Даэман остался один на поляне рядом с соньером, и ему было не по себе.

После ухода Сейви Одиссей затянул свою дурацкую нескончаемую историю, а потом тоже ушел в лес. Выждав ровно минуту, Ханна отправилась следом. (Даэман еще поутру догадался, что Ханна с бородачом провели ночь вместе: его секс-радар редко давал сбои.) Через несколько минут Ада и другой старик, Харман, сказали, что пойдут прогуляться, и ушли в противоположную сторону. (Даэман знал: эта пара тоже не скучала. Очевидно, только ему и старой карге Сейви ничего не обломилось.)

Так что Даэман остался один. Прислонившись к висящему над землей соньеру, он вслушивался в шуршание листвы и хруст ломающихся веток, и звуки эти ему не нравились. Если появится аллозавр, Даэман готов был запрыгнуть в соньер, но что дальше? Он не умеет даже вызвать голографический пульт, а уж тем более активировать защитный пузырь или улететь. Он станет закуской для динозавра. На блюдечке с голубой каемочкой.

Даэман подумал было покричать Сейви и остальным, чтобы они возвращались, но тут же решил, что лучше не надо. Интересно, привлекает ли шум динозавров и других хищников? Он не собирался ставить эксперимент на собственной шкуре. Тем временем его мучила не только тревога, но и необходимость справить нужду. Все остальные разошлись по лесу с туалетной бумагой, которую выдала Сейви, но Даэман был человек цивилизованный. Он никогда не справлял большую нужду без унитаза и не собирался начинать теперь.

Разумеется, Даэман не знал даже примерно, сколько часов займет полет к Ардис-Холлу, а судя по некоторым фразам Сейви, она не собиралась там останавливаться, только высадить Ханну, Аду и жулика, называющего себя Одиссеем, после чего сразу лететь к Средиземному бассейну. Даэман знал, что столько терпеть не сможет.

Он понял, что ему не столько страшно, сколько тоскливо. Вчера все удивились, когда он вызвался отправиться с Харманом и старухой в их дурацкую экспедицию, однако никто не угадал его истинных мотивов. Во-первых, он боялся динозавров в окрестностях Ардис-Холла и не желал туда возвращаться. Во-вторых, ему очень не понравились слова о том, что в факс-портале людей уничтожают и воссоздают заново. Да кому такое понравится, если ты лишь недавно очнулся в лазарете, зная, что твое настоящее тело погибло? Раньше Даэман факсировал почти ежедневно, но теперь его пугала самая мысль о том, чтобы войти в факс-портал, где его мышцы, кости, мозг, память уничтожат, а потом соберут копию в каком-то другом месте. Не то чтобы Даэман до конца поверил Сейви, однако…

Поэтому он и выбрал чуть более долгое путешествие на соньере, чтобы избежать и встречи с ардисовскими динозаврами, и факсового разложения на атомы, молекулы или на что там еще.

Теперь ему нужен был только унитаз, да еще сервитор или мать, чтобы приготовили ужин. Возможно, он попросит старуху после Ардиса высадить его в Парижском Кратере. Ведь это ж недалеко? Даэман заглянул в черкушки Хармана – его «карту», – но концепция географии оставалась для него чуждой. Любая точка была на том же расстоянии, что и другая, – в одном факс-шаге.

Старуха вышла на опушку, увидела одинокого Даэмана и спросила:

– Где все?

– Вот и я думаю где. Сперва ушел дикарь. Потом Ханна убежала за ним. Затем Ада с Харманом отправились… куда-то туда. – Он махнул рукой в сторону высоких деревьев на другой стороне поляны.

– Почему ты не пользуешься ладонью? – спросила Сейви и улыбнулась, как будто собственные слова ее позабавили.

– Я уже пробовал, – сказал Даэман. – И на твоей ледышке, и на мосту, и здесь. Не работает.

Он поднял левую ладонь, подумал о функции поиска и показал висящий в воздухе пустой белый прямоугольник.

– Это просто функция непосредственной локации, – сказала Сейви. – Стрелка-указатель, когда ты и без того почти вплотную, например, ищешь в библиотеке книгу, но она в другом шкафу. Воспользуйся дальней или ближней сетью.

Даэман уставился на нее. С первой встречи он подозревал, что она сумасшедшая.

– Ах да, – насмешливо протянула старуха. – Вы же забыли все функции. Поколение за поколением.

– Это ты о чем? – спросил Даэман. – Старые функции вроде чтения больше не работают. Они пропали, когда постлюди нас покинули. – Он указал на кольца, рассекающие клочок голубого неба.

– Чушь, – сказала Сейви. Она подошла к соньеру, взяла Даэмана за левую руку и развернула ее ладонью к себе. – Вообрази три красных круга с синим квадратом посередине каждого.

– Чего-чего?

– Что слышал. – Она по-прежнему сжимала его запястье.

«Идиотизм», – подумал Даэман, но все же вообразил три красных круга с парящими в середине синими квадратиками.

Вместо пустого желтовато-белого прямоугольника, который генерировала поисковая функция, в шести дюймах над его ладонью повис большой овал голубого света.

Даэман вскрикнул, вырвал руку и отчаянно затряс ею, как будто на нее село большое насекомое. Голубой овал залетал вместе с ладонью.

– Успокойся, – сказала старуха. – Он пустой. Представь себе кого-нибудь.

– Кого? – Даэману определенно не нравилось это чувство: с какой стати его тело вытворяет новые, неизвестные ему фокусы?

– Кого угодно. Кого-нибудь близкого.

Даэман зажмурился и вообразил лицо матери. Затем приоткрыл глаза. Голубой овал заполнили схемы. Чертеж улиц, река, слова, которые он не мог прочесть, черный круг, который мог быть только центром Парижского Кратера. Картинка увеличилась и превратилась в схематическое изображение: пятый этаж, черные апартаменты – не его дом. Две человеческие фигурки – мультипликационные, но с настоящими человеческими лицами – двигались на кровати, мужчина снизу, женщина сверху…

Даэман сжал пальцы в кулак, отключив овал.

– Извини, – сказала Сейви. – Я забыла, что в ваши дни люди не пользуются блокираторами. Подружка?

– Мать, – сказал Даэман, чувствуя горечь во рту.

Он узнал квартиру, в которой часто играл ребенком, пока мама ублажала за стенкой высокого темнокожего соседа с голосом сладким, как вино. Она не говорила, что до сих пор встречается с этим мерзким Гоманом. Судя по тому, что Харман сказал раньше, в Парижском Кратере уже была ночь.

– Давай попробуем найди, где Ада, Ханна и остальные. – Сейви усмехнулась. – Хотя они, возможно, тоже предпочли бы активировать блокиратор дальней сети.

Даэману не хотелось разжимать кулак.

– Убери ты ее, – сказала Сейви.

– Как?

– Как ты избавляешься от стрелки-искателя?

– Просто думаю «отменить», – сказал Даэман, мысленно добавив: «Дура».

– Вот и сделай так.

Даэман послушался, и голубой овал погас.

– Чтобы включить ближнюю сеть, вообрази один желтый круг с зеленым треугольником внутри, – сказала Сейви.

Она глянула на свою ладонь, над которой тут же появился ярко-желтый прямоугольник.

Даэман сделал то же самое.

– Думай о Ханне, – велела Сейви.

Даэман подумал. У обоих над ладонями появился материк – Северная Америка, хотя Даэман ее не узнал. Изображение увеличивалось, южная часть континента сменилась побережьем, замелькали непонятные слова, топографические карты, появились условные изображения деревьев и, наконец, условная женская фигурка с головой Ханны. Она шла одна… хотя нет, сообразил Даэман: рядом с ней двигался какой-то символ.

Сейви опять усмехнулась:

– Вопросительный знак. Ближняя сеть не знает даже, как показать Одиссея.

– Я не вижу Одиссея, – сказал Даэман.

Сейви коснулась вопросительного знака в желтом голографическом кубе над Даэмановой ладонью, затем указала на две красные фигуры на краю облачка.

– Это мы, – сказала она. – Ада и Харман, должно быть, за рамкой севернее.

– Откуда мы знаем, что это Ханна? – спросил Даэман, хотя и видел ее макушку.

– Подумай: «Ближе», – ответила Сейви.

Она показала ему облачко над своей ладонью. Изображение приблизилось и повернулось. Теперь перед ними была условная Ханна с лицом реальной Ханны, идущая между условными деревьями вдоль условного ручья.

Даэман подумал: «Ближе» – и подивился четкости изображения. Теперь он видел тени от листьев на лице Ханны, которая оживленно беседовала с плывущим рядом символом – Сейви назвала его «вопросительным знаком». Даэман порадовался, что не застал Ханну во время полового акта.

Сейви, должно быть, визуализировала Аду и Хармана, потому что ее облачко сместилось и показало две фигуры, идущие по топографическим значкам севернее красных точек, которыми, по ее словам, были Даэман и она сама.

– Все живы, никого не съели динозавры, – сказала Сейви. – Но лучше бы они скорее вернулись, чтобы нам тронуться. В прежние времена я бы позвонила им на ладонь и велела пошевеливаться.

– Ты можешь связываться через это? – Даэман показал ладонь.

– Конечно.

– Почему мы этого не знаем? – спросил он почти сердито.

Старуха пожала плечами:

– Вы вообще мало что знаете, так называемые люди старого образца.

– Что значит «так называемые»? – Теперь Даэман по-настоящему сердился.

– Ты правда думаешь, будто люди Потерянной Эпохи носили в своих клетках и телах всю эту генетически модифицированную нанотехнику?

– Да, – ответил Даэман, хотя сообразил в это мгновение, что абсолютно ничего не знает о людях Потерянной Эпохи. Да и не хочет знать.

С минуту Сейви молчала. На взгляд Даэмана, она казалась уставшей, но, может быть, все древние долазаретные люди выглядели так плохо.

– Надо за ними сходить, – сказала она наконец. – Я иду за Ханной и Одиссеем, а ты приведи Аду и Хармана. Установи ладонь на ближнюю сеть, активируй стрелку-искатель, как обычно, и найдешь их. Скажи им, автобус уезжает.

Даэман не знал, что такое «автобус», но это не имело значения.

– А есть другие функции? – спросил он, пока Сейви не ушла.

– Сотни.

– Покажи какую-нибудь.

Насчет сотен Даэман ей не поверил, но одной-двух вполне хватит, чтобы иметь успех на светских приемах и привлекать женский интерес.

Сейви вздохнула и прислонилась к соньеру. Налетел ветер и зашуршал ветками секвой высоко-высоко над ними.

– Я могу показать тебе функцию, которая в конце концов изгнала постлюдей с Земли, – тихо сказала она. – Всеобщую сеть.

Даэман вновь сжал пальцы в кулак и отдернул руку:

– Если это опасно…

– Нет. По крайней мере, для нас. Давай сперва я.

Она опустила его руку, разжала пальцы и тронула его ладонь так, что он ощутил почти что приятное волнение. Затем приложила свою ладонь к его.

– Вообрази четыре синих квадрата, под ними – три алых круга, а ниже – четыре зеленых треугольника.

Даэман нахмурился – задание было сложное, на пределе его возможностей, картинки ускользали и разбегались. Но наконец он закрыл глаза, и у него получилось.

– Открой глаза, – велела Сейви.

Даэман разлепил веки – и через секунду ухватился обеими руками за соньер, чтобы не упасть.

Наладонного облачка не было. Никаких непонятных карт или условных фигурок.

Зато преобразилось буквально все вокруг. Соседние деревья, на которые Даэман не обращал внимания, разве что прятался в их тени, превратились в огромные, сложнейшие структуры. Он видел прозрачные слои пульсирующей живой ткани, мертвую кору, везикулы, жилки, омертвелый внутренний материал со структурными векторами и кольцами бегущих данных, движение жизненных соков, иглы, ксилему, флоэму, воду, сахар, энергию, солнечный свет и знал, что если бы мог прочесть бегущие данные, то понял бы гидрологию того чуда, каким является дерево, узнал бы, какое давление требуется, чтобы осмотически поднять воду от корней, (Даэман глянул вниз и увидел эти корни под землей, увидел, как они вбирают воду из почвы, как она поднимается на сотни и сотни футов – вертикально вверх! Словно великан тянет через соломинку!) А дальше – боковое движение, молекулы воды в трубочках толщиной в одну-единственную молекулу, по ветвям в пятьдесят, шестьдесят и семьдесят футов, ýже и ýже к концу, в воде жизнь и питательные вещества, энергия от солнца…

Даэман посмотрел вверх и увидел солнечный свет как дискретный дождь энергии; вот его поглощают зеленые иглы, а вот он падает на перегной под ногами и согревает бактерий – при желании Даэман мог бы их сосчитать! Окружающий мир превратился в потоки информации, прилив данных, миллионы взаимодействующих микроэкологий и энергообменов. Даже смерть стала частью сложного танца воды, света, энергии, жизни, переработки, роста, голода и соитий, текущих вокруг него.

Даэман видел наполовину ушедшую в перегной дохлую мышь на другой стороне поляны. От нее остались лишь кожа да кости, но все равно ее тельце оставалось алым маячком энергии – в нем пировали бактерии, созревали мушиные личинки, прогретые послеполуденным светом, и сложные белковые молекулы медленно распадались, продолжая существование на молекулярном уровне, и…

Задыхаясь, Даэман круто повернулся, силясь прогнать видение, но повсюду была сложность: текла энергия, питательные вещества всасывались, клетки кормились, молекулы танцевали в прозрачных деревьях, земля жарко дышала, небо сияло дождем солнечного света и радиопосланий от далеких звезд.

Даэман закрыл лицо руками. Только слишком поздно: он успел глянуть на Сейви – старуху, но в то же время галактику жизни. Жизнь гнездилась во вспыхивающих нейронах мозга под ухмыляющимся черепом, молниями бежала по глазному нерву, копошилась в кишечнике миллиардами деловитых, занятых лишь собой форм. Пытаясь отвести взгляд, Даэман имел неосторожность посмотреть на себя, в себя, сквозь себя, увидел собственную связь с воздухом, землей и небом…

– Отменить! – сказала Сейви.

Разум Даэмана повторил команду.

Яркий полуденный свет, озаряющий деревья и усеянную иголками почву, вдруг показался Даэману полуночью. Ноги подкосились. Он сполз по краю соньера, рухнул на землю, перекатился на живот, раскинул руки и прижался лицом к иголкам.

Сейви села рядом на корточки и похлопала его по плечу.

– Я на минутку отойду, – мягко сказала она. – Ты отдохни пока. Я приведу остальных.

Когда Харман предложил прогуляться, Ада поначалу замялась – вдруг Сейви рассердится или встревожится, когда вернется и не застанет их на поляне? – но Ханна уже ушла искать Одиссея, а оставаться у соньера с Даэманом ей не хотелось. К тому же Ада не знала, удастся ли ей еще побеседовать с новым возлюбленным наедине до того, как она вернется в Ардис-Холл, а он улетит в Средиземный бассейн.

Они поднялись на холм, затем двинулись вдоль небольшого ручья на другой его стороне. Лес звенел от птичьего пения, однако животных крупнее белки они ни разу не видели. Харман шел молча, погруженный в собственные мысли, и прикоснулся к Аде лишь раз, когда протянул ей руку, помогая перейти ручей над десятифутовым водопадом. Она уже гадала, не была ли их ночь ошибкой, просчетом с ее стороны, но, когда они остановились передохнуть у подножия водопада, она поймала на себе его взгляд, увидела в нем нежность и порадовалась, что они любовники.

– Ада, – заговорил Харман, – ты знаешь своего отца?

Она заморгала. Вопрос был не то чтобы неприличный – теоретически люди, конечно, знали своих отцов, – но задавать его было не принято.

– Ты имеешь в виду, известно ли мне, кто он был? – спросила она.

Харман мотнул головой:

– Нет, я имел в виду, знакома ли ты с ним?

– Нет. Мама когда-то назвала мне его имя, но вроде бы он… достиг Пятой Двадцатки сколько-то лет назад.

Ада чуть не сказала «вознесся на кольца» – обычный эвфемизм для перехода в постчеловеческий рай. Сердце у нее забилось сильнее, когда она задумалась, отчего Харман задал ей этот странный вопрос. Думает ли он, что может случайно оказаться ее отцом? Такое, разумеется, случалось. Молоденькие девушки занимались любовью с мужчинами постарше, которые могли быть их анонимными сперм-отцами, – табу на инцест не существовало, поскольку ребенок от такого союза родиться не мог, а братьев и сестер не было, поскольку каждая женщина производила только одного ребенка. И все равно эта мысль странным образом смущала.

– Я не знал своего отца, – сказал Харман. – Сейви утверждает, что когда-то – даже после Потерянной Эпохи – отцы были для детей почти так же важны, как матери.

– Трудно вообразить, – ответила Ада, по-прежнему не понимая, к чему этот разговор. Что он пытается ей сказать? Что он слишком для нее стар? Это же глупости!

– Если я когда-нибудь стану отцом, мне хотелось бы, чтобы ребенок меня знал. Чтобы я был рядом, когда он или она будет расти.

Ада была так потрясена, что не смогла даже ответить.

Харман пошел дальше, и она вслед за ним вступила в лес. В тени было прохладнее, но воздух казался более плотным. Сзади журчал водопад. Внезапно Ада встревоженно огляделась.

– Услышала что-нибудь? – спросил Харман, подходя ближе.

– Нет. Просто… Как-то все неправильно.

– Здесь нет сервиторов. И войниксов тоже.

Вот оно что, догадалась Ада. Они остались одни. Совершенно одни. В последние два дня отсутствие вездесущих сервиторов и войниксов было как стихший фоновый шум, но сейчас, когда они остались вдвоем, оно ощущалось особенно сильно.

Без всякой причины она поежилась.

– Ты сумеешь отыскать дорогу к соньеру?

Харман кивнул:

– Я делал по дороге пометки и следил за солнцем. – Он указал палкой, которую использовал как прогулочную трость. – Наша поляна сразу за холмом.

Ада улыбнулась, хотя и не вполне поверила. Затем снова попробовала включить ладонную функцию поиска. Та не работала, как и все время с тех пор, как они покинули антарктическое жилище. Ада и прежде гуляла в лесах, обычно по своему ардисскому поместью, однако всегда рядом был сервитор, чтобы показать дорогу домой, и войникс для охраны. Но по-настоящему тревожило ее не это, а странный вопрос Хармана.

– Почему ты заговорил об отцах? – спросила она.

Они продолжали спускаться с холма, глубже в секвойевый лес. Здесь был почти полумрак, хотя там и сям сквозь кроны пробивались косые лучи света.

– Сейви кое-что сказала мне утром, – ответил он. – Насчет того, что я по возрасту гожусь тебе в деды. Что мои поиски лазарета и связь с тобой – это нежелание принять Пятую Двадцатку.

В первый миг Ада почувствовала злость, которая тут же сменилась уколом ревности. Злилась она на глупое замечание Сейви – какое той дело, с кем Ада спит и сколько ему лет. Ревность была вызвана тем, что Харман на рассвете ушел от нее, чтобы поговорить с Сейви. Ада просто поцеловала его на прощанье, когда он вылез из постели и оделся. Ей было обидно, что новый любовник не хочет провести с ней еще час до завтрака, однако она подумала, что он просто привык рано вставать.

Что же такого важного он рассчитывал услышать от Сейви? Разве нельзя наговориться по пути к Средиземному бассейну в идиотской экспедиции за космическим кораблем? И ведь Сейви заняла ее, Ады, место в этих поисках!

Она смотрела в лицо Хармана, столь моложавого в сравнении с морщинистым и седым Одиссеем, и видела, что он не заметил ни ее злости, ни ревности. Харман был по-прежнему целиком захвачен своими мыслями. Неужели его чуткость к ней в последние дни, завершившаяся их волшебной ночью, была лишь прелюдией к сексу, не более? Она так не думала, но уверенности не было. Неужели их с Харманом душевная близость была лишь иллюзией, чем-то, в чем влюбленная Ада сама себя убедила?

– Ты знаешь, как беременеют? – спросил Харман, рассеянно постукивая по земле концом палки.

Ада застыла на месте.

Харман тоже остановился и глянул на нее так, будто не сказал ничего необычного.

– Я имею в виду, как это происходит? – продолжал он, по-прежнему не осознавая неприличность своего вопроса. Мужчины и женщины просто не говорят о таком.

– Если ты собрался просветить меня насчет пчелок и птичек, – сухо сказала Ада, – то немного запоздал.

Харман от души рассмеялся. В прошлые недели две этот смех очаровывал Аду, сейчас вывел из себя.

– Я не о сексе, дорогая, – сказал он.

Ада отметила, что он первый раз назвал ее так, но была не в настроении этому радоваться.

Харман продолжал:

– Я о том, как ты получаешь разрешение забеременеть, может быть через десятилетия, и выбираешь донора спермы.

Ада краснела и еще сильнее злилась на себя за то, что краснеет:

– Не понимаю, о чем ты.

Конечно же, она понимала. Это мужчинам не полагалось знать и обсуждать такие вопросы! Большинство женщин решало подать заявку на беременность ближе к Третьей Двадцатке. Разрешения – его постлюди передавали через сервиторов – обычно приходилось ждать год или два. Затем будущая мать прекращала половую жизнь, принимала антипротивозачаточные таблетки и решала, кто из ее бывших партнеров будет сперм-отцом ребенка. Беременность наступала в следующие несколько дней, а после начинался процесс, древний… как человечество.

– Я про механизм, который позволяет решить, чей сохраненный спермопакет будет выбран для твоего тела, – продолжал Харман. – У настоящих женщин старого образца такого выбора не было.

– Чепуха. Мы и есть люди старого образца. Так было всегда.

Харман медленно, почти печально мотнул головой:

– Нет. Даже во времена Сейви, всего тысячу четыреста лет назад, беременность была более спонтанной. Сейви говорит, механизм хранения спермы и выбора отца встроили в нас… в наших женщин… постлюди, позаимствовав генетическую структуру у мотыльков.

– У мотыльков?! – взорвалась Ада. Теперь она была по-настоящему в ярости из-за этого оскорбительного бреда. – Что ты такое несешь, Харман-ур?

Он вскинул голову, как будто только сейчас заметил ее реакцию. Как будто то, что она вновь употребила формальное обращение, вернуло его к реальности, словно пощечина.

– Это правда. Прости, если я тебя расстроил, но Сейви говорит, что посты генетически сконструировали эту способность выбирать сперм-отца через годы после соития на основе мотыльков, которые называются…

– Хватит! – крикнула Ада, сжимая кулаки. Она в жизни никого не ударила, и у нее никогда не возникало такого желания, однако сейчас она близка к тому, чтобы наброситься на Хармана. – Сейви сказала то, Сейви сказала се! Я не желаю больше слышать про эту старую стерву. Я даже не верю, что она и впрямь такая старая… и мудрая. Просто чокнутая. Все, я возвращаюсь к соньеру.

И она пошла прочь.

– Ада! – крикнул вдогонку Харман.

Она продолжала идти вверх по склону, оскальзываясь на хвое и влажном гумусе.

– Ада!

Она шагала дальше, готовая бросить его одного.

– Ада, ты идешь не в ту сторону.

Ханна нагнала Одиссея в нескольких сотнях ярдов от поляны. Услышав, как она с хрустом ломится через кусты, он развернулся и схватился за меч, но тут же успокоился, когда увидел, кто это.

– Что тебе нужно, детка?

– Я хочу посмотреть на твой меч, – сказала Ханна, отбрасывая с лица темные волосы.

Одиссей рассмеялся.

– Почему бы нет? – Он отцепил от пояса кожаные ножны и протянул ей. – Осторожнее с лезвием, детка. Я мог бы им бриться, если бы решил избавиться от бороды.

Ханна вытащила меч и на пробу им взмахнула.

– Сейви сказала мне, ты работаешь с металлом, – проговорил Одиссей. Он нагнулся к ручью, набрал в пригоршню воды, выпил. – Она говорит, ты, возможно, единственный человек в этом дивном новом мире, кто умеет выплавлять бронзу.

Ханна пожала плечами:

– Моя мать помнила старые рассказы о выплавке металла. Она в молодости играла с огнем и открытыми очагами. Я продолжаю эксперименты.

Она сделала рубящее движение мечом.

– Ты видела в вашей туринской пелене, как мы сражаемся, – заметил Одиссей.

Ханна кивнула:

– И что?

– Ты правильно держишь меч, детка. Рубишь, а не колешь. Это оружие для отрубания рук и вспарывания животов, не что-то тонкое.

Ханна скривилась и вернула ему оружие.

– Этим мечом ты сражался на Илионской равнине? – тихо спросила она. – И когда похищал палладий?

– Нет. – Он поднял клинок вертикально, так что на лезвии заиграл пробивающийся сквозь ветки свет. – Этот конкретный меч подарила мне… особа женского пола… в моих странствиях.

Ханна подождала объяснений, но вместо того, чтобы рассказать еще историю, Одиссей спросил:

– Хочешь посмотреть, чем он отличается?

Ханна кивнула.

Одиссей дважды нажал большим пальцем на рукоять, и внезапно меч как будто слегка замерцал. Ханна нагнулась ближе. Да, от клинка шел тихий, но устойчивый гул. Она потянулась к металлу, но Одиссей мигом перехватил ее запястье.

– Если ты тронешь его сейчас, детка, то лишишься пальцев.

– Почему? – Она не вырвала руку, и Одиссей через несколько секунд отпустил ее запястье.

– Он вибрирует, – сказал Одиссей и поднял меч горизонтально чуть ниже уровня глаз.

Ханна вновь отметила, что она с ним одного роста. Вчера вечером она слушала его в зеленом пузыре на мосту, вышла с ним погулять, вернулась к нему, и они разговаривали еще много часов, а потом Ханна уснула на полу рядом с его кроватью. Ханна знала, что Ада считает их любовниками, и не видела причин разубеждать подругу.

– Как будто он поет, – сказала Ханна, вслушиваясь в гул.

Одиссей рассмеялся, хоть она и не поняла отчего.

– Не тревожься, я получил его не от какой-нибудь Девы Озера, хотя это не так уж далеко от правды.

Он снова рассмеялся.

Ханна глядела на бородача и не понимала, о чем тот говорит.

– Почему меч вибрирует? – спросила она.

– Отойди чуть-чуть, – сказал он.

Секвойи вокруг были по большей части в шесть-десять футов толщиной, но чуть левее росло дерево потоньше – сосна либо дугласия, лет тридцати-сорока, футов в пятьдесят высотой и со стволом примерно восемнадцатидюймовой толщины.

Одиссей уперся ногами, сжал меч одной рукой и легким движением ударил по стволу.

Меч так плавно прошел по дуге, будто Одиссей промахнулся. Звука удара не было, но через несколько секунд высокое дерево задрожало, качнулось и с грохотом упало.

Одиссей вновь тронул пальцем рукоять, и вибрация прекратилась.

Ханна подошла ближе – рассмотреть срез. Пень и дерево выглядели так, будто их разделили хирургически, не спилили. Она положила ладонь на пень. Там не было ни смолы, ни опилок, только совершенно гладкая поверхность, словно запечатанная в пластик. Ханна вновь повернулась к Одиссею.

– Должно быть, он очень помог тебе при осаде Трои, – сказала она.

– Ты не слушала меня, детка. – Одиссей убрал меч в ножны и повесил их на пояс. – Этот дар я получил через несколько лет после войны, в своих странствиях. Будь он у меня в Илионе… – Он ухмыльнулся. – Уж поверь мне, ни один троянец, бог или богиня не сносили бы головы.

Ханна невольно улыбнулась в ответ. Они не были любовниками – пока не были, – но Ханна намеревалась остаться с ним в Ардис-Холле, и кто знает, что может произойти?

– Вот вы где, – сказала Сейви, идя к ним со склона. Она сжала кулак, отключая что-то вроде стрелки-указателя на ладони.

– Пора идти? – Одиссей обращался к Сейви, но глядел на Ханну, будто они в сговоре.

– Пора идти, – подтвердила Сейви.