До сих пор события вечера шли в точности, как сказано у Гомера.

Троянцы разожгли сотни огней сразу за ахейским рвом – последней линией греческой обороны, – но сломленные поражением греки даже не развели себе костров для приготовления пищи. Я морфировал в старого Феникса и присоединился к совету в шатре Агамемнона, где рыдающий Атрид – рыдающий! повелитель греков рыдал! – уговаривал своих военачальников собрать людей и бежать.

Агамемнон и прежде использовал эту стратегию – притворялся, будто хочет уплыть, чтобы на самом деле сплотить своих людей для битвы, однако сейчас это очевидно искренне. Волосы у Агамемнона всклокочены, доспехи покрыты кровью, на грязных щеках дорожки от слез, и он вправду хочет, чтобы его люди бежали и спасли себе жизнь.

Диомед, только что не называя Агамемнона трусом, клянется, если остальные бегут, остаться вдвоем со Сфенелом и воевать, «доколе город пред нами падет!»[38]. Ахейцы воинственными криками приветствуют его браваду.

Слово берет седовласый Нестор. По обыкновению упомянув свои лета (это визитная карточка всех его речей), он предлагает всем успокоиться, поесть, выставить дозорных, особенно вдоль вала, и тщательно все обсудить, прежде чем в панике ломануться к морю, к судам и домой.

На это, как и описано у Гомера, все соглашаются.

Семеро предводителей стражи во главе с пожилым Несторовым сыном Фразимедом уводят по сто бойцов на новые оборонительные позиции между рвом и стеной. Греки разводят костры, чтобы приготовить еду. Эти костры – в том числе тот, у которого скоро начнется пир Агамемнона, – выглядят жалко на фоне сотен троянских огней сразу за рвом, искры от которых снопами взметаются к низким грозовым тучам.

На пиру у Агамемнона, где собрались все ахейские владыки и военачальники, диалог продолжается точно, как описал Гомер. Нестор говорит первым, восхваляет отвагу и мудрость Агамемнона, но, по сути, напоминает, что он и заварил всю эту кашу, отняв у Ахиллеса пленную Брисеиду.

– Здесь ты прав, почтенный старец, – честно отвечает Агамемнон. – Я был не в себе. Нужно не только лишиться рассудка, но и ослепнуть, чтобы так оскорбить Ахиллеса.

Он выдерживает паузу, но никто из военачальников, сидящих на корточках у огня, не встает ему возразить.

– Я был слеп и безумен, – продолжает Атрид. – Не стану отрицать. Зевс так любит этого юношу, что Ахиллес в одиночку стоит целого батальона… даже нет, целой армии!

И снова никто не спорит.

– И поскольку ярость ослепила меня и отняла разум, я и выправлю положение. Заплачу царский выкуп, чтобы вернуть ахейца в наши ряды.

Собравшиеся вожди, включая Одиссея, одобрительно мычат, жуя говядину и курятину.

– Здесь, перед вами, друзья, я перечислю великолепные дары, которым куплю благосклонность молодого Ахиллеса. – Царь возвышает голос. – Семь новых треножников, не бывших в огне, десять талантов золота, двадцать начищенных рабами котлов, двенадцать быстроногих коней, стяжавших награды на гонках…

И так далее, и так далее. Все как у Гомера. И как недавно предсказывал я сам. Также, как я предсказывал, Агамемнон клянется отдать не тронутую им Брисеиду и еще два десятка троянок – это, правда, после того, как рухнут высокие стены Илиона, – а потом, в качестве основного блюда, любую из своих дочерей – Хрисомефису, Лаодику или Ифианассу. Здесь я отмечаю неувязку с предыдущим и последующим повествованием, в особенности отсутствие в списке Электры и, возможно, переиначенное имя Ифигении, но сейчас это не важно. На сладкое оставлены семь густозаселенных городов.

И, как и у Гомера, Агамемнон предлагает эти дары вместо извинений.

– Все это я обещаю ему, если он позабудет вражду, – кричит сын Атрея своим военачальникам. Рокочет гром, вспыхивают молнии, как будто Зевс теряет терпение. – Но пусть Ахиллес подчинится моей власти! Один лишь Аид, бог смерти, столь же безжалостен и упрям, как этот выскочка! Пусть Ахиллес склонится передо мной! Я старше его годами, я более царственный царь и вообще более велик!

Такие вот извинения.

Начинается дождь. Ливень, пронизанный Зевсовыми молниями и пьяными криками троянцев менее чем в ста ярдах от нас, налетает из-за рва и размокшего земляного вала. Скорее бы назначили посольство, чтобы мне пройти по берегу с Аяксом и Одиссеем и покончить с этим делом. Это самая важная ночь в моей жизни… по крайней мере, во второй моей жизни. Я мысленно репетирую то, что скажу Ахиллесу.

Хочешь изменить наши судьбы – найди точку опоры.

Я думаю, что нашел ее. Или хотя бы одну из них. Участь греков, и троянцев, и богов – да и моя – кардинально изменится, если этой ночью я выполню задуманное. Старый Феникс не только положит конец Ахиллесову гневу, но побудит его объединиться с Гектором – обратит и троянцев, и греков против самих богов.

– О сын Атрея! – неожиданно возглашает Нестор. – Щедрый полководец и вождь! Никто, даже великий Ахиллес, не отвергнет таких даров! Давайте же вышлем послов, избранных мужей, чтобы передать Ахиллесу твои обещанья нынче же ночью. Пусть все, кого я назову, без промедленья исполнят свой долг!

Я в старческом теле Феникса встаю поближе к Большому Аяксу, чтобы Нестор меня заметил.

– Прежде всего, – продолжает Нестор, – отправим Большого Аякса, а с ним – нашего многоумного, дипломатичнейшего царя Одиссея. Вестниками я выбираю Одия и Эврибата. Подайте воды на их руки! И сотворим по нашему обычаю благоговейное молчание, в сердцах умоляя великого Зевса о милости, и да склонится Ахиллес на наши уговоры!

Я стою в прострации, пока совершается обряд омовения и военачальники склоняют головы в безмолвной молитве.

Нестор обращается к четверке – а вовсе не к пятерке – послов:

– Усердствуйте! Смягчите его сердце, пусть неуязвимый, не знающий жалости Ахиллес нас пожалеет!

Двое мужей в сопровождении двух вестников покидают круг света от пиршественного костра и уходят по берегу.

Меня не избрали! Феникса не избрали! Даже не упомянули! Гомер ошибся! События в этом Илионе отошли от событий в «Илиаде», и теперь я так же слеп к будущему, как Елена и все остальные участники пьесы, как боги наверху, как сам Гомер, чтоб ему было пусто!

Ковыляя на тощих старческих ногах – на тощих старческих ногах никому не нужного Феникса, – я выхожу из круга греческих командиров и бегу вдоль кромки грохочущего прибоя за Одиссеем и Аяксом.

Я настигаю их на полпути к ставке Ахиллеса. Аякс и Одиссей одни, переговариваются вполголоса, шагая по мокрому песку. Услышав мои шаги, они останавливаются.

– В чем дело, Феникс, почтенный сын Аминтора? – спрашивает Большой Аякс. – Ты немало удивил меня, явившись на совет; говорят, последние месяцы ты не отходил от мирмидонских целителей. Несешь ли ты нам последние напутствия Агамемнона?

Тяжело переводя дух, будто настоящий старый Феникс, я говорю:

– Приветствую вас, благородный Аякс и царственный Одиссей. Агамемнон велел мне присоединиться к посольству.

Аякс ошеломленно таращится на меня. Одиссей подозрительно щурится:

– Зачем Атриду отправлять с нами тебя, досточтимый старец? И как ты вообще оказался в лагере Агамемнона в этот поздний час, когда троянцы лают за рвом, словно голодные псы?

На второй вопрос мне решительно нечего ответить, поэтому отбиваюсь от первого:

– Нестор подумал, что со мной вам будет легче склонить к себе слух Ахиллеса, и Агамемнон счел его слова мудрыми.

– Тогда идем, – говорит Большой Аякс. – Пошли, Феникс.

– Только не вздумай говорить, пока я не подам знака. – Одиссей продолжает коситься на меня, как на самозванца. (И он прав.) – У Нестора и Агамемнона были какие-то резоны отправить тебя к Ахиллесу, однако я не вижу резона, чтобы ты еще и говорил.

– Но… – начинаю я. У меня нет доводов. Если мне не позволят заговорить после Одиссея, но до Аякса, как у Гомера, я теряю рычаг, теряю точку опоры и события этой ночи отклонятся от изложенного в «Илиаде». Тут я понимаю, что они уже отклонились. Нестор должен был выбрать Феникса послом, Агамемнон – утвердить его кандидатуру. Что здесь вообще творится?

– Если ты пойдешь с нами в шатер Ахиллеса, старый Феникс, – предупреждает Одиссей, – то будешь ждать у входа с вестниками, Одием и Эврибатом. Входить или говорить – только по моему знаку. Вот мои условия.

– Но… – снова начинаю я и понимаю, что спорить бесполезно. Если Одиссей отведет меня обратно к Агамемнону, моя хитрость вскроется, и тогда прощай мой план обратить людей против богов.

– Да, Одиссей, – говорю я и киваю, как старый наставник Феникс. – По твоему знаку.

Одиссей и Большой Аякс идут вдоль бурного моря, я – за ними.

Я говорил про шатер Ахиллеса, и вы, возможно, вообразили что-то вроде обычной туристической палатки, однако то, в чем живет сын Пелея, размерами больше напоминает цирк шапито, который припоминается мне из детства… начинает припоминаться. У Томаса Хокенберри была жизнь, и почти через десять лет здесь некоторые воспоминания просачиваются в мой мозг.

У сотни палаток и костров вокруг Ахиллесова шатра такая же сумятица, как и по всему ахейскому лагерю. Кое-кто из верных Ахиллесу мирмидонцев грузит черные корабли, готовясь к отплытию, другие укрепляют участок берега, который им предстоит оборонять, если враг нагрянет до рассвета, третьи просто собрались у огня, подобно военачальникам Агамемнона.

Одий и Эврибат объявили о нашем прибытии начальнику стражи, и личная охрана пропускает нас во внутренний лагерь. Мы поднимаемся по дюне к Ахиллесову шатру. Я иду за двумя ахейцами; Большой Аякс пригибается, входя во внутренние покои, Одиссей, почти на фут ниже товарища, не склоняет головы. Одиссей оборачивается и указывает мне место в прихожей. Я могу видеть и слышать все, что происходит в покоях, но не буду участвовать в разговоре.

Ахиллес, как и описано у Гомера, играет на лире и поет эпическую песнь о древних героях и событиях, довольно похожую на саму «Илиаду». Мне известно, что лира – военная добыча, взятая в Фивах, где Ахиллес убил Этиона, отца Андромахи. Жена Гектора росла под звуки именно этой серебряной лиры. Патрокл, лучший друг Ахиллеса, сидит напротив и ждет, когда тот закончит куплет, чтобы подхватить.

При виде гостей Ахиллес прекращает щипать струны и удивленно поднимается. Патрокл тоже встает.

– Добро пожаловать! – восклицает Ахиллес, затем обращается к Патроклу: – Смотри, пришли дорогие друзья. Должно быть, я очень нужен войску. Даже в гневе я признаю, что они мои лучше друзья в ахейском стане.

Он ведет послов к низким ложам и бросает поверх подушек пурпурные ковры. Патроклу он говорит:

– Менетид, подай чашу побольше. Вот… поставь сюда… Мы смешаем вино покрепче. Кубок для каждого из моих благородных гостей, ибо сии, вступившие под мой кров, мне милее всех остальных.

Я наблюдаю, как разворачивается ритуал геройского гостеприимства. Патрокл ставит у огня колоду для рубки мяса, выкладывает на ней седло барашка и козы, а рядом блестящий жиром свиной филей. Автомедонт, общий друг и возница Ахиллеса и Патрокла, держит огромные ломти, покуда Ахиллес отрезает лучшие порции, посыпает солью и нанизывает на вертела. Патрокл раздувает пламя, затем разгребает угли и помещает мясо над самой жаркой частью очага, предварительно посолив каждый кусок еще раз.

Я вдруг понимаю, что голоден как волк. Если меня призовут говорить – а от этого зависит наша судьба, – я не смогу произнести и слова, потому что захлебываюсь слюной.

Словно услышав урчание моего желудка, Ахиллес заглядывает в прихожую и едва не застывает от изумления.

– Феникс! Любимый наставник, благородный конник! Я думал, ты лежишь больной в шатре, как все последние недели. Входи, входи!

Молодой герой обнимает меня и сам заводит внутрь, на освещенную середину покоев, где пахнет жареной бараниной и свининой. Одиссей взглядом мечет в меня кинжалы, безмолвно предостерегая, чтобы я не смел встревать в разговор.

– Садись, милый Феникс, – говорит Ахиллес бывшему наставнику, однако усаживает меня на алые подушки, а не на пурпурные, и дальше от огня, чем сидят Одиссей с Аяксом. Ахиллес не забывает старых друзей, но протокол соблюдает строго.

Патрокл приносит корзины с горячим хлебом, тем временем Ахиллес снимает мясо с вертелов и раскладывает дымящиеся порции по деревянным тарелкам.

– Воздадим жертву богам, друзья. – Ахиллес кивает товарищу, и тот бросает кусочки еды в очаг. – А теперь начнем.

Не дожидаясь второго приглашения, мы накидываемся на хлеб, вино и мясо. Жуя, я напряженно думаю: как мне произнести речь, которая изменит судьбу всех здесь, включая богов? Час назад затея выглядела простой, но Одиссей не купился на мою хитрость. В поэме Одиссей излагает Ахиллесу предложения Агамемнона, и Ахиллес произносит в ответ самую мощную и красивую речь во всей «Илиаде» (так, во всяком случае, я говорил моим студентам), затем следует трехчастный монолог Феникса: сперва описание собственной жизни, потом притча о молитвах и под конец аллегория нынешней ситуации Ахиллеса в мифе о Мелеагре – парадигме, в которой мифический герой слишком долго отказывается принимать дары и сражаться за товарищей. В целом эта речь самая интересная из трех, сказанных послами, и, согласно «Илиаде», именно доводы Феникса убедили Ахиллеса не отплывать сегодня же ночью. К тому времени, когда, после меня, заговорит Аякс, Ахиллес согласится подождать еще день, посмотреть, что сделают троянцы, и при необходимости защитить от врага собственные корабли.

Я намеревался по памяти повторить длинную речь Феникса, затем потихоньку отклониться от темы и вплести собственные мотивы. Однако Одиссей грозно хмурит брови, и я понимаю, что выступить мне не удастся.

А если бы и удалось? Я допускал, что боги будут мониторить нашу встречу. Как-никак она – один из ключевых элементов «Илиады», хотя, вероятно, только Зевс знает это заранее. Впрочем, даже не ведая, к чему все приведет, некоторые боги могут наблюдать за разговором через видеопруд или свои таблички. Зевс приказал им сегодня не вмешиваться, и большинство подчинилось ультиматуму, но это должно еще больше разжечь их любопытство. Если Ахиллес, вняв убеждениям Одиссея, разрешит задобрить себя дарами, то наступление Гектора будет остановлено и воля Зевса не свершится. Ахиллес сам по себе – целая армия.

Так что, если я, как планировал, начну склонять его к ереси прямо сейчас, не вмешается ли Зевс в ту же секунду, не спалит ли шатер вместе с обитателями? И даже если Зевс сдержит свой гнев, легко вообразить, как Афина, Гера, Аполлон или кто-то еще из заинтересованных лиц прядает с небес, чтобы уничтожить этого… Феникса… за совет предпринять действия, так близко касающиеся их лично. Такие варианты я допускал, но надеялся на квит-медальон и Шлем Смерти.

Однако что будет, если я сбегу, а эти герои погибнут либо покорятся богам? Весь план обратится в ничто, а боги узнают обо мне. Шлем Аида и квит-медальон не помогут – меня разыщут хоть на краю мира, хоть в доисторической Индиане – и все, гасите свет.

Коли так, возможно, Одиссей оказал мне услугу.

Тогда зачем я здесь?

Когда все наелись и отодвинули пустые тарелки, в корзинах остались лишь крошки от хлеба, а кубки наполнили в третий раз, Аякс чуть заметно кивает Одиссею.

Великий стратег ловит намек и поднимает кубок:

– Твое здоровье, Ахиллес!

Герой в знак признательности склоняет белокурую голову, и мы выпиваем.

– Я вижу, на этом пиру ни в чем нет недостатка, – тихо и спокойно начинает Одиссей. Из всех великих ахейских военачальников этот бородач – самый сладкоречивый и самый коварный. – И в лагере Агамемнона, как и здесь, в доме Пелеева сына, всего в изобилии. Однако в эту бурную грозовую ночь мы думаем не о пирах, а о ниспосланном богами бедствии. Его мы ждем и страшимся.

Одиссей продолжает говорить – неспешно, гладко, почти не прибегая к риторическими эффектам. Он описывает вечернее побоище, торжество троянцев, панику в греческих рядах, всеобщее желание убраться домой и вероломство Зевса.

– Дерзкие сыны Приама с их хвастливыми союзниками разбили шатры на расстоянии полета камня от наших кораблей, – продолжает Одиссей, как будто Ахиллес не слышал этого всего от Патрокла, Автомедонта и других товарищей. Или даже не наблюдал с холма, на котором стоит его шатер. – Ничто их не остановит. Так они бахвалятся, и тысячи их костров подкрепляют сегодня эту угрозу кичливых гордецов. Они обещают с рассветом сжечь наши корабли и добить уцелевших. А Зевс, сын Крона, подбадривает их знамениями, поражает молниями наш левый фланг, и Гектор ярится, упиваясь своей мощью. Он никого не страшится, Ахиллес, – ни людей, ни богов! Сегодня он словно бешеный пес, и демоны каталепсиса держат его в своей хватке.

Одиссей умолкает. Ахиллес молчит, лицо его бесстрастно. Патрокл не отрываясь смотрит на Ахиллеса, но тот и глазом не ведет в сторону друга. Ахиллес был бы прекрасным игроком в покер.

– Гектор ждет не дождется зари, – еще мягче продолжает Одиссей, – ибо угрожает с первым светом срубить гребни с кормы наших кораблей, сами корабли сжечь неистовым огнем и – когда все наши товарищи будут заперты в пылающих остовах – перебить нас, ахейцев, до единого. Я всем сердцем трепещу этого ужаса и боюсь, что боги дадут Гектору силу исполнить угрозы и все мы погибнем на Илионской равнине, вдали от зеленых холмов Аргоса.

Одиссей вновь делает паузу. Ахиллес молчит. Потрескивают догорающие угли. Из дальнего шатра доносятся звуки лиры и тихая погребальная песня. С другой стороны долетает хохот пьяного воина, который, очевидно, считает себя обреченным.

– Вставай же, Ахиллес! – Одиссей наконец возвышает голос. – Встань в этот последний час, если хочешь избавить жестоко теснимых ахейцев от ярости троянских воинств.

Далее он увещевает Ахиллеса позабыть гнев и расписывает дары Агамемнона, в точности повторяя царские слова о необожженных треножниках, дюжине коней и так далее и тому подобное; на мой взгляд, он чересчур подробно описывает прелести нетронутой Брисеиды, троянских дев и трех прекрасных дочерей Агамемнона, но в конце переходит к страстному призыву вспомнить совет Пелея, завещавшего сыну ценить дружбу превыше разногласий.

– Если же Атрид так тебе ненавистен, что ты отвергнешь его дары, – заканчивает Одиссей, – сжалься хотя бы над нами, остальными ахейцами. Вступи в сражение, спаси нас, и мы будем чтить тебя, как бога! И еще помни: если ты не выйдешь на бой, если позволишь обиде увлечь себя за виноцветное море до окончания войны, ты никогда не узнаешь, сумел ли бы ты убить Гектора. Это твой шанс вступить с ним в аристейю, Ахиллес, ибо завтра свирепая ярость погонит Гектора в рукопашную, после того как он столько лет укрывался за стенами Илиона. Останься, благородный Ахиллес, и ты впервые сойдешься с Гектором в единоборстве.

Должен сказать, речь Одиссея впечатляет. Будь я молодым полубогом, возлежащим на подушках в шести футах от меня, я бы, возможно, поддался. Мы все молчим. Наконец Ахиллес ставит кубок и отвечает.

– О благородный сын Лаэрта, семя Зевса, находчивый тактик, дорогой Одиссей, – начинает он. – Я должен честно и откровенно сказать, что чувствую и чем это кончится, чтобы ко мне не слали одно посольство за другим, улещивая и воркуя, словно голубки. Как ненавистны мне темные врата Аида, так ненавистен и тот, кто устами говорит одно, а на сердце прячет иное.

Я моргаю. Это сознательный выпад в сторону Одиссея, «находчивого тактика», известного среди ахейцев способностью искажать правду, когда ему выгодно? Впрочем, если и так, Одиссей хранит непроницаемое выражение, и я тоже стараюсь не выказывать чувств.

– Я скажу ясно, – продолжает Ахиллес. – Удастся ли Агамемнону купить меня этими… дарами? – Последнее слово он почти что выплевывает гостям в лицо. – Нет. Ни за что. Все ахейские воинства не убедят меня вернуться, ибо благодарность их слишком мала и запоздала… Где была благодарность ахейцев, когда я год за годом бился с их врагами, битва за битвой, в этой нескончаемой войне?

Двенадцать городов я взял со своих кораблей, пеший разорил еще одиннадцать, оросив плодородные земли Илиона кровью троянцев. В каждом награбил я груды сокровищ, бесценной добычи, из каждого привел толпы плачущих красавиц. И всякий раз безропотно отдавал ему, Атриду, лучшую долю, когда он отсиживался на быстрых черных кораблях или далеко за спинами воинов! И он забирал все… все и больше…

О да… порой он швырял вам крохи с царского стола, но львиную долю оставлял себе. Вам всем, чья верность нужна ему для поддержания собственной власти, он что-то дает и лишь у меня отбирает – в том числе рабыню, которая стала бы моей невестой. Гори оно все синим пламенем, и он, и она, дорогие мои товарищи. Пусть спит с Брисеидой, пусть всаживает ей по самую рукоятку, если старику это еще по силам.

Растравив свои обиды, Ахиллес начинает вопрошать, зачем его мирмидонцы, а также ахейцы и аргивяне вообще приняли участие в войне.

– Ради пышнокудрой Елены? – презрительно спрашивает он и добавляет, что не только Менелай с Агамемноном скучают по женам, но и, к примеру, сам Одиссей, оставивший на далекой родине Пенелопу.

А я думаю о Елене, представляю, как она сидит на постели, как переливаются в сиянии звезд ее распущенные по плечам локоны и белеет во тьме нежная грудь.

Мне трудно следить за речью Ахиллеса, хотя она и впрямь так прекрасна и неожиданна, как в поэтическом пересказе Гомера. За несколько минут Ахиллес подрывает тот самый геройский кодекс, который делает его богом в глазах воинов и военачальников.

Ахиллес говорит, что не хочет сражаться с прославленным Гектором – ни убить его, ни пасть от его руки.

Потом он обещает забрать своих людей и отплыть на рассвете, бросив данайцев на милость Гектора в тот миг, когда орды троянцев хлынут через укрепления.

Ахиллес называет Агамемнона псом, обрядившимся в бесстыдство, и говорит, что не женился бы ни на одной из его дочерей, будь она даже прекраснее Афродиты и искуснее Афины.

Дальше он сообщает нечто воистину поразительное – признается, что мать, богиня Фетида, возвестила ему двоякий жребий: либо он останется в Трое, убьет Гектора, но тогда сам погибнет через несколько дней. В таком случае, сказала мать, он навеки останется в памяти людей и бессмертных. Другая дорога – уплыть домой, отказаться от чести и славы, но прожить долгую счастливую жизнь. Выбор за ним, сказала ему мать годы назад.

И теперь Ахиллес говорит нам, что выбрал жизнь. Вот тебе и на! Этот… этот… этот герой, гора мускулов и тестостерона, ходячая легенда, полубог отрекается от славы ради жизни! Одиссей недоверчиво щурится, Большой Аякс разевает рот.

– Итак, Одиссей, Аякс, братья мои, – говорит Ахиллес, – возвращайтесь к ахейским старейшинам и передайте мой ответ. Пусть они придумывают, как спасти крутобокие суда и людей, которых завтра к этому времени оттеснят к горящим кораблям. А что до нашего молчаливого Феникса…

Он поворачивается ко мне, и я подпрыгиваю на красных подушках словно ужаленный. Я так погрузился в подготовку своей речи и раздумья о моральных последствиях, что и забыл об идущем споре.

– Феникс, – снисходительно улыбается Ахиллес, – Одиссей с Аяксом должны явиться с отчетом к своему господину, но ты волен переночевать здесь со мной и Патроклом, а поутру отплыть с нами к дому. Но только если пожелаешь… Я никого не стану принуждать.

Это мой шанс заговорить. Не обращая внимания на взгляды Одиссея, я неуклюже поднимаюсь и прочищаю горло, чтобы начать длинную речь Феникса. Черт, как же она начинается? Столько лет я изучал ее и рассказывал о ней студентам, вникал в тончайшие нюансы каждого греческого слова, а теперь в голове полная пустота.

Аякс встает:

– Пока этот дряхлый болван решает, бежать вместе с тобой или нет, скажу одно: ты, Ахиллес, такой же дурень, как старый Феникс!

Ахиллес, мужеубийца, не спускающий обид, герой, готовый предать на гибель всех ахейцев, лишь бы не простить Агамемнону унижение из-за рабыни, в ответ на прямое оскорбление Аякса лишь улыбается и приподнимает бровь.

– Отказаться от славы и двадцати красавиц из-за одной бабы! Идем, Одиссей. Наш золотой мальчик, видно, еще не припадал к сосцам дружбы. Оставим его упиваться своим гневом и передадим скорбное послание ждущим ахейцам. Рассвет уже близок, а мне нужно выспаться перед боем. Если я завтра погибну, то не хочу умирать сонным.

Одиссей кивает, встает, кивает еще раз, прощаясь с Ахиллесом, и вслед за Большим Аяксом выходит из шатра.

Я по-прежнему стою с открытым ртом, готовый произнести длинную трехчастную речь Феникса – такую умную речь! – с моими умными добавлениями и тайными целями.

Патрокл и Ахиллес встают, потягиваются и переглядываются. Очевидно, они ждали посольства и оба заранее знали невероятный ответ Ахиллеса.

– Феникс, добрый отец, питомец богов, – с нежностью говорит Ахиллес, – не знаю, что на самом деле привело тебя к нам темной ночью в такую грозу. Но я помню, как после занятий ты брал меня, полусонного мальчишку, на руки и относил в постель. Останься, сын Аминтора. Патрокл с Автомедонтом постелют тебе мягкое ложе. На заре поднимем паруса, и ты можешь плыть с нами… Или не плыть.

Простившись, он удаляется в спальные покои на дальней половине шатра. Я стою на месте как дурак, ошеломленный этим диким отклонением от сюжета «Илиады».

Ахиллес должен был сказать, что останется, хоть не выйдет сражаться, чтобы дальше «Илиада» текла своим чередом: троянцы вновь торжествуют, греки отступают, все их великие военачальники – Одиссей, Агамемнон, Менелай, Диомед и прочие – ранены. Тогда, жалея друзей, но зная, что Ахиллес не вступит в бой, Патрокл надевает золотые доспехи Ахиллеса и отбрасывает троянцев назад, пока не сходится в единоборстве с Гектором. Тот убивает Патрокла и попирает ногой его тело. Тогда-то Ахиллес, кипя гневом, выйдет из шатра и тем определит судьбу Гектора, Илиона, Андромахи, Елены и каждого из нас.

Правда ли он отплывет? Не могу поверить. Мало того, что я упустил точку опоры и не направил события в нужном направлении, так теперь еще вся «Илиада» слетела с рельсов. За девять с лишним лет, что я был схолиастом, наблюдал за событиями и сообщал о них Музе, я ни разу не видел такого глубокого расхождения между событиями войны и гомеровским рассказом. А теперь вот. Если Ахиллес уплывет, а он явно намерен сделать это на рассвете, ахейцы потерпят поражение, крутобокие корабли заполыхают, Троя выстоит, и великим героем поэмы станет не Ахиллес, а Гектор. «Одиссея», скорее всего, вообще не появится… или появится в сильно измененном виде. Все будет не так. Только из-за того, что настоящего Феникса здесь не было и он не сказал свою речь? Или боги решили воздействовать на поворотную точку еще до того, как я до нее добрался? Этого мне не узнать. Ясно одно: мой хитрый план переубедить Одиссея с Ахиллесом провалился.

– Пойдем, старый Феникс. – Патрокл берет меня за руку, будто ребенка, и отводит в боковые покои просторного шатра, туда, где лежат подушки и покрывала. – Пора спать. Утро вечера мудренее.