Елена обходит стол и накрывает своей ладонью мою. Я отдергиваю руку.

– Хок-эн-беа-уиии, – нежно воркует она. – Разве ты не знаешь, что боги послали тебя к нам?

– О чем ты? – Я обвожу взглядом комнату.

– Нет, боги нас здесь не услышат, – говорит Елена. – Стены комнаты выложены свинцом. Боги не видят и не слышат через свинец. Это известно уже много веков.

Я снова озираюсь. Что за черт. Хотя почему бы и нет? Рентгеновский взгляд Супермена тоже не проникал сквозь свинец. Но зачем создавать богонепроницаемый подвал под храмом Афины?

Андромаха подходит ближе ко мне.

– Друг Елены, Хок-эн-беа-уиии, мы – женщины Трои и Елена – много лет пытаемся прекратить эту войну. Однако мужчины – Ахиллес, аргивяне, наши троянские мужья и отцы – сильнее нас. Они признают лишь власть Олимпа. Теперь боги услышали наши тайные молитвы и прислали тебя в качестве орудия. С твоей помощью мы изменим ход событий, спасем не только себя и своих детей, но и человеческий род – избавим его от ига жестоких и своенравных богов.

Я качаю головой и смеюсь:

– Мадам, ваша логика немного подкачала. С какой стати боги пришлют вам орудие, если ваша цель – свергнуть богов? Концы-то с концами не сходятся!

Пятеро троянских женщин смотрят на меня, а Елена говорит:

– Есть множество богов на этом свете, что и не снились вашим мудрецам.

Секунду я гляжу на нее, потом решаю, что это совпадение. Или мне послышалось. Все-таки голова еще гудит, грудь побаливает и мышцы ноют после вызванной тазером судороги.

– Отдайте орудия, – на пробу говорю я.

Женщины придвигают мне Шлем Аида, тазерный жезл, морфобраслет и квит-медальон. Я беру тазер и как бы невзначай направляю на них.

– Так что вы там задумали? – спрашиваю я.

– Мой муж не поверил бы мне, скажи я, что Афродита взяла Скамандрия и его няньку в заложники, – говорит Андромаха. – Гектор служил богам всю свою жизнь. Он не самовлюбленный мужеубийца Ахиллес. Гектор решил бы, что боги его испытывают. Если только Афродита или кто-нибудь из богов не убили бы нашего сына на глазах у свидетелей, на глазах у самого Гектора. Вот тогда его гнев не знал бы границ. Почему ты не убил моего сына?

Я теряю дар речи, и Андромаха отвечает за меня:

– Ты сентиментальный идиот. Ты сказал, что Скамандрия сбросят на камни, если ты не изменишь планы богов.

– Да.

– И отказался убить ребенка, который уже обречен, хотя от этого зависел весь твой план покончить с войной и выиграть свою битву с богами. Ты слюнтяй, Хок-эн-беа-уиии.

– Да.

Гекуба жестом предлагает сесть, но я остаюсь на ногах, не выпуская тазера.

– Как вы хотите покончить с войной? – спрашиваю я, хотя мне почти страшно задавать этот вопрос.

Неужели Андромаха убьет собственного ребенка? Я смотрю ей в глаза, и мне становится еще страшнее.

– Мы тебе расскажем, – говорит престарелая царица Гекуба, – но прежде докажи, что две последние божественные игрушки тоже действуют.

Она указывает на медальон и морфобраслет.

Опасливо косясь на женщин, я надеваю браслет. Индикатор предупреждает, что в запасе меньше трех минут. Я сканирую Гекубу, затем включаю функцию морфирования.

Настоящая Гекуба исчезает, а я захватываю ее волну вероятности.

– Теперь верите? – спрашиваю я голосом Гекубы. Поднимаю руку – руку Гекубы – и показываю морфобраслет. Потом извлекаю из складок ее одеяния тазер. Оставшиеся четыре женщины, включая Елену, ахают и отшатываются в таком ужасе, словно я зарубил почтенную старицу коротким мечом. Возможно, даже в большем ужасе – смерть от меча они все видели слишком часто.

Я принимаю прежний облик, и Гекуба возникает на своей стороне комнаты. Она моргает, хотя я знаю, что для нее эти секунды просто выпали. Пять женщин принимаются быстро и бессвязно лопотать. Я смотрю на виртуальный индикатор браслета. Еще две минуты и тридцать восемь секунд.

Я надеваю на шею квит-медальон. По крайней мере, у него вроде нет ограничения по времени.

– Хотите, чтобы я квитировался отсюда и вернулся, чтобы показать – это тоже работает?

– Нет, – говорит опомнившаяся Гекуба. – Все наши планы – наши и твои – зависят от того, можешь ли ты незаметно пробраться на Олимп. Можешь ли ты взять кого-нибудь из нас?

Я опять не спешу с ответом. Наконец решаюсь:

– Да, но Шлем Аида скрывает лишь одного человека. Второго все увидят.

– Тогда принеси доказательство, что ты был там, – говорит Гекуба.

Я поднимаю руки ладонями вверх:

– Какое? Ночной горшок Зевса?

Женщины снова шарахаются, словно услышали непристойность. Я вспоминаю, что – по вполне понятным причинам – кощунство не считается здесь за шутку, не то что в мое время, в конце двадцатого века. Их боги – настоящие и карают за оскорбления. Я гляжу на стены в надежде, что свинец и впрямь скрывает нас от олимпийцев. Не из-за шутки про ночной горшок, а потому, что мы замышляем богоубийство.

– Когда я была с Афродитой на суде богов, – тихо говорит Елена, – я видела, как богиня расчесывает свои пышные волосы чудесным серебряным гребнем тончайшей божественной работы. Отправься в ее чертоги на Олимпе и принеси его.

Я начинаю напоминать о том, что уже говорил – что Афродита сейчас в целительном баке, – но понимаю, что это ничего не меняет. Гребень сейчас не с ней.

– Хорошо. – Я сжимаю медальон и натягиваю Шлем Аида. – Не уходите без меня.

Капюшон я надел раньше, чем включил медальон, так что мои последние слова донеслись до женщин из пустоты.

Я не знаю, где именно личные покои Афродиты, – возможно, ей принадлежит какой-нибудь из белых домов-храмов у кратерного озера. Однако в тот раз, когда она чуть меня не соблазнила, когда сказала, что я должен убить Афину, Муза доставила меня к Афродите в помещение рядом с Великим чертогом богов. Если там и не личные покои Афродиты, то по крайней мере ее холостяцкая квартирка.

Я квитируюсь в Великий чертог – и у меня захватывает дух.

Чертог почти пуст и темен, голографический пруд не показывает ничего, кроме трехмерных помех. Однако некоторые боги здесь. Как ни странно, Зевс тоже, хотя я думал, он на Иде, наблюдает за резней на Илионской равнине. Царь богов восседает на золотом троне; рядом несколько богов-мужчин, в том числе Аполлон. Все они ростом по десять футов, если не больше. Я в сорока футах от них и под защитой Аидова Шлема, но все равно чуть не квитируюсь прочь из страха, что они услышат мое дыхание. Однако они заняты другим.

Перед троном, там, куда устремлены взгляды богов, на пересечении всеобщих пристальных взглядов, громоздится нечто, мягко выражаясь, несообразное со здешней обстановкой. Огромный, искореженный и покрытый выбоинами металлический панцирь величиной с корпус «форда-экспедишн», два футуристических устройства и маленький блестящий гуманоидный робот. Робот говорит – по-английски. Боги слушают, но вид у них не радостный.