Ахиллес рычал, ревел, разодрал ткань шатра с той стороны, где исчезла богиня Афина, волоча тело Патрокла. Тогда мужеубийца обезумел.

Стражники вбежали в шатер. Ахиллес, по-прежнему голый, поднял первого и швырнул его в голову второго. Третий услышал рев, а в следующий миг уже летел, разрывая полотно шатра. Четвертый уронил копье и побежал будить мирмидонцев, крича, что их господин и предводитель одержим демоном.

Ахиллес схватил набедренник, тунику, нагрудные латы, щит, полированные бронзовые поножи, сандалии, пику, завернул их в простыню и, схватив меч, прорубился через три полотняных стены шатра. Снаружи он опрокинул горящий посреди стана треножник и побежал мимо палаток – к темному морю и прочь от человеческого лагеря, к своей матери, богине Фетиде.

Волны бились о берег, и здесь, вдали от костров, глаз различал лишь их белые гребни. Ахиллес расхаживал взад-вперед по мокрому песку. Он был по-прежнему голый, латы и оружие валялись на песке. Ахиллес громко стенал и рвал на себе волосы, в отчаянии выкликая имя матери.

И Фетида, дочь бога Нерея, Морского старца, ответила на зов Ахиллеса, явилась из зелено-соленых глубин, восстала из прибоя, как туман, но затем туман сгустился и принял очертания благородной богини. Ахиллес кинулся к ней, словно обиженное дитя, и пал на одно колено. Фетида прижала голову рыдающего воина к мокрой груди.

– Что ты льешь слезы, сын мой? Какая печаль посетила твое сердце?

Ахиллес застонал.

– Ты же знаешь, ты должна знать, мама! Не заставляй меня рассказывать!

– Я была с отцом в зелено-соленых глубинах, – прошептала Фетида, ласково гладя золотые кудри Ахиллеса. – Поскольку и смертные, и боги в столь поздний час предаются сну, я не знаю, что произошло. Поведай, дитя, не таись.

И Ахиллес, то рыдая от горя, то задыхаясь от гнева, рассказал о явлении Афины Паллады, ее оскорблениях и убийстве его друга Патрокла.

– Она забрала его тело, мама! – безутешно рыдал он. – Забрала тело, так что я даже не могу совершить достойное погребение!

Фетида похлопала Ахиллеса по плечу и сама разразилась слезами.

– Увы, сын мой, рожденный в горечи! Зачем я тебя растила, если Зевс тебя погубит?

Ахиллес поднял заплаканное лицо:

– Так это и вправду воля Зевса? Патрокла и впрямь убила Афина Паллада, а не какой-то лживый образ богини?

– То была воля Зевса, – прорыдала его мать. – Хоть я этого не видела, я уверена, что богиня Афина сама оскорбляла тебя и убила твоего друга. О, горе, что тебе суждена не только краткая жизнь, Ахиллес, но и наполненная такими скорбями!

Ахиллес вырвался из ее объятий и встал:

– За что бессмертные так оскорбляют меня? Почему Афина, которая всегда поддерживала аргивян, а меня особенно, вдруг на меня ополчилась?

– Боги непостоянны, – сказала Фетида; вода по-прежнему лилась с ее длинных волос на грудь. – Возможно, ты это замечал.

Ахиллес заходил взад-вперед, то сжимая кулаки, то рассекая воздух растопыренными пальцами.

– Не понимаю! Привести меня в такую даль… даровать мне столько побед… и все для того, чтобы Афина и ее божественный отец так меня оскорбили.

– Они стыдятся тебя, Ахиллес.

Мужеубийца замер и обратил к ней побелевшее, застывшее лицо. У него был такой вид, будто он получил пощечину.

– Меня? Быстроногого Ахиллеса, сына Пелея и богини Фетиды? Стыдятся Эакова внука?

– Да. Зевс и другие боги, включая Афину, всегда презирали смертных, даже вас, героев. С вершины Олимпа люди кажутся мошками, ваш век короток и гадок, а ваше существование оправдано лишь тем, что вы забавляете их своей смертью. Так что, сидя в шатре, пока решался исход войны, ты прогневал третьерожденную дочь Зевса и самого владыку богов.

– Они убили Патрокла! – Ахиллес отступил от матери, оставляя на мокром песке отпечатки босых ног. Их смыло следующей волной.

– Они уверены, что тебе не хватит духа отмстить за его гибель, – ответила Фетида. – Твоего друга бросят на растерзание воронам и стервятникам на высотах Олимпа.

Ахиллес застонал и упал на колени. Он схватил пригоршню песка и стал втирать себе в голую грудь.

– Мама, почему ты говоришь мне это сейчас? Если ты знала, что боги меня презирают, отчего ты не сказала раньше? Ты всегда учила меня чтить Зевса. Покоряться Афине.

– Я всегда уповала на милость других богов к нашим смертным детям. Однако холодное сердце Зевса и воинственность Тритогенеи взяли верх. Человечьи ристалища больше не тешат их. Вы не нужны им даже для забавы. Как и мы, немногие из богов, что заступались за вас.

Ахиллес встал и сделал три шага к матери:

– Ты бессмертна, мама. Зевс не может причинить тебе вред.

Фетида невесело рассмеялась:

– Отец может убить любого, кого пожелает, сынок. Даже бессмертного. Хуже того, он может бросить нас в бездны Тартара, как бросил собственного отца Крона и свою рыдающую мать Рею.

– Ты в опасности, – проговорил Ахиллес. Его шатало, как пьяного или матроса на палубе в шторм.

– Я обречена, – сказала Фетида. – Ты тоже, сын мой. Если только не решишься на то, чего не совершал еще ни один из смертных, даже отважный Геракл.

– О чем ты, мама? – На озаренном звездами лице Ахиллеса отражалась буря чувств: отчаяние сменила ярость, а ее – нечто запредельное для самой ярости.

– Низвергни богов, – прошептала Фетида, и ревущий прибой почти заглушил звук ее голоса.

Ахиллес шагнул ближе и недоверчиво склонил голову.

– Низвергни богов, – повторила дочь Нерея. – Возьми Олимп силой. Убей Афину. Низложи Зевса.

Ахиллес отшатнулся:

– Возможно ли это?

– В одиночку – нет, – сказала Фетида; вокруг ее ног бурлила пена. – Но если ты поднимешь своих отважных аргивян и ахейцев…

– Ахейцами, и аргивянами, и всеми союзниками повелевают Агамемнон и его брат, – перебил Ахиллес. Он обернулся на костры, зажженные на берегу, затем на куда более многочисленные троянские дозорные огни сразу за оборонительным рвом. – И ахейцы и аргивяне обречены, мама. К рассвету черные корабли могут запылать.

– Могут запылать, – ответила Фетида. – Вчерашняя победа троянцев – лишь очередной каприз Зевса. Однако ахейцы и аргивяне пойдут за тобой даже против богов, Ахиллес. Нынче ночью Агамемнон сказал Нестору, Одиссею и прочим в своей ставке, что он лучше – мудрее, сильнее и отважнее Ахиллеса. Покажи ему, что это не так, сын мой. Покажи им всем.

Ахиллес повернулся к богине спиной. Он смотрел на далекий Илион, где на высоких стенах ярко горели факелы.

– Я не могу сражаться с богами и троянцами разом.

Мать положила ему руку на плечо, заставив обернуться.

– Ты прав, мой быстроногий сын. Положи конец этой бессмысленной бойне, начатой из-за гулящей бабы. Кому какое дело, где спит смертная Елена и рогоносцы ли Атриды – Менелай и его высокомерный брат Агамемнон? Прекрати войну. Примирись с Гектором. У него свои причины ненавидеть богов этой ночью.

Ахиллес вскинул на нее изумленный взгляд, однако Фетида не стала ничего объяснять. Он вновь посмотрел на огни далекого города.

– Хотел бы я сегодня же попасть на Олимп, убить Афину, низложить Зевса и отвоевать тело Патрокла для погребения.

Он говорил тихо, но с ужасающей безумной решительностью.

– Я пришлю человека, который покажет тебе дорогу, – сказала Фетида.

Он вновь повернулся к ней:

– Когда?

– Завтра, после того, как ты поговоришь с Гектором, заключишь с троянцами союз и отберешь власть над аргивянами и ахейцами у спесивого Агамемнона.

Ахиллес заморгал от неслыханной дерзости ее замысла:

– Как мне отыскать Гектора? Мы же убьем друг друга…

– Для этого я тоже пошлю провожатого, – сказала Фетида и отступила назад.

Предрассветный прилив бурно плескал у ее ног.

– Постой, мама! Мне…

– Я иду в чертоги Зевса, где меня ждет моя участь. – Слабый шелест ее голоса утонул в зловещем шипении волн. – Я в последний раз заступлюсь за тебя, сын мой, но боюсь, что меня ждут неудача и вечное изгнание. Мужайся, Ахиллес! Будь отважен. Твой жребий еще не предрешен. Выбор за тобой: смерть и слава – или долгая жизнь, но тоже со славой… и какой славой, Ахиллес! Ни один смертный о такой и не мечтал! Отмсти за Патрокла.

– Мама…

– Боги тоже смертны, дитя мое. Боги… тоже… смертны.

Очертания Фетиды задрожали, начали таять и улетучились легкой дымкой.

Ахиллес несколько долгих минут стоял и смотрел на море. Он стоял и смотрел, покуда холодная заря не осияла дальний край небес. Тогда он надел хитон, сандалии, доспехи, прикрепил узорные поножи, поднял щит, убрал клинок в длинные ножны на поясе, подобрал копье и зашагал к лагерю Агамемнона.

После этого спектакля я разваливаюсь на глазах. В течение всего разговора морфобраслет жужжал на ухо искусственным голосом: «Осталось десять минут до отключения… Осталось шесть минут…» и так далее.

Морфобраслет почти сел, и я понятия не имею, как его перезарядить. В запасе меньше трех минут, а мне нужно еще навестить семью Гектора.

Ты не сумеешь выкрасть младенца, шепчет то, что осталось от моей совести.

Что тут ответишь? Должен.

Поздно идти на попятный. Я все продумал. Патрокл был ключиком к сердцу Ахиллеса. Скамандрий и Андромаха откроют путь к душе Гектора. Только так.

Снявши голову, по волосам не плачут.

Раньше, квитировавшись с бесчувственным Патроклом на руках в предвечерние холмы того, что считаю Индианой, я не нашел и следа Найтенгельзера. Я быстренько бросил Патрокла на траву (не сочтите гомофобом, однако мне непривычно держать на руках голого мужчину) и покричал в сторону берега и леса. Кит Найтенгельзер не отозвался. Возможно, древние коренные американцы уже скальпировали его. Или приняли в племя. А может, он просто в лесу за рекой, собирает ягоды и орехи.

Патрокл застонал и пошевелился.

Нравственно ли бросать голого, ослабевшего человека в незнакомых краях? А если его задерет медведь? Хотя вряд ли. Скорее сам Патрокл найдет и убьет беднягу Найтенгельзера. Да-да, в подобной стычке я поставил бы на безоружного грека, а не на Кита с его противоударными доспехами, тазером и бутафорским мечом. Порядочно ли бросать обозленного Патрокла на том же акре, где собирает ягоды миролюбивый ученый?

Размышлять было некогда. Я проверил заряд морфобраслета – заметил, что он снизился, – и квитировался обратно на Илионский берег. Опыт перевоплощения в богиню у меня уже имелся, к тому же облик Фетиды требовал меньше энергии, и я надеялся, что, если повезет, заряда хватит на сцену с Ахиллесом и сколько-то останется для семьи Гектора.

Так и вышло. Я могу морфировать в последний раз.

Семья Гектора. Во что я превратился?

В какого-то беглого каторжника, думаю я, натягивая Шлем Аида. В человека, способного на все.

Что, если квит-медальон тоже выдохнется? Есть ли в тазере еще заряд, на случай если он понадобится мне в Илионе?

Скоро узнаем. Глупо будет, если я сумею привлечь на свою сторону и Ахиллеса, и Гектора, но не смогу квантово телепортироваться с ними на Олимп.

Я не стану тревожиться об этом сейчас. Подумаю об этом позже.

Сейчас, в четыре утра, у меня встреча с женой и сыном Гектора.