Я должен убить Патрокла.
Осознание приходит, словно шепот в ночи, когда я лежу без сна в мирмидонском лагере, в шатре Ахиллеса, упакованный в дряхлую плоть Феникса.
Я должен убить Патрокла.
Я никогда прежде не убивал. Господи, я же студентом колледжа протестовал против Вьетнамской войны, даже нашу старую собаку усыплять отвозила жена. Почти всю свою прошлую жизнь я считал себя пацифистом. Да что там, я в жизни никого не ударил.
Я должен убить Патрокла.
Это единственный выход. Я думал, что поможет риторика, – что подправленная риторика старого Феникса убедит мужеубийцу Ахиллеса встретиться с Гектором и зарыть топор войны.
Да уж, скорее я получил бы этим топором в лоб.
Решение Ахиллеса отплыть – променять славу на долгую благополучную жизнь – поразительно для меня, как для любого исследователя «Илиады», но оно логично. Для Ахиллеса честь по-прежнему дороже жизни, но после ссоры с Агамемноном он не видит чести в том, чтобы убить Гектора и погибнуть самому. Многоумный Одиссей, этот совершенный оратор, красноречиво расписывал, как нынешние ахейцы и бессчетные грядущие поколения будут чтить Ахиллеса, но тому нужно не их признание. Он должен быть героем в собственных глазах и не видит чести в том, чтобы убивать врагов Агамемнона и пасть за цели Агамемнона и Менелая. Поэтому он скорее отплывет к родным берегам и доживет свои годы заурядным смертным, утратив шанс стать членом горсточки счастливцев, братьев за двадцать веков до принца Хэла и Азенкура[40], чем поступится хотя бы крупинкой собственной чести на кровавой Илионской равнине.
Теперь-то я понял. Где были раньше мои глаза? Если уж Одиссей не убедил Ахиллеса сражаться – хитроумный среброязыкий Одиссей, – с чего я взял, будто это под силу мне? Вот ведь дурак. Ослепленный авторитетом Гомера, но все равно дурак.
Я должен убить Патрокла.
Вскоре после ухода Одиссея и Большого Аякса, когда погасили факелы и жаровни в главных покоях, я услышал, как Патроклу и Ахиллесу привели невольниц. Ни одной из них я раньше не видел, зато знал их имена: в «Илиаде» нет анонимных персонажей. Ахиллесову девку (я не мог бы употребить это слово на лекции в Индианском университете, иначе полиция политкорректности меня бы уволила, но, хоть режьте, не могу называть этих хихикающих секс-кукол «женщинами») звали Диомеда, дочь Форбаса с острова Лесбос – хотя лесбиянкой она не была. Подружка Патрокла носила имя Ифиса. Я чуть не рассмеялся вслух, когда увидел их сквозь щель между складками занавески. Рослый белокурый Ахиллес, с его фигурой, напоминающей статую, и мускулами легкоатлета, выбрал себе маленькую полногрудую брюнетку Диомеду, а темноволосый Патрокл, ростом гораздо ниже Ахиллеса, – Ифису, высокую стройную блондинку с маленьким бюстом. С полчаса до меня доносился женский смех и сальные мужские шутки, затем все четверо принялись стонать и кричать. Очевидно, герой и его приятель не стеснялись заниматься сексом в одном помещении и даже обмениваться комментариями по ходу. У меня такое ассоциировалось скорее с отдыхающими риелторами в Блумингтоне, штат Индиана, чем с благородными воинами этой героической эпохи. Варварство.
Потом девицы ушли, все так же хихикая, и в шатре стало тихо, лишь переговаривались стражники у входа да потрескивали жаровни, у которых они грелись. И еще из Ахиллесовой опочивальни доносился жуткий храп. Я не слышал, чтобы Патрокл ушел, так что либо у него, либо у многосветлого Ахиллеса серьезные проблемы с носовой перегородкой.
Теперь я лежу в полумраке и обдумываю варианты. Нет, первым делом я морфирую из стариковского тела Феникса – плевать на последствия! – так что лежу здесь уже как Томас Хокенберри и обдумываю варианты.
В руке у меня квит-медальон. Я могу перенестись в опочивальню Елены – мне достоверно известно, что Парис сейчас за мили от городской стены, ждет вместе с Гектором рассветной резни и сожжения греческих кораблей. Елена, возможно, будет рада меня видеть. А может, она решит, что ее больше не забавляет ночной гость по имени Хокенберри – как странно, что кто-то, кроме схолиастов, знает мое имя! – и вызовет стражу. Впрочем, не беда – я всегда могу квитироваться…
Куда?
Я могу забыть свою безумную затею изменить ход «Илиады», возникшую в ночь первой ссоры Ахиллеса и Агамемнона, план бросить вызов бессмертным богам. Квитироваться на Олимп, покаяться перед Музой и Афродитой (когда ее выудят из бака), попросить у Зевса личной аудиенции и молить о пощаде.
Хм. Так они тебя и простили, Хокенбуш. Ты похитил Шлем Аида, квит-медальон, все снаряжение схолиаста и применил в личных целях. Ты сбежал от Музы. А главное – ты угнал летучую колесницу и пытался убить Афродиту в ее целебном чане.
Лучшее, на что я могу надеяться после извинений, – что Зевс, Афродита или Муза убьют меня быстро, а не вывернут наизнанку или не зашвырнут в мрачную бездну Тартара, где меня заживо сожрут Крон и другие варварские титаны.
Нет уж, дорогой, что посеял, то и расхлебывай. Или как там правильно? Снявши голову, по волосам не плачут. Любишь славу – люби и кишки выпускать. Семь раз отмерь – один раз отрежь. Пока я подыскиваю хоть какую-нибудь банальность, на меня снисходит озарение. Грубое, совсем не литературное, зато в точку.
Если я ничего не придумаю в ближайшее время, мне крышка.
Я могу поговорить с Одиссеем.
Одиссей – человек здравомыслящий, культурный и к тому же мудрый тактик. Возможно, это правильный вариант. Одиссей скорее, чем кто-либо еще, согласится покончить с войной и сообща выступить против излишне человекоподобных олимпийцев. Вообще-то, мне всегда больше нравилось рассказывать студентам про «Одиссею», чем про «Илиаду». Чувствительность Фицджеральда в переводе этой поэмы куда человечнее, чем грубая воинственность «Илиады» у Мандельбаума, Латтимора и даже Поупа. Я просто сглупил, когда думал найти точку опоры здесь, придя к Ахиллесу с посольством. Нет, обращаться надо не к Ахиллесу, а к Одиссею, сыну Лаэрта, который скорее оценит мои доводы и миротворческую логику.
Я встаю и трогаю квит-медальон, чтобы отыскать Одиссея, но меня удерживает одна мелочь. Если Гомер прав, я знаю, что сейчас происходит в другом месте. Агамемнон и Менелай не могут уснуть из-за мрачных раздумий. Примерно в эти минуты, а может быть, часом раньше старший и более царственный из братьев пригласил к себе Нестора, посоветоваться, как отвратить неизбежную гибель воинства. Старец предложил устроить военный совет. В шатер тут же вызвали Диомеда, Одиссея, Малого Аякса и еще несколько предводителей. Как только все собрались, Нестор предложил отправить самых отважных на разведку, дабы разузнать намерения божественного Гектора. Вдруг тот уже насытился кровопролитием и на время вернется с войсками в город – пировать и праздновать?
Затея понравилась; соглядатаями выбрали Диомеда и Одиссея. Поскольку обоих подняли с постелей, так что они явились на совет без доспехов и оружия, им выдали снаряжение стражников: Диомеду шлем из воловьей кожи, а Одиссею знаменитый микенский шлем, усаженный клыками вепря. Диомед в накинутой на плечи львиной шкуре и Одиссей в черном шлеме, утыканном белыми клыками, должно быть, выглядят очень грозно.
Может быть, квитироваться на совет и посмотреть?
Незачем. Диомед и Одиссей могли уже уйти на вылазку. Либо Гомер наврал или ошибся, как с речью Феникса. К тому же сейчас мне это не поможет. Я больше не схолиаст, всего лишь пытаюсь уцелеть и покончить с войной – или по крайней мере обратить ее против богов.
Тут я вспоминаю еще одну подробность, и у меня холодеет кровь. Выйдя из стана, Одиссей и Диомед обнаружат Долона – того самого копейщика, чье тело я позаимствовал две ночи назад, когда сопровождал Гектора к дому Елены и Париса. Долон послан Гектором на разведку в ахейский стан. С кривым луком и в хоревом шлеме он в темноте пробрался по темному полю, усеянному свежими трупами, ища, где можно переправиться через ров и обойти греческих дозорных, однако зоркий Одиссей его заметил. Они с Диомедом прячутся среди мертвецов, застигают Долона врасплох и разоружают.
Троянец молит о пощаде. Одиссей ответит (если уже не ответил), что, дескать, «гибель от нашей руки – последнее, чего тебе стоит опасаться», а после аккуратно вытянет у молодого копейщика сведения о диспозиции Гекторовых троянцев и союзных войск.
Долон говорит, где стоят карианы, пеоны, лелеги и кавконы, где спят славные пеласги, а также верные ликийцы и кичливые мизы, где лагерь знаменитых фригийских конников и меонских колесничников, – рассказывает все и вновь молит о пощаде. Предлагает даже оставить его в заложниках, пока они не убедятся в правдивости его слов.
Одиссей улыбнется (или уже улыбнулся?) и похлопает по плечу бледного, трясущегося Долона – я помню мускулистое тело юноши с тех пор, как в него морфировал. Затем Лаэртид и Диомед отберут у юноши шапку, лук и волчью шкуру (Одиссей будет ласково объяснять перепуганному мальчишке, что они разоружают его, потому что отведут в лагерь пленником), и Диомед одним свирепым взмахом меча отсечет Долону голову. Отрубленная голова запрыгает по песку, продолжая молить о пощаде.
Тем временем Одиссей поднимет к беззвездным небесам его копье, лук, шапку и волчью шкуру и преподнесет их Афине Палладе с криком:
– Радуйся, богиня! Это твое! Теперь проводи же нас во фракийский лагерь! Помоги зарезать как можно больше мужей и увести их скакунов! Лучшая часть добычи – снова тебе, клянусь!
Варвары. Я окружен варварами. Даже боги у них – варвары. Одно ясно – сегодня я с Одиссеем говорить не буду.
Но почему Патрокл должен умереть?
Потому что я был прав с самого начала: Ахиллес – это ключ. Точка опоры, с помощью которой я могу перевернуть судьбы людей и богов.
Не думаю, что Ахиллес и впрямь отплывет, едва встанет из мрака младая, с перстами пурпурными Эос. Нет, думаю, он, как и у Гомера, останется, чтобы полюбоваться новыми несчастьями греков. «Теперь-то ахейцы приползут к моим ногам», – скажет он в следующий сокрушительный день, когда все великие военачальники: Агамемнон, Менелай, Диомед и Одиссей – будут стенать от ран. И это уже после ночного посольства, когда Ахиллеса умоляли вернуться. Он будет злорадно упиваться бедствиями аргивян и ахейцев, и лишь гибель Патрокла, храпящего сейчас в соседнем помещении, вернет мужеубийцу на поле боя.
Так что Патрокл должен умереть сейчас, и тогда ход событий изменится.
Я проверяю, что у меня есть. Короткий меч, да, чтобы не выделяться из толпы, но я никогда им не пользовался и даже не знаю, заточен ли он. Муза дала его как реквизит, не как оружие. Для настоящей защиты в эти девять лет я получил невесомые противоударные доспехи, способные остановить клинок, случайную пику или стрелу (по крайней мере, так нас уверяли, однако у меня не было случая проверить) и тазер мощностью пятьдесят тысяч вольт, вмонтированный в остронаправленный микрофон, который есть у нас всех. Он рассчитан на то, чтобы оглушить нападающего, пока ученый доберется до квит-портала. Прочее матобеспечение включает в себя линзы усиленного зрения, фильтры, обостряющие слух, краденый Шлем Аида в виде капюшона на плечах, квит-медальон на цепочке и морфобраслет на запястье.
И тут в моем усталом сознании рождается новый план.
Действовать надо сейчас же, пока я не растерял мужество. Натягиваю Шлем Смерти и пропадаю из вида равно смертных и богов. Чувствуя себя, как Фродо, Бильбо или Голум, надевший Кольцо Всевластия, я на цыпочках выхожу из покоев, где постелили Фениксу, в спальню Ахиллеса.
Наложницы давно удалились; Ахиллес и Патрокл спят вместе голые, Патрокл обнимает мужеубийцу за плечи.
Я застываю на месте. Ахиллес – гей? Значит, безмозглый младший преподаватель, одержимый гей-лесбийской тематикой, был прав в своей идиотской статье и вся эта политкорректная чушь оказалась правдой.
Я прогоняю эту мысль. Я в трех тысячах лет от Индианы двадцать первого века и не знаю, что именно вижу. Они два часа трахались с невольницами и заснули, где лежали. И вообще, кому какое дело до тайной любовной жизни Ахиллеса?
Я включаю морфобраслет и вывожу скан, сделанный два дня назад в чертоге богов на Олимпе. Не знаю, получится ли, – другие схолиасты обычно смеялись над этой идеей.
Волны вероятности смещаются в недоступных моему восприятию квантовых слоях. Воздух вокруг дрожит, замирает и снова идет рябью. Я снимаю Шлем Аида и становлюсь видимым.
Видимым, как Афина Паллада, Тритогенея, третьерожденная из бессмертных, дочь Зевса, заступница ахеян. Гордо выпрямившись во все свои девять футов, излучая божественное сияние, я подхожу к ложу. Ахиллес и Патрокл вздрагивают и просыпаются.
Я чувствую неустойчивость каждого атома в теле. Морфобраслет не рассчитан на то, чтобы превращать нас в богов. И хотя весь мой облик гудит, словно туго натянутая арфа, я использую то которое время, которое дает мне квантовая подмена. С трудом перебарываю непривычные ощущения от того, что у меня вагина и грудь (я никогда прежде не морфировал в женщин) и что я богиня.
Форма нестабильна. Я нутром чую, что не получил Афининых сил, только позаимствовал на секунды ее оболочку. Чувствуя, что, если не сбросить квантовую волноформу Афины как можно скорее, начнется какая-то ядерная реакция, полный морфораспад, я быстро говорю:
– Встать, Ахиллес! Подъем!
Быстроногий мужеубийца спрыгивает с подушек на пол.
– Богиня! Что привело тебя в глухую полночь сюда, о дочь Зевса?
Патрокл, потирая глаза, тоже встает. Оба голые, их тела рельефней и прекрасней любых будущих статуй, необрезанные пенисы висят меж мускулистых загорелых ног.
– МОЛЧАТЬ! – реву я.
Голос у Афины сверхмощный, сверхчеловеческий. Я понимаю, что разбудил всех в шатре, и стража, наверное, уже забила тревогу. У меня меньше минуты. Словно подтверждая эту мысль, золотая рука богини дрожит и сменяется бледной, волосатой рукой профессора Томаса Хокенберри, затем морфирует обратно в Афинину. Ахиллес уставился в пол и ничего не заметил. Патрокл смотрит расширенными от изумления глазами.
– Богиня, если я чем-то тебя обидел… – Ахиллес поднимает взгляд, но не голову.
– ЗАТКНИСЬ!!! – ору я. – РАЗВЕ В СИЛАХ МУРАВЕЙ, КОПОШАЩИЙСЯ В ГРЯЗИ, ОБИДЕТЬ ЧЕЛОВЕКА? ИЛИ МЕРЗКАЯ, НИЧТОЖНАЯ КРЕВЕТКА НА ДНЕ МОРСКОМ ОСКОРБИТЬ РЫБАКА, МЫСЛИ КОТОРОГО ЗАНЯТЫ ДРУГИМ?
– Муравей? – переспрашивает Ахиллес, на его точеном лице проступает удивление ребенка, получившего нагоняй.
– ВСЕ ВЫ ДЛЯ БЕССМЕРТНЫХ МЕНЬШЕ МУРАВЬЕВ! – Я делаю шаг вперед, и сияние Афины озаряет их лица, словно радиоактивное излучение. – ВЫ ЗАБАВЛЯЕТЕ НАС ВАШИМИ СМЕРТЯМИ, О АХИЛЛЕС, СЫН ПЕЛЕЯ И БЕЗМОЗГЛОЕ ДИТЯ ФЕТИДЫ!
– Безмозглое дитя. – Щеки Ахиллеса заливает краска. – Богиня, чем я…
– МОЛЧАТЬ, МАЛОДУШНЫЙ! – Рев усиливается настолько, что оскорбление слышат в ставке Агамемнона, примерно за милю отсюда. – НАМ ПЛЕВАТЬ НА ВАС! НА ЛЮБОГО ИЗ ВАС! ВАШИ СМЕРТИ НАС ЗАБАВЛЯЮТ… А ВАША ТРУСОСТЬ – НЕТ, БЫСТРОНОГИЙ АХИЛЛЕС!
Моя глумливая усмешка превращает поэтический эпитет в глумление.
Ахиллес сжимает кулаки и делает шаг вперед, словно наступая на врага.
– Богиня, Афина Паллада, заступница ахейцев. Я всегда возносил тебе лучшие жертвы…
– НАМ НА ОЛИМПЕ НЕ НУЖНЫ ПРИНОШЕНИЯ ТРУСА! – громыхаю я, ощущая, как вероятностная волна подлинной богини Афины приближается и критическому схлопыванию.
У меня остались считаные мгновения.
– ОТНЫНЕ МЫ САМИ БЕРЕМ ВСЕ, ЧТО ПОЖЕЛАЕМ! – говорю я и протягиваю руку поддельной Афины к Патроклу; тазер укрыт под рукой, палец на кнопке активации. – ЗАХОЧЕШЬ ВЕРНУТЬ ОСТАНКИ ДРУЖКА, ПРОБЕЙСЯ В ЧЕРТОГИ ОЛИМПА И ВОЗЬМИ ИХ, ТРУСЛИВЫЙ АХИЛЛЕС!
Я стреляю из тазера в загорелую безволосую грудь Патрокла, почти невидимые электроды и невидимые провода всаживают в него пятьдесят тысяч вольт.
Патрокл, как громом пораженный, хватается за грудь, кричит, дергается, словно в эпилептическом припадке, и, обмочившись, падает ничком.
Голый Ахиллес стоит, сжав кулаки и выпучив глаза, не в силах сдвинуться с места. Не дожидаясь, когда он очнется, я в образе Афины делаю два шага вперед, хватаю бесчувственного Патрокла за волосы и грубо тащу по полу.
Ахиллес скалится и выхватывает клинок из лежащих рядом ножен.
Я по-прежнему волочу за волосы обмякшего Патрокла. Облик Афины теряет квантовую стабильность и дрожит, как телеизображение от помех. Я сжимаю медальон и квантово телепортирую себя и Патрокла из Ахиллесова шатра.