Троянцы истребляют греков. Студенты из моей прошлой жизни назвали бы это «децимацией», пользуясь словцом для полного уничтожения, которое так любили ленивые журналисты и безграмотные телеведущие в конце двадцатого – начале двадцать первого века. Однако на самом деле «децимация» – точный термин: римляне убивали во взбунтовавшемся селенье каждого десятого, то есть жертвы составляли всего десять процентов, так что можно с полным правом сказать: здесь происходит много худшее, чем децимация.

Троянцы истребляют греков.

Объявив бессмертным ультиматум, Зевс на золотой колеснице квитируется с Олимпа на Иду – самую высокую гору, откуда божественному зрению открывается вид на Илион, – и, усевшись на свой исполинский трон, смотрит вниз, на крепкие стены города, на сотни ахейских кораблей, которые вытащены на берег или качаются на якоре. Прочие боги слишком запуганы, чтобы вмешиваться, и Громовержец в гордом одиночестве держит золотые весы. На правой чаше гирька в форме троянского конника, на левой – фигурка аргивского копейщика в бронзовых латах.

Зевс поднимает священные весы, перехватив коромысло посередине. Участь ахейцев идет вниз, судьба Трои взмывает вверх. Зевс улыбается. Я достаточно близко и вижу, что старый козел придавил левую гирьку пальцем.

Троянцы вырываются из городских ворот, словно осы из растревоженного гнезда. Низкое серое небо клокочет темной энергией, Зевсовы молнии то и дело ударяют в поле сражения – всегда среди аргивян и длинноволосых ахейцев. Ясно видя знаки божественного неудовольствия, греки тем не менее устремляются в бой, – а что еще им остается? Над Илионской равниной раскатывается грохот сшибающихся щитов, скрежет пик, шум колесниц, конское ржание и предсмертные стоны.

Ахейцам не везет с самого начала. Молнии зажаривают их, будто кур на гриле. Гектор устремляется вперед как стихийная сила; где тот человек, которым я любовался в трогательной сцене прощания с женой и сыном? Его место занял окровавленный берсерк, который косит людей, как траву, и зычным голосом зовет товарищей убивать. Вся троянская армия и ее союзники с дружным воплем устремляются вперед, накатывая на отступающих ахейцев, словно цунами из бронзы и кожи.

Парис, которого я в описании недавней сцены с Гектором изобразил изнеженным хлыщом и которому потом наставил рога, теперь подле брата и тоже напоминает одержимую демонами машину убийства. Его специальность – искусный лучник, и нынче ни одна из длинных стрел Париса не пролетает мимо цели. Ахейцы и аргивяне падают, пораженные его стрелами в глотки, сердца, глаза и гениталии.

Гектор уничтожает последние островки греческого сопротивления, перерубает шеи, точно стебли ромашек, и в ярости битвы не слышит мольбы о пощаде. Едва ахейцам удается где-то сплотить ряды, молния голубой энергии из клубящихся туч поражает их, словно космическая граната, и крики умирающих тонут в раскатах грома.

Идоменей и великий царь Агамемнон прорубают себе путь к отступлению. Оба Аякса, прошедшие тысячу сражений, малодушно бегут с поля битвы. Одиссей, «благородный страдалец», решает, что уже достаточно настрадался и бросается к своим кораблям – видимо, надеется обрести там былое мужество. Для человека с такими короткими ногами он бежит на удивление быстро. Не поворачивает обратно только старец Нестор, да и то потому лишь, что муж Елены стрелой ранил его коня в голову. Животное взвилось на дыбы, вгоняя в панику остальных. Нестор мечом обрубает постромки, явно намереваясь как можно скорее покинуть поле боя, однако на него мчит на колеснице Гектор, а те, кто был рядом с Нестором, лежат на земле, пронзенные стрелами Париса кто в грудь, кто в шею. Лошади Нестора бегут проворнее даже греческих героев, и старый Нестор остается в незапряженной колеснице. Гектор быстро приближается.

Когда мимо, даже не глянув на старого друга, проносится Одиссей, Нестор кричит: «Куда спешишь ты, о сын Лаэрта, разумный тактик?» – но его сарказм пропадает втуне: Одиссей скрывается в клубах пыли, даже не замедлив хода.

Диомед, который всегда сильнее боли и смерти боялся прослыть трусом, разворачивает свою колесницу обратно в гущу боя с намерением спасти Нестора и отразить натиск Гектора. Он подхватывает Нестора, словно мешок с одеждой для стирки; старик двумя руками сжимает вожжи. Нестор направляет колесницу уже не прочь, а на атакующего Гектора. Диомед бросает тяжелое копье, но убивает не Гектора, а его возницу Эниопея, сына Фебея. В тот миг, когда мертвое тело отлетает назад, под ноги изумленным пешим троянцам, а кони Гектора взвиваются на дыбы, все меняется.

Я читал, что во многих битвах бывают такие мгновения, когда исход висит на волоске. Покуда Гектор пытается унять коней, а троянцы за ним замерли в растерянности, греки видят возможность повернуть ход битвы в свою пользу и кидаются вслед за старцем Нестором и Диомедом. И вот ахейцы уже с криками рубят передовых троянцев.

Тут вновь вмешивается Зевс. Раскатывается гром. Молния ударяет в землю, лошади исчезают во вспышке света, запахе серы и горящих копыт. Ахейские колесницы рядом с Диомедом и Нестором разлетаются клочьями человеческого и конского мяса. Бронза плавится, кожаные щиты занимаются огнем. Даже туповатому Диомеду ясно, что Зевс им сегодня недоволен.

Нестор пытается развернуть вздыбившихся коней, но те вполне реальными зубами закусывают метафорические удила. Колесница – в полном одиночестве, так как остальные греки бежали, поджав хвост, – летит навстречу десяти тысячам разъяренных троянцев.

– Скорее, Диомед, хватай поводья и помоги мне развернуть скакунов! – кричит Нестор. – Сражаться дальше – верная смерть!

Диомед забирает у старика вожжи, но и не думает поворачивать.

– Если я поверну, Гектор будет бахвалиться перед своими: «Я обратил Диомеда вспять!»

Нестор хватает его за мускулистую шею:

– Тебе что, шесть лет? Разворачивай гребаную колесницу, придурок, или Гектор подпояшется нашими кишками еще до того, как в Трое сядут пить чай!

Ну или что-то в таком роде. Не могу ручаться за подлинность последних слов: мой остронаправленный микрофон, возможно, немного барахлит, а сам я в сотне ярдов от колесницы. Поскольку я морфировал в пешего воина, то бегу вместе со всеми, глядя через плечо, как стрелы Париса падают гибельным градом.

Диомед еще две-три секунды борется со своей дилеммой, потом все же разворачивает коней к берегу и мчит под защиту черных кораблей.

– Ха! – восклицает Гектор, перекрывая гул побоища.

У него новый возница – миловидный Архептолем, Ифитов сын. Гектор вновь преследует неприятеля с энергией человека, по-настоящему любящего свою работу.

– Ха! Диомед убежал! Трусишка! Слабак! Девчонка!

Диомед в ярости оборачивается назад, однако вожжи теперь держит Нестор, да и кони смекнули, где безопаснее. Колесница прыгает по камням, колдобинам и бегущим грекам. Теперь, чтобы сразиться с Гектором, Диомед должен спрыгнуть и биться против тысяч троянцев на своих двоих. Подумав, он отказывается от этой затеи.

«Хочешь изменить наши судьбы – найди точку опоры», – сказала мне Елена сегодня утром.

Она выпытывала у меня содержание «Илиады» (хотя считала это моим даром предвидения) и требовала, чтобы я нашел точку опоры, единственную в десятилетней войне, вокруг которой все вращается. Стержень судьбы, так сказать.

Я юлил и выкручивался, потом мы занялись любовью в третий раз, но все долгие безумные часы сегодняшнего дня ее вопрос не шел у меня из головы.

Хочешь изменить наши судьбы – найди точку опоры.

Готов поспорить на мою профессорскую должность, что поворотная точка этой конкретной трагической повести приближается. Посольство к Ахиллесу.

До сих пор события худо-бедно разворачивались согласно поэме, даже Афродиту с Аресом вовремя удалили на скамью запасных. Зевс объявил свою волю и вмешался на стороне троянцев. Я не собираюсь без надобности квитироваться на Олимп, но догадываюсь что и там разыгрывается гомеровский сценарий: царица Гера, переживая за своих побитых аргивян, умоляет Посейдона прийти им на выручку, однако «земли колебатель» приходит в ужас – он не намерен сражаться с Зевсом. Позже, когда греков разобьют в пух и прах, Афина разденется догола и облачится в лучшую броню (ладно, согласен, ради этого стоило бы квитироваться на Олимп), но ее остановит вестница Зевса Ирида. Послание Зевса будет лаконичным: «Если ты с Герой противостанешь мне с оружием, о сероглазая дочь, я переломаю ноги вашим коням, сокрушу вашу машину, а вас, богинь, так искалечу громами, что и за десять круговратных лет в целительных чанах зеленые черви не заштопают ваших язв!»

Афина останется на Олимпе. Греки после нескольких часов успешной контратаки понесут еще более тяжелые потери и отступят за свои укрепления – выкопанный десять лет назад ров и частокол (все это по приказу Агамемнона недавно углубили и усилили), но даже там перепуганные ахейцы проголосуют за отплытие домой.

Чтобы подбодрить народ, Агамемнон устроит для вождей пир. (Как раз когда Гектор и тысячи его воинов будут готовиться к последней атаке, чтобы сжечь ахейские черные корабли и навсегда покончить с войной.) На этом пиру Нестор провозгласит, что у них есть одна надежда – Агамемнон должен помириться с Ахиллесом.

Агамемнон согласится выплатить Ахиллесу царский – даже более чем царский – выкуп: семь новых треножников, десять талантов золота, двадцать блестящих котлов, дюжину коней, «стяжавших награды на гонках», семь красавиц и не помню что еще, – может быть, куропатку на грушевом дереве[33]. Но главное, взятка будет включать Брисеиду, из-за которой и разгорелся сыр-бор. Чтобы перевязать свой подарок розовой ленточкой, Агамемнон поклянется, что не спал с Брисеидой. Для большей убедительности он добавит семь греческих городов: Кардамилу, Энопу, Гиру, Анфею, Феру, Эпею и Педас. Разумеется, города эти Агамемнону не принадлежат, он дарит земли соседей, но, думаю, тут дорог не подарок, а любовь.

Единственное, чего Агамемнон не предлагает Ахиллесу, – это извинений. Гордый Атрид не желает ни перед кем кланяться.

– Пусть он предо мной склонится! – закричит Агамемнон Нестору, Одиссею, Диомеду и прочим героям через несколько часов. – Я старше его годами, выше как царь, и вообще я более велик!

Одиссей с товарищами решат, что, несмотря на спесь Агамемнона, это может сработать. Если доставить богатые дары и весть, что Атрид уступает Брисеиду, опустив слова про то, кто более велик, Ахиллес, возможно, выйдет на битву. По крайней мере, посольство обещает хоть лучик надежды.

Дальше начинается сложная часть – и тут может отыскаться точка опоры.

Как ученый, я нутром чую, что посольство к Ахиллесу – стержень «Илиады». Ответ Ахиллеса определит все последующие события: смерть Гектора, гибель самого Ахиллеса и падение Трои.

Но здесь есть хитрый момент. Гомер очень тщательно выбирает слова, возможно тщательнее всех рассказчиков в человеческой истории. Он сообщает, что Нестор предложит отправить с посольством пятерых: Феникса, Большого Аякса, Одиссея, Одия и Эврибата. Последние двое просто вестники, для торжественности, и они не войдут в шатер Ахиллеса и не примут участия в разговоре.

Загвоздка в другом: при чем тут Феникс? Он не упоминался в поэме раньше, он скорее мирмидонский наставник и приближенный Ахиллеса, чем военачальник, и непонятно, почему его посылают убеждать хозяина. Мало того: когда послы идут «по брегу немолчношумящего моря» к шатру Ахиллеса, Гомер говорит о них в двойственном числе – употребляет форму глагола, которая существовала в греческом помимо множественного и единственного числа и применялась только для двух лиц или предметов. Гомер использует еще семь слов, которые в греческом его времени относились к двум людям, не к трем.

А где в это время Феникс? Уже в шатре Ахиллеса и ждет послов? Малоправдоподобно.

Многие ученые, в мое время и раньше, утверждали, что Феникса неуклюже вставили в поэму столетия спустя. Это объясняет двойственное число, но оставляет без внимания тот факт, что из трех послов Феникс приводит самый длинный и самый сложный довод. Речь его так затейлива и содержит столько восхитительных отступлений, что в ней безусловно угадывается Гомер.

Такое чувство, будто слепой певец и сам не знал, два или три посла ходили к Ахиллесу, и не догадывался, что именно слова Феникса определят судьбу участников.

У меня на раздумья всего несколько часов.

Хочешь изменить наши судьбы – найди точку опоры.

Но это еще впереди, а пока что солнце едва перевалило за полдень. Троянцы остановились с илионской стороны ахейского рва; греки суетятся за каменным валом и частоколом, как растревоженные муравьи. По-прежнему в облике потного ахейского копейщика я подбираюсь поближе к Агамемнону, когда тот сперва распекает своих воинов, а затем молит Зевса о помощи в самый черный час.

– Позор вам! – кричит сын Атрея.

Из толпы грязных, измученных воинов его слышит от силы сотая часть: античная акустика оставляет желать лучшего, однако голос у Агамемнона зычный, и те, кто ближе к нему, передадут его слова остальным.

– Стыд и срам! Разоделись, как лучшие воины, а сами? Вы клялись сжечь Илион, объедались мясом волов – купленных за мой счет! – пили из кубков, доверху наполненных вином – купленным и доставленным за мой счет! – а теперь посмотрите на себя! Побитый сброд! Вы бахвалились, что каждый из вас устоит против сотни троянцев – против двух сотен! – а теперь не можете все вместе дать отпор одному-единственному смертному – Гектору. С минуту на минуту он будет здесь со своими ордами поджигать наши корабли, а хваленая армия героев, – Агамемнон только что не выплевывает последнее слово, – будет спасаться домой, к женам и детям… за мой счет!

Атрид отворачивается от войска и воздевает руки к южному небу, в направлении горы Иды, откуда во время побоища неслись тучи, громы и молнии:

– Владыка Зевс, как ты можешь вот так отбирать у меня славу? Чем я тебя прогневал? Ни разу – ни единого раза, клянусь! – не миновал я твоего алтаря, даже в этом плавании, чтобы не остановиться и не сжечь телячий тук и бедра в твою честь. Наша молитва была проста: сровнять стены Илиона с землею, убить его героев, изнасиловать его женщин, поработить его народ. Разве мы много просили? Отец, исполни же теперь мою молитву, позволь моим людям уплыть живыми – хотя бы это. Не дай Гектору и его троянцам побить нас, будто взятых взаймы мулов!

М-да, сегодня Агамемнон не блещет красноречием. Я слышал у него речи и получше. Если честно, все его прошлые речи в сравнении с нынешней – шедевры ораторского искусства. Неудивительно, что Гомер счел нужным переписать ее по-своему. Но тут случается второе чудо. По крайней мере, ахейцы воспринимают это как чудо.

Невесть откуда появляется летящий с юга огромный орел и тащит в когтях олененка.

Греки, хлынувшие было к кораблям и замедлившиеся лишь для того, чтобы выслушать Агамемнона, теперь замирают и указывают на огромную птицу.

Орел взмывает выше, кружит, снижается – и с высоты в сто футов роняет еще бьющегося олененка на песчаный холмик прямо у основания каменного алтаря, который ахейцы воздвигли Зевсу после высадки долгие годы назад.

Это срабатывает. Пятнадцать секунд греки ошарашенно молчат, затем разражаются ревом. Люди, десять минут назад перепуганные до смерти, вновь готовы сражаться, явный знак Зевсова прощения и благоволения вернул им мужество. Пятнадцать тысяч ахейцев и аргивян строятся в боевые порядки, коней опять впрягают в колесницы, колесницы выкатывают наружу по земляным перешейкам через оборонительные рвы, сражение возобновляется.

И наступает час лучника.

Хотя контратаку возглавляет отважный Диомед, за которым следуют Атриды, Агамемнон и Менелай, а также Большой и Малый Аяксы, и хотя каждый из этих героев убьет свою долю троянцев копьем или коротким мечом, основные события происходят теперь вокруг ахейца Тевкра.

Тевкр, побочный сын Теламона и единокровный брат Большого Аякса, всегда слыл искусным лучником. За эти годы я видел, как он уложил десятки троянцев, но сегодня его день на авансцене. Они с Аяксом входят в ритм: Тевкр укрывается за щитом брата – исполинским, прямоугольным (военные историки внушали нам, что ко времени Троянской войны таких еще не было), и когда Аякс приподнимает щит, Тевкр пускает стрелу в троянские ряды в шестидесяти ярдах от него. В этот день он бьет без промаха.

Первым падает Орсилох, бронзовый наконечник вонзается ему в сердце. Затем Тевкр убивает Офелеста, всадив ему стрелу в правый глаз. Еще два метких молниеносных выстрела – и на землю валятся смертельно раненные Детор и Хромий. Всякий раз, когда Тевкр выглядывает из-за щита, троянцы пускают в него стрелы и копья, однако Большой Аякс успевает укрыть и себя, и брата.

Град копий и стрел затихает, Аякс поднимает щит. Тевкр пускает стрелу в Ликофонта, правителя далекого города, однако лишь ранит его. Соратники Ликофонта бросаются к предводителю, и тут Тевкр всаживает в него еще одну стрелу – прямо в печень.

Гамопаон, Полиемонов сын, становится следующей жертвой. Из горла у него хлещет пятифутовый фонтан крови. Могучий Гамопаон пытается встать – но стрела пригвоздила его к земле, и менее чем за минуту он истекает кровью, тело бьется в судорогах все слабее и слабее. Ахейцы ликуют. Я знаю… знал Гамопаона. Частенько встречал его в нашей с Найтенгельзером излюбленной забегаловке, мы нередко болтали о том о сем. Как-то он рассказал, что его отец Полиемон в более дружественные времена был знаком с Одиссеем. Некогда он посетил Итаку и, пойдя вместе с дружественным греком на охоту, убил дикого кабана, который вспорол Одиссею ногу и убил бы его, если бы копье Полиемона не попало в цель. Гамопаон сказал мне, что шрам у Одиссея остался до сих пор.

Аякс приседает, закрывая себя и брата щитом, по которому, словно по крыше, барабанит ливень троянских стрел. Аякс выпрямляется, поднимает щит, Тевкр убивает Меланиппа – с расстояния восьмидесяти ярдов. Стрела вонзается троянцу в пах, а когда тот падает, наконечник выходит наружу через анус. Меланипп корчится на земле и умирает, его товарищи отступают на шаг и кривятся. Ахейцы победно кричат.

Агамемнон спрыгивает с колесницы и начинает подбадривать Тевкра, обещает, что тот сразу после него будет выбирать треножники и чистокровных коней – если Афина и Зевс даруют им разорить сокровищницу Трои, добавляет царь, – затем сулит Тевкру в наложницы самую красивую троянку, возможно жену Гектора Андромаху.

Тевкр возмущен:

– Сын Атрея, неужто ты думаешь, будто твои обещания трофеев заставят меня сражаться еще лучше? Я и так стреляю так быстро и метко, как могу. Восемь стрел – восемь трупов.

– Стреляй в Гектора! – кричит Агамемнон.

– Я и стрелял в Гектора, – орет Тевкр, багровея. – Целю в него с самого начала. Просто не могу попасть в сукина сына!

Агамемнон умолкает.

Будто в ответ на вызов, Гектор на колеснице выезжает вперед и пытается ободрить своих людей, напуганных лучником.

Теперь Аякс не утруждается поднять щит, потому что Тевкр выпрямляется в полный рост, тщательно прицеливается в Гектора и спускает тетиву.

Стрела пролетает в сантиметрах от головы Гектора и поражает Приамова сына Горгифиона, который оказался за колесницей брата. Тот удивленно смотрит на оперение, торчащее у него из груди, как будто заподозрил злую шутку товарищей. Затем его голова начинает клониться, словно под бременем вдруг потяжелевшего шлема, обессиленно валится на плечо, и Горгифион падает мертвым на залитый кровью песок.

– А, чтоб тебе! – восклицает Тевкр и пускает новую стрелу. Гектор находится к нему ближе всех троянцев и развернут к Тевкру всем торсом.

На сей раз стрела вонзается в грудь Архептолему, вознице Гектора. Кровь гейзером хлещет на спины скакунов, и те – хоть и прекрасно обучены – взвиваются на дыбы и несут. Юноша опрокидывается назад и падает в прах.

– Кебрион! – ревет Гектор, перехватив поводья.

Кебрион, еще один побочный сын любвеобильного Приама, запрыгивает на колесницу в тот самый миг, как Гектор с нее соскакивает. Вне себя от ярости и скорби по верному Архептолему, Гектор выбегает в пространство между войсками – отличная мишень для Тевкра – и хватает самый острый, самый увесистый камень, какой помещается в его руке.

Гектор как будто позабыл все военные тонкости, за которые его восхваляли все эти годы, и вернулся к тактике пещерных людей. Он заводит левую руку далеко назад – и в этот миг он похож, хоть режьте, на Сэнди Коуфакса перед подачей[34]. Я до сих пор не замечал, что Гектор одинаково свободно владеет обеими руками.

Тевкр вытаскивает из колчана новую стрелу и натягивает лук, целя Гектору в сердце, в твердой уверенности, что успеет сделать выстрел, если не два, прежде чем тот бросит камень.

Он ошибается. Гектор кидает мощно, быстро, ровно и без промаха.

Камень поражает Тевкра в ключицу за мгновение до того, как он спускает тетиву. Хрустит кость, рвутся жилы, рука Тевкра повисает, стрела вонзается в землю между сандалиями лучника.

Гектор устремляется вперед, раскидывая греков, как мякину. Троянские лучники выпускают стрелу за стрелой в упавшего Тевкра, но Большой Аякс закрывает брата стеной огромного щита, пока другие ахейцы отбивают натиск пеших троянских воинов. На крик – а точнее, рев – Аякса прибегают Мекистей и Аластор. Они уносят стонущего полубессознательного лучника по перемычке через ров в относительную безопасность под сенью черных кораблей.

Пятнадцать минут славы Тевкра закончились[35].

Положение ахейцев ухудшается на глазах. Гектор видит в своей неуязвимости очередной знак Зевсова благоволения и ведет своих людей в новые и новые атаки на удрученных, отступающих греков.

Агамемнон, Менелай и прочие военачальники, лишь несколько часов назад рвавшиеся в бой, похожи на побитых собак. Аргивяне поначалу даже не ставят людей к своим укреплениям. Тут бы и заполыхать черным судам, если бы солнце не село и не наступила тьма.

Растерянные ахейцы мечутся по берегу, кто-то уже готовит корабли к отплытию, кто-то сидит на песке, как контуженный, потерянно глядя перед собой. Гектор в лучших традициях «Генриха V» без устали обходит троянские ряды, убеждает воинов с рассветом убивать еще больше, посылает в город за волами для жертвоприношения и пира, за бочками сладкого вина и телегами свежевыпеченного хлеба (изголодавшиеся троянцы набрасываются на них, будто на самого Агамемнона), велит разложить сотни дозорных костров сразу за ахейскими укреплениями, так что перепуганным грекам этой ночью не удастся сомкнуть глаз.

Я натягиваю Шлем Аида и невидимкой брожу среди троянцев.

– Завтра, – кричит Гектор под возгласы одобрения, – я выпотрошу Диомеда, как рыбу, перед лицом его воинов, если не сбежит за ночь! Я сломаю ему хребет наконечником моего копья, и мы прибьем голову этого бахвала над Скейскими воротами!

Троянцы вновь разражаются воинственными криками. Искры от костров летят к звездам. Скрытый от людей и богов, я прохожу по перемычке через ров, огибаю частокол и вновь иду среди упавших духом греков.

Для меня близится часть испытания. Агамемнон уже созвал военачальников на совет, и сейчас они решают, как быть: бежать или отправить посольство к Ахиллесу?

Отступать поздно. Я морфирую в Феникса, верного мирмидонского друга и наставника Ахиллеса, и бреду по остывающему песку на совет.

Хочешь изменить наши судьбы – найди точку опоры.