За три недели путешествия на запад по реке – точнее, по внутреннему морю долин Маринера – Манмут едва не лишился моравекского рассудка.

Их фелюга с командой в сорок маленьких зеленых человечков была далеко не единственным судном, идущим на восток или на запад по затопленной рифтовой долине или в направлении север-юг через эстуарий, открывающийся в море равнины Хриса северного океана Тетис. Помимо двух десятков фелюг с командой из МЗЧ, они миновали по меньшей мере три стометровые баржи, груженные неотесанными глыбами для голов. Их везли из каменоломен лабиринта Ночи в западной части долин Маринера, до которого фелюге оставалось еще две тысячи восемьсот километров.

Орфу с Ио закатили на борт и закрепили на палубе, спрятав от взглядов с воздуха брезентовым навесом. Там же разместили основной груз и другие предметы, извлеченные из трюма «Смуглой леди». Одна мысль о подлодке, брошенной в мелководной пещере на побережье равнины Хриса, в полутора тысячах километров позади, вгоняла Манмута в депрессию.

До этого путешествия он и не знал, что может впасть в депрессию – чувствовать такую тоску и безнадежность, которые почти лишают его воли и уж тем более каких-либо стремлений. Однако вынужденное расставание с подлодкой показало, как сильно он может пасть духом. Орфу – слепой калека, которого втащили на борт как бесполезный балласт, – казался вполне жизнерадостным, хотя Манмут уже начинал понимать, насколько редко его друг выказывает истинные чувства.

Фелюга пришла, как и было обещано, на следующее марсианское утро после их прибытия на берег, и пока МЗЧ грузили на нее бедного Орфу, Манмут успел несколько раз наведаться на «Смуглую леди» и забрать все съемные аккумуляторы, солнечные батареи, диски бортжурналов и все коммуникационное и навигационное оборудование, какое был в силах поднять.

– Ты сплавал нагишом на потерпевший крушение корабль и набил карманы сухарями? – спросил Орфу после того, как Манмут рассказал ему об этой операции.

– Что? – Манмут подумал, уж не свихнулся ли покалеченный иониец.

– Маленькая неувязка в «Робинзоне Крузо» Дефо, – пророкотал Орфу. – Очень люблю авторские неувязки.

– Не читал, – ответил Манмут. Он был не в настроении болтать. От мысли о «Смуглой леди» у него разрывалось сердце.

Они обсуждали его состояние в первые три недели плаванья, поскольку других занятий у них на фелюге не было. Радиопередатчик ближнего действия, который Манмут подключил к коммуникационному разъему Орфу, работал исправно.

– У тебя в той же мере агорафобия, что и депрессия, – сказал Орфу.

– Почему это?

– Ты создан, запрограммирован и обучен быть частью подлодки, скрытой под европеанскими льдами, и тебе было уютно в твоей тесной каюте. Даже недолгие выходы на европеанский лед не подготовили тебя к таким просторам, далекому горизонту и голубому небу.

– Сейчас оно не голубое, – только и сказал Манмут.

Было раннее утро, и, как почти всегда в это время, долины Маринера окутывали низкие облака и густой туман. МЗЧ убрали паруса и шли теперь только на веслах. Тридцать зеленых человечков, по пятнадцать с каждой стороны, принимались грести (по виду без устали) всякий раз, как ветер переставал гнать двухмачтовое суденышко под латинскими парусами. На носу, фок-мачте, обоих бортах и корме горели фонари, и фелюга двигалась очень медленно. Учитывая оживленное судоходство, такие предосторожности в тумане были вполне оправданны, даже притом что на этом отрезке ширина долин Маринера составляла более ста двадцати километров, а на следующем должна была увеличиться до двухсот, так что даже в ясную погоду прибрежные скалы по обе стороны были не видны.

Манмут понял, что Орфу прав: дело и впрямь отчасти в агорафобии, поскольку депрессия усиливалась именно в ясные дни, когда вокруг открывались бескрайние просторы. Впрочем, он знал, что дело не только в разлуке с привычной нишей и сенсорными разъемами «Смуглой леди». Манмут всегда был капитаном, а из заложенных в его программу исторических знаний и дальнейшего чтения он вынес, что для капитана нет горя больше, чем гибель корабля. Вдобавок на него возложили ответственную миссию – доставить Короса III к подводному подножию Олимпа, – и он эту миссию провалил. Корос III мертв, как и Ри По – моравек, который должен был получить на орбите и переслать полученную от Короса информацию.

Кому? Как? Когда? У Манмута не было даже предположений.

Об этом они тоже говорили долгими тихими неделями путешествия. Ночью становилось еще тише, ибо с заходом солнца МЗЧ сразу впадали в спячку, предварительно спустив сложный плавучий якорь. (Манмут как-то проверил здешние глубины эхолотом и определил, что под килем более шести километров воды.) МЗЧ не шевелились, пока первые лучи солнца не касались их прозрачной зеленой кожи. Было ясно, что МЗЧ получают энергию исключительно из солнечного света, даже света, рассеянного в утреннем тумане. Манмут точно не видел, чтобы они ели или испражнялись. Он мог бы спросить их самих, но, хотя Орфу предположил, что отдельный МЗЧ не «умирает» на самом деле после коммуникации, что маленькие зеленые человечки скорее коллективное сознание, чем индивидуумы, Манмут не настолько поверил в эту гипотезу, чтобы сунуть руку в грудь зеленого существа и сжать его сердце ради праздных вопросов.

Однако ничто не мешало ему расспрашивать Орфу.

– Зачем нас вообще послали на Марс? – спросил он на десятый день. – Мы не знаем миссии и не способны ее исполнить, даже если бы знали, что делать. Безумием было отправлять нас сюда, ничего нам не объяснив.

– Моравеки-управленцы склонны четко разделять обязанности между специалистами, – пояснил Орфу. – Ты был лучшим в их распоряжении подводником, чтобы доставить Короса Третьего к вулкану, я – лучшим моравеком для обслуживания космического корабля. Они не учитывали возможность, что нам с тобой придется действовать за четверых.

– Почему? Они же понимали опасность миссии.

Орфу тихонько зарокотал:

– Возможно, они полагали, что если мы погибнем, то все сразу.

– Мы чуть не погибли, – пробормотал Манмут. – И вероятно, погибнем.

– Опиши погоду, – сказал Орфу. – Туман уже рассеялся?

Дни, пейзажи и ночи были прекрасны. Все сведения Манмута о планетах с пригодной для дыхания атмосферой были почерпнуты из его банков данных с записями о Земле, и терраформированный Марс выглядел занятной вариацией.

Цвет неба менялся от голубого в полдень до розовато-красного на закате и порой приближался к золотому сиянию, пронизывающему все светом. Само солнце, конечно, выглядело значительно меньше земного на старинных видеозаписях, но было несравненно больше, ярче и теплее любого светила, какое моравеки галилеева космоса видели за последние две тысячи земных лет. Ласковый ветерок пах солью и время от времени – как ни странно – растительностью.

– Никогда не задумывался, для чего нам дали это чувство? – спросил Орфу, когда Манмут описывал ему растительный запах (фелюга как раз входила из Тетиса в широкий эстуарий долин Маринера).

– Какое?

– Нюх.

Европеанскому моравеку пришлось задуматься. Он всегда принимал свое обоняние как данность, хотя оно было бесполезно под водой и на поверхности Европы и почти бесполезно в искусственной обстановке «Смуглой леди» – другими словами, везде, где он существовал.

– Я мог бы почуять ядовитые испарения внутри «Смуглой леди» или в помещениях Централа Коннемарского хаоса, – сказал он наконец, понимая, что это не ответ. Для таких случаев у моравеков имелись куда более надежные системы аварийного оповещения.

Орфу тихо зарокотал:

– Я мог бы унюхать серу на поверхности Ио, но зачем?

– У тебя есть нюх? – удивился Манмут. – Непонятно, зачем это вакуумному моравеку.

– Согласен, бессмыслица. Как и то, что я провожу… проводил… бóльшую часть времени, рассматривая мир в видимой человеческому глазу части спектра, однако я делал это при любой возможности.

Манмут задумался и об этом тоже. Да, он поступал точно так же, хотя легко мог видеть в инфракрасном и ультрафиолетовом диапазоне. Зрение Орфу, как знал Манмут, включало визуализацию радиочастот и линий магнитного поля, которой люди старого образца тоже не обладали, – полезное свойство для моравека, работающего в условиях проникающего излучения галилеева космоса. Так почему иониец чаще всего выбирал волны «видимой» длины?

– Думаю, это потому, что наши конструкторы и все последующие поколения моравеков втайне мечтали стать людьми, – без обычного иронического рокота ответил Орфу на невысказанный вопрос Манмута. – Эффект Пиноккио, так сказать.

Манмут не согласился, но он был слишком удручен, чтобы спорить.

– А теперь чем-нибудь пахнет? – спросил Орфу.

– Гниющей растительностью, – ответил Манмут, когда фелюга по южному протоку входила в широкий эстуарий. – Как шекспировская Темза в отлив.

В первую неделю плавания, дабы не спятить от безделья, Манмут разобрал и рассмотрел – насколько мог – остальные три предмета, захваченные со «Смуглой леди» (четвертым был Орфу).

Самый мелкий артефакт – гладкий яйцеобразный объект чуть крупнее Манмутова туловища – был Устройством, главным элементом миссии покойного Короса III. Манмут и Орфу знали об Устройстве одно: ганимедянин должен был доставить его на Олимп и при неких условиях (о которых Манмуту и Орфу не сообщили) активировать.

Манмут прозондировал Устройство эхолотом и отколупнул крохотный кусочек отражающего транссплавного покрытия, однако не понял его назначения. Сам механизм, очевидно, был макромолекулярный – по сути, одна молекула наноразмера с центральным ядром, в котором немыслимая энергия удерживалась лишь внутренними полями макромолекулы. Из понятного Манмут нашел на корпусе лишь открывающий электрозапал. Тридцать два вольта, приложенные в нужном месте корпуса… что-то сделают… с макромолекулой внутри.

– Это может быть бомбой, – сказал Манмут, аккуратно возвращая на место сантиметровый кусочек металлической оболочки.

– Очень похоже, – пробормотал Орфу. – Если молекула, по сути, яичная скорлупа, то мы имеем дело с уничтожителем планет. Раз – и всмятку.

Притворяясь, будто не услышал последних слова, дабы сохранить дружбу и не выкинуть Орфу за борт, Манмут стал смотреть на стены каньона – в тот день они все еще шли примерно в трех километрах от южных обрывов, обрамляющих широкое внутреннее море. Он вообразил, что все это красное слоистое великолепие исчезнет. Вспомнил мангровые заросли в болотистом эстуарии, причудливую форму кустарников на утесах и даже хрупкое голубое небо в ряби высоких перистых облаков – и попытался представить, как все это исчезает в квантовой вспышке, способной разорвать планету. Это казалось неправильным.

– Можешь придумать, чем это может быть, если не бомбой? – спросил он.

– Навскидку – не могу, – ответил иониец. – Однако нечто, содержащее столько сконцентрированной квантовой энергии, предполагает технологию, выходящую за рамки моего понимания. Я бы посоветовал обходиться с Устройством поласковей, подложить под него подушку или что-нибудь в таком роде, но, поскольку оно пережило атаку колесничников и вход в атмосферу, ослепившие меня и убившие твою подлодку, вряд ли оно очень хрупкое. Пни его в зад, и перейдем к следующему грузу.

Следующий груз был чуть больше Устройства, зато много понятнее.

– Это какой-то коммуникатор, – сказал Манмут. – Сейчас он компактно сложен, но я вижу, что при активации он развернет треножник, направит большую тарелку в небо и выпустит серию импульсов… чего-то. Возможно, это будет шифрованная энергия по фокусированному лучу, или к-мазер, или даже модулированная гравитация.

– Зачем Коросу был нужен коммуникатор? – спросил Орфу. – Спутники до сих пор на орбите, а корабль переслал бы все по фокусированному лучу или по радио на галилеевы спутники. Даже твоя подлодка могла бы связаться с домом.

– Может быть, предполагалось послать сообщение не в юпитерианское пространство, – предположил Манмут.

– А куда?

Манмут не сумел ничего придумать.

– Как Корос собирался шифровать сообщение? – спросил Орфу.

Манмут изучил компактный механизм, заключенный в нанокарбоновое покрытие.

– Здесь есть виртуальные разъемы, – сказал он. – Мы можем загрузить все, что видели и узнали, зашифровать и активировать коммуникатор. Если только ему не нужен активационный код. Хочешь, я подключусь и проверю?

– Нет. Не сейчас.

– Тогда я его закрываю.

– За счет какой энергии он посылает сигнал? – спросил Орфу до того, как Манмут успел закрыть кожух.

Манмут не знал этой технологии, но описал магнитный контейнер и схему силового поля.

– О-го-го! – удивился иониец. – Это Чевковианская фельшенмасса. Искусственная антиматерия, какую Консорциум Пяти Лун использовал для первого межзвездного зонда. Этой энергии нам хватило бы на несколько земных столетий, будь у нас способ к ней подключиться.

Органическое сердце Манмута екнуло.

– Можно ли заменить этим термоядерный реактор «Леди»?

Орфу молчал несколько долгих секунд.

– Вряд ли, – сказал он наконец. – Слишком большую энергию, выбрасываемую за слишком короткое время, трудно приручить. Возможно, мы с тобой могли бы подключиться к его полю, но вряд ли сумеем зарядить «Смуглую леди», даже будь она исправна. А ты ведь сказал, что не можешь отремонтировать ее в одиночку?

– Для этого нужны ледяные доки Коннемарского хаоса, – сказал Манмут, чувствуя странную смесь сожаления и облегчения при известии, что бедной «Леди» это не поможет. Как ни скорбел он о гибели своей лодки, мысль о том, чтобы повернуть и проделать две тысячи с лишним километров до нее, угнетала еще больше.

Последний груз был самый большой, тяжелый и самый для Манмута непостижимый: бамбуковый ящик полутораметровой высоты с основанием два на два метра, упакованный в прозрачный трансполимер. Внутри Манмут обнаружил сотни квадратных метров микротонкого полиэтиленового стелс-композита со вшитыми в него полосками высокопроизводительных солнечных батарей, двадцать четыре сочлененных титановых сегмента, четыре газовых баллона (его сенсоры определили гелий, азот-кислородную смесь и метанол), восемь атмосферных реактивных двигателей со встроенными контроллерами и, наконец, двенадцать аккуратно сложенных пятнадцатиметровых бакикарбоновых канатов, присоединенных к четырем сторонам бамбукового ящика, в который это было уложено.

Несколько минут Манмут оглядывал все и заново складывал, затем сказал:

– Сдаюсь. Что это за ерунда?

– Воздушный шар, – ответил Орфу.

Манмут недоуменно покачал моравекской головой. В атмосфере Юпитера обитали существа – воздушные шары, и живые, и моравекские, другие такого же рода плавали в густом сиропе Сатурна, но зачем Коросу III понадобился искусственный воздушный шар на Марсе?

Орфу транслировал ответ прежде, чем Манмут сформулировал его сам.

– Миссией Короса было добраться до вершины Олимпа, средоточия квантовых возмущений, и так бы он поднялся на вулкан. Каковы размеры этого… шара?

Манмут назвал размеры.

– Надутый гелием на уровне марсианского моря, он будет иметь диаметр чуть больше шестидесяти метров и высоту примерно тридцать пять, то есть легко поднимет гондолу, тебя, Устройство и коммуникатор на край космоса… или на вершину Олимпа, – сказал Орфу.

– Гондолу? – переспросил Манмут, все еще пытаясь осмыслить непривычную концепцию.

– Ящик, куда все упаковано. Очевидно, таким образом Корос Третий собирался подняться на Олимп. Есть ли у него трансполимерный чехол – герметичное укрытие?

– Да.

– Все сходится.

– Однако на южном склоне Олимпа есть эскалатор… – брякнул, не подумав, Манмут.

– Корос и моравеки, планировавшие его миссию, этого не знали, – сказал Орфу.

Манмут в задумчивости отвел взгляд от воздушного шара. Южные обрывы долин Маринера превратились в тонкую красную линию на сине-зеленом горизонте; фелюга все дальше уходила от берега.

– Тебе в эту гондолу не влезть, – сказал Манмут.

– Естественно… – начал Орфу.

– Я построю гондолу побольше, – перебил Манмут.

– Ты правда веришь, что мы поднимемся на Олимп? – мягко произнес иониец.

– Не знаю. Но одно мне известно точно: когда… если… достигнем побережья, до вулкана останется две тысячи километров. Я понятия не имел, как мы одолеем лабиринты Ночи и плато Фарсида, но с этим… шаром… не исключено, что получится.

– Можно лететь хоть сейчас! – сказал Орфу – Будет куда быстрее, чем на этой… как она называется?

– Фелюга, – напомнил Манмут и глянул на такелаж и два острых паруса – четкие треугольники на фоне розовато-голубого неба. Несколько маленьких зеленых человечков бесстрашно прыгали с троса на трос. – И нет, я не думаю, что надо лететь на шаре раньше времени. У него стелс-хамелеоновая ткань, и даже гондола ею обтянута, но, возможно, люди на летающих колесницах все равно его увидят. Мы надуем шар, когда доберемся до лабиринтов Ночи. Перелет предстоит долгий и трудный, поскольку между нами и Олимпом будут три высочайших вулкана на Марсе.

Орфу громыхнул почти на инфразвуке:

– «Вокруг света за восемьдесят дней», да?

– Не вокруг света, – ответил Манмут. – Вместе с этим плаванием мы обогнем только четверть Марса.

Чтобы скоротать время и прогнать тоску, Манмут читал сонеты в томике, спасенном со «Смуглой леди». Однако привычное снадобье не помогало. Если в прошлые годы он с головой уходил в анализ, выискивал скрытую структуру, связи между словами и драматическое содержание, то сейчас сонеты казались ему убогими. Убогими и довольно гадкими.

Моравеку Манмуту было абсолютно все равно, что «Уилл», «поэт» сонетов, делал с «юношей» или ожидал взамен, – Манмут не имел ни пениса, ни анального отверстия и ничуть об этом не жалел. Однако грубая лесть вперемежку с клеймением глупого, но богатого «юноши» со стороны немолодого поэта отчего-то удручала Манмута. Он долистал до сонетов, посвященных «смуглой леди», но они оказались еще более извращенными и циничными. Манмут соглашался с критиками, что интерес поэта к этой женщине целиком сосредоточен на ее распутстве; что черноглазая, темноволосая женщина со смуглыми грудями и темными сосками не проститутка (если верить поэту), но определенно потаскушка.

Манмут давно скачал написанное в 1910-м эссе Фрейда «Об особом типе „выбора объекта“ у мужчин», в котором знахарь Потерянной Эпохи задокументировал истории мужчин, которых возбуждали только женщины, известные своим распутством. Шекспир без колебаний называл вагину «проезжим двором», «общинным выгоном», «заливом, переполненным судами» и едко каламбурил по поводу доступности смуглой леди. Манмут много лет упоенно разыскивал за этой вульгарностью более глубокие поэтические и драматические уровни, но сегодня, когда солнце уже садилось в огромное внутреннее море, а утесы на севере пламенели розово-алым, он видел в сонетах лишь грязное белье и скабрезные откровения.

– Читаешь свои сонеты? – спросил Орфу.

Манмут захлопнул книгу.

– Как ты догадался? Уж не получил ли ты дар телепатии взамен утраченных глаз?

– Еще нет, – загрохотал иониец. Огромный панцирь Орфу был принайтовлен к палубе в десяти метрах от носа фелюги, где сидел Манмут. – Просто иногда ты молчишь литературнее обычного.

Манмут встал и повернулся к закату. Маленькие зеленые человечки сновали по вантам и суетились у каната плавучего якоря, готовя корабль к своему сну.

– Зачем в нас, моравеков, программно заложили предрасположенность к человеческим книгам? – спросил он. – Что проку от этого моравеку, если человеческий род, возможно, вымер?

– Я тоже об этом думал, – сказал иониец. – Короса Третьего и Ри По наша общая болезнь миновала, но ты, видимо, знал и других, одержимых человеческой литературой.

– Мой бывший напарник Уртцвайль читал и перечитывал Библию короля Иакова, – сказал Манмут. – Он изучал ее десятилетиями.

– Да, – сказал Орфу. – И я и мой Пруст. – Промычав несколько тактов из песни «Я и моя тень»[32], Орфу продолжал: – А знаешь, Манмут, чем похожи эти творения, к которым нас тянет?

Манмут мгновение обдумывал вопрос, потом сказал:

– Нет.

– Они неисчерпаемы, – сказал Орфу.

– Как это?

– Их невозможно постичь до конца. Будь мы людьми, эти пьесы, романы и стихи были бы для нас как дома, где вечно натыкаешься на новую дверь, не замеченную ранее мансарду, потайную лестницу или чердак… что-то в таком роде.

– Хм, – сказал Манмут, не соглашаясь с метафорой.

– Кажется, сегодня ты недоволен Бардом, – сказал Орфу.

– Кажется, его неисчерпаемость исчерпала мои силы, – признал Манмут.

– А что на палубе? Бурная деятельность?

Манмут отвернулся от заката. Три четверти корабельной команды МЗЧ безмолвно убирали паруса и спускали плавучий якорь. У них оставалось всего три или четыре минуты солнечного света до того, как они впадут в спячку – улягутся, свернутся калачиком и отключатся на ночь.

– Ты почувствовал вибрацию палубы? – спросил Манмут.

За исключением нюха, это было последнее оставшееся у Орфу чувство.

– Нет, просто знаю, в какое время суток это происходит, – сказал иониец. – Почему ты им не поможешь?

– Что-что?

– Помоги им, – повторил Орфу. – Ты моряк. Или, по крайней мере, отличаешь ванты от вантуза. Протяни им руку помощи… или хотя бы манипулятор.

– Я буду только путаться под ногами. – Манмут глянул на МЗЧ, работавших с идеальной сноровкой и слаженностью; они бегали по такелажу, словно обезьяны, которых он видел на старинных видеозаписях. – У нас телепатии нет, а у них, я уверен, есть. Моя помощь им явно не нужна.

– Чушь. Займись делом. А я буду читать о месье Сване и его ветреной подружке.

Манмут мгновение медлил, потом убрал бесценный томик сонетов обратно в рюкзак и вышел на палубу, где закрепляли свернутый латинский парус. В первый миг МЗЧ замерли и уставили на него черные пуговки глаз, затем посторонились, и Манмут, поглядывая на садящееся солнце и вдыхая чистый марсианский воздух, с удовольствием включился в работу.

В следующие недели настроение Манмута от уныния перешло к спокойному удовлетворению, а затем и некоему моравекскому аналогу радости. Он каждый день трудился вместе с МЗЧ, продолжая беседовать с Орфу, даже когда латал паруса, накладывал сплесни, драил палубу, выбирал якорь и стоял вахту у штурвала. Фелюга делала около сорока километров в день – на первый взгляд мало, если не учитывать, что они шли против течения, при капризных ветрах, почти все время на веслах и только при свете дня. Долины Маринера протянулись на четыре тысячи километров (почти как Соединенные Штаты – земная страна времен Потерянной Эпохи), и Манмут смирился с тем, что путешествие займет примерно сто марсианских дней. Он постоянно напоминал себе (а если забывал, то ему напоминал Орфу), что дальше им предстоит одолеть более тысячи восемьсот километров через плато Фарсида.

Манмут не спешил. Парусное судно (Манмут не знал, есть ли у фелюги имя, и не собирался убивать маленького зеленого человечка, чтобы спросить) было простое и настоящее, пейзажи – ошеломляющие, днем приятно грело солнце, ночью наступала восхитительная прохлада, и за привычной чередой корабельных работ миссия уже не казалась такой спешной.

Под конец шестой недели Манмут работал на передней из двух мачт фелюги, когда прямо по курсу менее чем в километре от корабля появилась летающая колесница. Она летела низко – метрах в тридцати выше корабельных парусов. У Манмута не оставалось времени укрыться. Он был один на соединении двух сегментов мачты – паруса у фелюги были треугольные, мачты – сегментированные, и верхняя часть лихо отклонялась назад. Маленькие зеленые человечки занимались своими делами внизу; Манмут был полностью открыт взглядам сверху.

Колесница пронеслась над фелюгой со скоростью несколько сот километров в час и так низко, что Манмут успел разглядеть, что кони голографические. Виртуальные поводья держал идеально красивый мужчина в темной тунике – он был в колеснице один. Кожа у него была золотистая, длинные белокурые волосы струились по ветру. Вниз он не глядел.

Манмут воспользовался случаем изучить колесницу и ездока через все возможные фильтры во всех доступных ему диапазонах. Данные он сразу передавал Орфу на случай, если бог в колеснице увидит его и испепелит манием руки. Лошади, поводья и колеса были голографические, а сама повозка – реальная, из титана и золота. Манмут не видел реактивного или ионного следа, однако колесница излучала энергию по всему электромагнитному спектру – настолько, что заглушила бы связь Манмута с Орфу, если бы они общались не по фокусированному лучу. И что еще более зловеще – за ней тянулся след четырехмерных квантовых потоков. Манмут отчетливо увидел в инфракрасных лучах мощный силовой щит, закрывающий колесницу от встречного ветра, и огромный защитный пузырь вокруг нее. Он порадовался, что не бросил в колесницу камень и не выстрелил в нее (в любом случае у него не было камня или энергетического оружия). По расчетам Орфу, силовое поле защитило бы ездока от чего угодно, кроме ядерного взрыва.

– За счет чего она летает? – спросил Орфу, когда колесница растаяла на горизонте. – У Марса не такое магнитное поле, чтобы поднять электромагнитную машину.

– Думаю, это квантовый поток, – ответил Манмут с мачты.

День был ветреный, фелюга шла галсами, накреняясь то на один борт, то на другой, с юга набегали увенчанные барашками волны.

Иониец издал неприличный звук.

– Направленное квантовое возмущение может разорвать время и пространство, людей и планеты, но я не понимаю, как оно может нести колесницу.

Манмут пожал плечами, забыв, что укрытый под брезентом друг не способен его увидеть.

– У нее точно нет пропеллеров. Сейчас я загружу остальные данные, но впечатление такое, будто она скользит на гребне квантового возмущения.

– Странно, – сказал Орфу. – Но даже тысяча летающих машин не объясняет квантовых возмущений, которые Ри По зафиксировал на Олимпе.

– Да, – согласился Манмут. – Ладно, по крайней мере, этот… бог… нас не заметил.

Они помолчали. Нос фелюги с шумом рассекал волны, хлопали, наполняясь ветром, латинские паруса, тихо гудели снасти. Манмут упивался этими звуками, и ему нравилось раскачиваться вместе с легким суденышком, держась одной рукой за мачту, другой – за натянутый канат. Они были уже далеко в затопленной рифтовой долине, на том ее отрезке, который называется «расщелина Мелас». На севере открывался вход в радиальную расщелину Кандор, дно было на глубине километров восемь, однако на юге виднелись береговые обрывы островов – иные из них имели длину в сотни километров и ширину километров тридцать-сорок.

– Возможно, он увидел тебя и по радио запросил подкрепление с Олимпа, – предположил Орфу.

Манмут ответил радиостатическим подобием тяжкого вздоха.

– Ты оптимист, как всегда.

– Реалист, – поправил Орфу, но тут же посерьезнел. – Знаешь, Манмут, скоро тебе опять придется говорить с маленькими зелеными человечками. У нас накопилось много вопросов.

– Знаю, – ответил Манмут. От этой мысли его замутило, как не мутило от качки.

– Возможно, нам стоит и шар запустить раньше, чем мы собирались, – сказал Орфу.

Перед этим Манмут потратил несколько дней на то, чтобы сколотить более просторную гондолу из бамбукового ящика и досок от не самой необходимой переборки. МЗЧ были вроде не против, что он отрывает доски.

– Думаю, лучше пока не спешить, – возразил Манмут. – Мы не знаем, какие преобладающие ветра в этом месяце, а реактивная тяга не очень-то поможет маневрировать в марсианском струйном потоке. Я бы предпочел взлететь как можно ближе к Олимпу.

– Согласен, – ответил Орфу после паузы. – Но поговорить с МЗЧ уже пора. У меня есть теория, что они пользуются не телепатией – и когда обмениваются информацией среди своих, и когда общаются с тобой.

Манмут глянул вниз, где десятки маленьких зеленых человечков встали из-за весел и слаженно взялись за снасти передней мачты.

– А чем еще? Ушей и ртов у них нет, а мои датчики не фиксируют никаких передач по радио, фокусированному лучу, мазеру или в световом диапазоне.

– Думаю, информация содержится в частичках внутри их тел, – сказал Орфу. – Нанопакеты закодированной информации. Поэтому они настаивают, чтобы ты сжал некий орган – своего рода центральный телеграф, а рука у тебя, в отличие от, скажем, манипулятора, – органическая. Живые молекулярные машинки осмотически проникают в твою кровь и с нею в органический мозг, где такие же нанобайты помогают переводить.

– Тогда как они говорят между собой? – с сомнением спросил Манмут. Теория о чтении мыслей нравилась ему больше.

– Точно так же, – сказал Орфу. – Через прикосновения. Видимо, у них полупроницаемая кожа и обмен информацией происходит при каждом физическом контакте.

– Не знаю, – сказал Манмут. – Помнишь, когда фелюга подошла к берегу, ее команда уже о нас знала? У меня было чувство, что о нашем присутствии сообщили по всей телепатической сети маленьких зеленых человечков.

– Мне тоже так подумалось. Но помимо того, что ни человеческая, ни моравекская наука не нашла даже теоретических обоснований для телепатии, бритва Оккама требует признать, что команда фелюги узнала о нас через физический контакт с МЗЧ на месте высадки либо от других, кто там побывал.

– Значит, нанопакеты данных в кровотоке? – Манмут не потрудился скрыть от друга скептицизм. – Но все равно один из них умрет, если я стану задавать еще вопросы.

– Увы, – сказал иониец, не приводя своих прежних доводов, что отдельные МЗЧ – не более автономные личности, чем клетки человеческой кожи.

Несколько человечков взбирались сейчас на мачту, завязывали тросы и соскальзывали по латинскому парусу с ловкостью акробатов. Пробегая мимо Манмута, они дружелюбно кивали ему зелеными головками.

– Я думаю отложить разговор на потом, – сказал Манмут. – С юга идет красно-бурая туча. Они авралом готовят корабль к шторму, и каждая пара рук на счету.