Восемь марсианских дней и восемь марсианских ночей пыльная буря вздымала десятиметровые валы, выла в корабельной оснастке, гнала крохотную фелюгу и ее команду, включая двух моравеков, на север, к подветренному берегу – навстречу гибели.

Маленькие зеленые человечки были опытными моряками, но они прекращали функционировать ночью и были инертны бóльшую часть дня в то время, когда пыльные тучи затмевали солнце. Когда МЗЧ укладывались в темные ниши под палубой, чтобы не перекатываться от качки, Манмуту чудилось, будто он на корабле мертвецов, как в «Дракуле» Брема Стокера.

Паруса фелюги были сшиты из сверхпрочного невесомого полимера, но свирепые юго-восточные ветры, несущие песок с гравием, растерзали их в клочья. Оставаться на палубе стало опасно, и, улучив солнечную минуту, МЗЧ помогли Манмуту прорезать в ней отверстие и опустить Орфу палубой ниже, где Манмут соорудил ионийцу укрытие из досок и брезента, подальше от шквального ветра. Самому Манмуту досаждали песчинки, которые забивались в его швы и механизмы, когда он слишком долго помогал МЗЧ наверху, поэтому теперь он при каждой возможности спускался к товарищу, а заодно проверял, хорошо ли тот привязан и привинчен. Фелюга кренилась на сорок градусов в обе стороны, и вода, окрашенная песком в цвет крови, заливалась в каждую щелочку. Десять из сорока МЗЧ работали на помпах все время, что были в сознании, откачивая воду из трюма и с нижних палуб. Нескончаемыми ночами Манмут трудился на помпе в одиночку.

До того как паруса, такелаж и плавучие якоря вышли из строя, МЗЧ успели, лавируя против ветра, пройти глубоко в центральное внутреннее море. Очевидно, они боялись километровых уступов на севере за кормой и за первые дни бури проделали сотни километров. Сейчас фелюга была где-то между каньоном Копрат и островами каньона Мелас. Огромный затопленный каньонный комплекс Кандор был где-то впереди по правому борту.

Шторм усиливался, небо потемнело, МЗЧ, отключившиеся во мраке песчаной бури, лежали привязанные в своих укрытиях под палубой, и оба плавучих якоря, носовой и кормовой, – сложно изогнутые конструкции из полипарусины, тянущиеся на канате в сотнях метров под килем, – оторвались в один день. Из прежних наблюдений Манмут знал, что на севере высятся километровые утесы и – где-то – есть широкий вход в затопленные каньоны расщелины Кандор, но атмосферное электричество глушило его GPS-приемник, а солнце или нормальную звезду он не видел уже двое суток. Роковые скалы вполне могли быть в получасе от них.

– Есть ли вероятность, что мы утонем? – спросил Орфу вечером тяжелого дня.

– Шансы хорошие, – ответил Манмут. Он не хотел лгать другу, поэтому выразился как можно двусмысленнее.

– Ты можешь плыть в шторм? – спросил Орфу, угадав, что «хорошие» шансы означают плохие новости для них обоих.

– Вообще-то, нет. Но я могу плыть под волнами.

– Я пойду ко дну, что твой топор, – с тихим рокотом сказал Орфу. – Какая, ты говорил, глубина долин Маринера?

– Я не говорил.

– Ну так скажи.

Манмут проводил эхолокацию всего час назад.

– Километров семь.

– Раздавит ли тебя на такой глубине? – спросил Орфу.

– Нет. Я работал при куда более высоких давлениях. Я для этого сконструирован.

– А меня раздавит?

– Н-не знаю, – сказал Манмут.

Он и впрямь не знал, но ему было известно, что линия Орфу разработана для нулевого давления в космосе и редких заходов в верхние части атмосферы газового гиганта или серные ямы Ио – не для сокрушительного давления соленой воды на семикилометровой глубине. Скорее всего, друга сплющит до размера мятой консервной банки, если не разорвет задолго до глубины в три километра.

– Есть ли шанс сойти на берег? – спросил Орфу.

– Вряд ли. Скалы здесь, я видел, высокие и крутые, у подножия исполинские глыбы, а волны должны захлестывать метров на пятьдесят – сто.

– Впечатляющая картинка. Есть ли хоть какой-нибудь шанс, что МЗЧ приведут нас в безопасную гавань?

Манмут огляделся в полумраке нижней палубы. МЗЧ лежали принайтовленные, словно множество хлорофилловых кукол, зеленые ручки и ножки трепыхались от бешеной качки.

– Не знаю, – ответил Манмут, позволив своему тону выразить скептицизм.

– Значит, тебе просто придется нас вытащить, – сказал Орфу.

Манмут делал все, чтобы их спасти. На пятый день, когда небо застилала кровавая мгла, ветер ревел в изорванных парусах, МЗЧ лежали внизу как поленья, а штурвал на корме был закреплен, чтобы удерживать руль прямо, Манмут спустил остатки парусов и вытащил шпагат и большие иглы, которыми МЗЧ прежде на его глазах зашивали полипарусину. Только теперь он шил, когда фелюгу швыряло из стороны в сторону, пятнадцатиметровые волны набегали с борта и прокатывали по палубе.

Первым делом он изготовил маленький плавучий якорь и спустил его на носовом якорном канате, чтобы развернуть судно навстречу ветру. Манмут зашивал треугольный грот, когда лопнул рулевой привод. Суденышко содрогнулось, несколько раз черпнуло красную воду, а затем развернулось и вновь понеслось по ветру, высокие волны накатывали сзади на палубу. Только самодельный плавучий якорь не дал фелюге перевернуться, когда сорвало руль. Манмут побежал на нос. Тут красные тучи на миг разошлись, и, когда фелюга взмыла на следующей волне, он увидел сквозь брызги и мглу высокие утесы северной стороны долин Маринера. Если не починить рулевой привод, и не починить его быстро, корабль выбросит на скалы меньше чем через час.

Манмут закрепил веревку и спустился с кормы – убедиться, что хотя бы физически руль держится. Его и вправду не оторвало, однако мотало туда-сюда на шарнире. Тогда Манмут взобрался по мокрой веревке под ударами волн, пробежал по палубе, скользнул по трапу на вторую палубу, нашел там центр аварийного управления рулем – просто платформу с блоками, где МЗЧ могли физически тянуть штуртросы, если привод наверху поврежден, – обнаружил, что два толстых каната провисли, спустился по другому трапу в темноту третьей палубы, включил нагрудные и наплечные лампы, сменил манипуляторы на режущие лезвия и стал пробиваться туда, где, как он полагал, произошел разрыв. Моравек не знал, как это было устроено на древних земных фелюгах, но большой марсианской фелюгой правили с помощью штурвала на корме, который тянул два толстых пеньковых каната, идущие вдоль бортов корабля через систему блоков, а затем по длинной деревянной шахте к румпелю, поворачивающему руль. За недели путешествия Манмут успел изучить такелаж и различные системы тросов. Если один или оба штуртроса просто разорвались, он еще мог их сплеснить, но для этого надо было до них добраться. Если они лопнули ближе к румпелю, куда ему не залезть, то все на борту обречены. Спрыгнет ли он в последний миг, чтобы проплыть под грохочущими волнами мимо высоких скал в поисках безопасной бухты где-нибудь на тысячекилометровом побережье расщелины Кандор? Одно было ясно – Орфу с собой не возьмешь. Прорубившись наконец в шахту, Манмут включил лампы на полную мощность и огляделся. Канатов видно не было.

– Как там, все нормально? – спросил Орфу.

Манмут подпрыгнул от звука радиоголоса в ушах.

– Да, – сказал он. – Тут надо немного починить руль.

Вот они!

Порвались оба штуртроса. Кормовые сегменты были в шести метрах в узкой проводковой коробке, носовые едва виднелись в десяти метрах впереди. Манмут забегал между ними, ломая доски, часть за частью вытягивая канаты толщиной в бедро к центру и вкладывая в усилия каждый эрг своей энергии.

– Ты уверен, что все в порядке? – спросил Орфу.

Манмут втянул режущие лезвия, выпустил манипуляторы и переключился на сверхтонкую моторику. Он начал сращивать пеньковые пряди так быстро, что металлические пальцы в свете его галогеновых ламп слились в сплошное мелькание. Вода прокатывала через него. Фелюга взмывала на каждой волне и тут же ухала вниз. Тогда Манмут напрягался в ожидании следующей волны, которая ударит в корму с грохотом и силой пушечного выстрела. И каждая волна приближала суденышко к гибельным скалам.

– Все хорошо, – сказал Манмут, в то время как его пальцы танцевали, свивая пряди, а низковаттные лазеры на запястьях сваривали стальные волокна, вплетенные в пеньку. – Прости, я сейчас занят.

– Тогда я подключусь через несколько минут, – сказал Орфу.

– Да, – ответил Манмут, думая про себя: «Если я не восстановлю управление, мы налетим на скалы через полчаса. Скажу ему за пятнадцать минут». – Да, подключись через несколько минут.

Это была не «Смуглая леди», а безымянная фелюга, но она вновь стала мореходной. Манмут стоял на корме, широко расставив ноги. Впереди менее чем в километре четко вырисовывались высокие скалы. На обеих мачтах были подняты обрывки парусины, из которых он сшил какие-никакие паруса. Манмут взялся за штурвал. Штуртросы держали, руль отзывался. Он развернул суденышко круто к ветру, связался с Орфу и доложил обстановку. Манмут сказал ионийцу правду: возможно, через четверть часа их выбросит на скалы, но сейчас он ведет эту лохань насколько возможно.

– Спасибо за откровенность, – сказал Орфу. – Могу я чем-нибудь помочь?

Манмут, всем телом налегая на штурвал, развернул судно носом к набегающей волне, чтобы она их не опрокинула, и сказал:

– Буду благодарен за любые предложения.

Пыльные тучи не рассеивались, ветер не стихал. Такелаж гудел, порванная полипарусина хлопала, нос фелюги исчез в стене белой пены, которая через мгновение накрыла Манмута.

Орфу сказал:

– Опять вы тут? Чего вам надо? Что же, бросить все из-за вас и идти на дно? Вам охота утонуть, что ли?[36]

Манмуту потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, откуда это. Скатываясь со следующей волны почти в полной невесомости, оглядываясь через плечо и видя, что тысячеметровые обрывы стали еще ближе, моравек вывел «Бурю» во вторичную память и воскликнул:

– Язва тебе в глотку, проклятый горлан! Нечестивый безжалостный пес – вот ты кто!

– Ах так? Ну и работайте тогда сами!

– Подлый трус! – проревел Манмут, перекрывая вой урагана и грохот волн, хотя для радиосвязи этого не требовалось. – Мы меньше боимся утонуть, чем ты, грязный ублюдок, наглая ты скотина!

– Он-то уж не потонет, – пророкотал Орфу. – Если б даже наш корабль был не прочнее ореховой скорлупы, а течь в нем было бы так же трудно заткнуть, как у созревшей девахи!.. Манмут, что значит «созревшая деваха»?

– Менструирующая женщина, – объяснил Манмут, налегая на штурвал, чтобы повернуть его влево. Тонны холодной воды окатили его с головы до ног. Из-за клубящейся алой мглы и высоких волн он уже не видел утесов, но чувствовал их близость.

– Ой, – сказал Орфу. – Как неприлично. На чем, бишь, я остановился?

– Держи круче к ветру, – подсказал Манмут.

– Держи круче к ветру! Круче! Ставь грот и фок! Держи в открытое море! Прочь от берега!

– Мы погибли! – подхватил Манмут. – Молитесь! Погибли!.. Погоди-ка!

– «Погоди-ка»? Я такого не помню.

– Да нет же, ты погоди-ка. Впереди между скал просвет.

– И туда можно заплыть?

– Если я прав и это расщелина Кандор, – сказал Манмут, – то за ней откроется водоем просторнее Коннемарского хаоса на Европе!

– Я не помню, какой ширины – Коннемарский хаос, – сознался иониец.

– Больше трех Великих озер Северной Америки и Гудзонова пролива, вместе взятых. По сути, расщелина Кандор – еще одно внутреннее море, открывающееся к северу… Тысячи квадратных километров для маневра. Никаких подветренных берегов!

– А это хорошо? – спросил Орфу, явно не желая расставаться с надеждой.

– Теперь мы можем и уцелеть, – сказал Манмут, подтягивая снасть, чтобы наполнить ветром остатки грота.

Он дождался, когда суденышко взлетит на следующую волну, и налег на штурвал, разворачивая фелюгу вправо, направляя ее нос в расширяющийся просвет береговых обрывов.

– Можем и уцелеть, – повторил он.

К полудню восьмого дня все закончилось. Только что пыльные тучи неслись над самой водой, а море расщелины Кандор испещряли белые гребни волн, затем хлынул последний кровавый ливень, и через час небо уже было ясным, море спокойным, а маленькие зеленые человечки заворочались в нишах и выбежали на палубу, словно хорошенько выспавшиеся дети.

Манмут чувствовал себя выжатым. Несмотря на подзарядку от портативных солнечных батарей, он был вымотан органически, ментально, кибернетически и эмоционально.

МЗЧ с изумлением осматривали то, что осталось от парусов, сращенные штуртросы и другие починки, сделанные Манмутом за последние три дня. Затем они встали к помпам, принялись драить кроваво-красные палубы, сшивать еще паруса, конопатить корпус, чинить мачты и распутывать снасти. Под руководством Манмута МЗЧ подняли Орфу из отсыревшего укрытия. Манмут помог принайтовить друга на палубе и растянуть над ним брезентовый навес, потом отыскал теплое солнечное местечко, где никому не будет мешать, рядом с переборкой и за бухтой троса, чтобы смягчить агорафобию, и позволил себе провалиться в полуступор. Стоило закрыть глаза, он снова увидел набегающие валы, палуба заходила ходуном, завыл ветер, хотя море сейчас было спокойным. Он открыл глаза. Корабль шел на юг, лавируя против несильного юго-западного ветра, обратно к широкому проходу, соединяющему расщелину Кандор с долинами Маринера в месте, называемом каньоном Мелас. Манмут вновь отключил зрение и позволил себе задремать.

Что-то коснулось его плеча, и Манмут проснулся. Один за другим сорок МЗЧ прошли мимо него вереницей, поочередно трогая его за плечо.

Манмут по беззвучному каналу сообщил об этом Орфу.

– Возможно, они выражают тебе благодарность за свое спасение, – сказал иониец. – Я бы точно выразил, будь у меня рука или нога, чтобы тебя похлопать.

Манмут промолчал, но в объяснение не поверил. МЗЧ никогда не выражали чувств, даже когда их переводчики скукоживались и умирали после общения с ним. И ему трудно было поверить, что они благодарны, хотя моряки МЗЧ были дельные и наверняка поняли, что без Манмута корабль бы утонул.

– А может быть, они считают тебя удачливым и трогают на счастье, – прибавил Орфу.

Прежде чем Манмут сумел выразить свое мнение об этой гипотезе, до него дошел последний МЗЧ в цепочке, но, вместо того чтобы похлопать моравека по углеволоконному плечу, встал на колени, взял правую руку Манмута и приложил к своей груди.

– О нет, – простонал Манмут, обращаясь к ионийцу. – Они снова надумали… общаться.

– Вот и отлично, – ответил Орфу. – У нас много вопросов.

– Ответы не стоят жизни еще одного маленького зеленого человечка, – возразил Манмут. Он пытался вырвать руку, а черноглазый МЗЧ с такой же силой тянул ее к своей зеленой груди.

– Возможно, стоят, – сказал Орфу. – Даже если с единицей МЗЧ и впрямь происходит нечто аналогичное нашим представлениям о смерти, в чем я сомневаюсь. К тому же инициатива исходит от него. Позволь ему осуществить контакт.

Манмут прекратил сопротивление и позволил МЗЧ притянуть его руку к своей груди – втянуть в свою грудь.

И снова он ощутил то же тошнотворное чувство, когда пальцы погружаются в тепловатый густой раствор, а рука смыкается на пульсирующем органе размером с человеческое сердце.

– Попробуй на этот раз держать не так крепко, – посоветовал Орфу. – Если коммуникация и впрямь происходит через молекулярные пакеты органических нанобайтов, при меньшей площади контакта громкость его мыслей будет ниже.

Манмут кивнул, вспомнил, что Орфу не видит его кивка, но тут же сосредоточился на вибрациях, которые побежали по руке к мозгу.

БЛАГОДАРИМ

ЗА СПАСЕНИЕ

НАШЕГО

СУДНА.

– На здоровье, – сказал Манмут вслух, чтобы при помощи языка собрать мысли, одновременно по фокусированному лучу передавая разговор Орфу. – Кто вы такие? Как себя называете?

ЗЕКИ.

Манмуту это слово ничего не сказало. Он чувствовал, как коммуникационный орган МЗЧ пульсирует в его ладони, и ощущал сильнейшее желание вырвать руку из груди обреченного существа, хотя теперь это никому бы не помогло. Ты знаешь такое слово: «зеки»? – спросил он Орфу.

Минуточку, передал Орфу. Обращаюсь к памяти третьего уровня. Вот. «Один день Ивана Денисовича». Это тюремный сленг, связанный с русским словом «шарашка» – «особый научный или технический институт с персоналом из заключенных». Узников этих советских трудовых лагерей называли зеками[37].

Хм, передал Манмут. Я не думаю, что хлорофилловые марсианские МЗЧ – узники недолговечного земного режима более чем двухтысячелетней давности.

Их с Орфу обмен сообщениями занял меньше двух секунд. Маленькому зеленому человечку Манмут сказал:

– Откуда вы?

Ответ пришел в виде ярких картинок: зеленые поля, лазурное небо, солнце (куда больше, чем в марсианском небе), далекая горная цепь в дымке плотного воздуха.

– Земля? – потрясенно вымолвил Манмут.

НЕ ЗВЕЗДА

ЭТИХ

НОЧНЫХ

НЕБЕС,

был ответ МЗЧ.

ИНАЯ

ЗЕМЛЯ.

Манмут задумался, но не сумел сформулировать уточняющий вопрос иначе чем:

– Какая Земля?

МЗЧ ответил лишь теми же изображениями зеленых полей, далеких гор, солнца, похожего на то, как его видно с Земли. Манмут чувствовал, что МЗЧ слабеет, сердцеподобный орган пульсировал менее энергично. «Я его убиваю», – в панике подумал он.

Спроси о головах, сказал Орфу по связи.

– Кто человек, которого изображают каменные головы? – послушно спросил Манмут.

ВОЛШЕБНИК.

КНИЖНИК.

ПОВЕЛИТЕЛЬ СЫНА СИКОРАКСЫ,

КОТОРЫЙ ПРИВЕЗ НАС В ЭТИ КРАЯ.

ВОЛШЕБНИК – ХОЗЯИН САМОГО СЕТЕБОСА,

БОГА МАТЕРИ НАШЕГО ГОСПОДИНА.

Волшебник! – передал Манмут Орфу.

Это значит «колдун, маг, чародей»…

К черту, яростно, зло передал Манмут – он тратил время умирающего зеленого существа, орган-сердце бился все слабее с каждой секундой. Я знаю, что значит «волшебник», только я не верю в магию, и ты тоже.

Но МЗЧ, похоже, верят, ответил Орфу. Спроси про обитателей Олимпа.

– Кто люди в колесницах, живущие на Олимпе? – послушно спросил Манмут, чувствуя, что задает неправильный вопрос. Однако ничего лучше в голову не приходило.

ПРОСТО БОГИ,

ответил маленький зеленый человечек импульсами нанобайтов, превратившихся в слова.

ИХ ПОРАБОТИЛО И ДЕРЖИТ ЗДЕСЬ

БОЛЬНОЕ СЕРДЦЕ, ЧТО ЖДЕТ, ЧТОБ УКУСИТЬ.

– Кто… – начал Манмут.

Маленький зеленый человечек внезапно качнулся назад. Рука моравека вместо пульсирующего сердца сжимала теперь сухую пленку. Как только тело МЗЧ коснулось палубы, оно стало съеживаться и усыхать. Прозрачные струйки побежали по доскам, антрацитовые глазки ввалились, зеленое лицо побурело, сморщилось и утратило форму. Другие МЗЧ подошли и унесли пожухлую оболочку.

Манмута затрясло.

– Надо найти другого добровольца и закончить разговор, – сказал Орфу.

– Не сейчас, – выдавил Манмут между судорогами.

– «Больное сердце, ждет, чтоб укусить», – процитировал Орфу. – Ну это ты должен был признать.

Манмут мотнул головой, вспомнил про слепоту своего товарища и сказал:

– Нет.

– Но ты знаток Шекспира!

– Это не из Шекспира, – сказал Манмут.

– Да, – ответил Орфу. – Браунинг. «Калибан о Сетебосе».

– Никогда не слышал, – сказал Манмут.

Он кое-как встал и добрел до поручня. Вода за бортом фелюги была уже больше синяя, чем красная. Манмут знал, что, будь он человеком, его бы сейчас стошнило за борт.

– Калибан! – только что не заорал Орфу по фокусированному лучу. – «Больное сердце, ждет, чтоб укусить». Уродливое создание, полузверь, получеловек. Его мать, ведьма по имени Сикоракса, поклонялась божеству Сетебосу.

Манмут помнил, что умирающий МЗЧ употребил эти слова, однако не мог сосредоточиться на их смысле. Весь разговор был как нанизывание окровавленных бусин на жилу из живой ткани.

– Могли МЗЧ подслушать, как мы с тобой читали «Бурю» три дня назад, когда ты снова смог управлять фелюгой? – спросил Орфу.

– Подслушать? – повторил Манмут. – У них же ушей нет.

– Тогда это мы, а не они, вторим этой странной новой реальности, – пророкотал иониец, однако его рокот звучал более зловеще, чем обычный смех.

– О чем ты? – спросил Манмут.

На западе показались багровые скалы. Они вздымались на семьсот-восемьсот метров над водами расширяющегося устья каньона Кандор.

– Мы как будто в безумном сне, – сказал Орфу. – Однако логика здесь последовательная… на свой безумный лад.

– О чем ты? – повторил Манмут, которому было не до словесных игр.

– Теперь мы знаем, чье лицо у каменных статуй, – сказал Орфу.

– Правда?

– Да. Это волшебник. Книжник. Повелитель сына Сикораксы.

Разум Манмута не мог соединить эти очевидные указания. Его систему до сих пор наполняли чужие нанобайты, спокойная, но умирающая ясность, доселе Манмуту неведомая, однако приятная… очень приятная.

– Кто? – спросил он, не заботясь, что друг сочтет его тупицей.

– Просперо, – сказал иониец.