Зевс разгневан. Громовержец и раньше бывал не в духе, однако на сей раз он очень, очень, очень зол.

Когда отец богов врывается в разгромленную лечебницу на Олимпе, обозревает ущерб, смотрит на бледное тело дочери в клубке извивающихся зеленых червей на мокром полу, а затем поворачивается ко мне, я уверен, что Зевс меня видит, что он проницает взглядом всю маскировку, которую дает Аидов Шлем. Он несколько секунд смотрит на меня и моргает ледяными серыми глазами, словно принимая некое решение, потом отводит взгляд, и я, Томас Хокенберри, профессор Индианского университета в прошлой жизни и любовник Елены Прекрасной в нынешней, остаюсь в живых.

Правая рука и левая нога сильно ушиблены, но главное – кости целы. По-прежнему скрытый Шлемом Аида от многочисленных богов, вбегающих в лечебный покой, я выбираюсь из здания. Есть лишь одно место, не считая Елениной спальни, где я могу отдохнуть и прийти в себя, – казарма схолиастов у подножия Олимпа. Туда я и квитируюсь.

По привычке я иду в свою комнату и, не снимая Шлем Аида, валюсь на голую койку. Боже, какой долгий день остался позади. Не говоря уже про ночь и утро. Человек-Невидимка забывается беспокойным сном.

Просыпаюсь я от воплей и раскатов грома этажом ниже. Выскакиваю в коридор. Схолиаст по имени Бликс бежит мимо, едва не сшибает меня (поскольку я для него невидим) и на бегу объясняет коллеге Кэмпбеллу:

– Муза здесь и всех убивает!

Так и есть. Я укрываюсь под лестницей, когда Муза – наша Муза, которую Афродита назвала Мелетой, – убивает нескольких бегущих схолиастов, уцелевших в пылающей казарме. Богиня мечет в них молнии чистой энергии, да, банальные, но оттого не менее губительные для человеческой плоти. Бликс обречен. Я не в силах помочь ни ему, ни остальным.

Найтенгельзер. Флегматичный схолиаст был в последние годы моим единственным другом. Задыхаясь, я бегу в его комнату. Мрамор исцарапан, дерево пылает, оконное стекло оплавлено, однако обгоревшего тела нигде нет, а те, что я видел в коридорах, маловаты для дородного Найтенгельзера. С третьего этажа доносятся последние вскрики – и все смолкает, кроме бушующего пламени. Через окно мне видно, как голографические кони галопом уносят Музу прочь. В панике, кашляя от едкого дыма – будь Муза в казарме, она бы меня услышала, – я заставляю себя вообразить уличную забегаловку, где последний раз видел Найтенгельзера. Сжимаю квит-медальон, поворачиваю диск и переношусь в Илион.

В забегаловке Найтенгельзера нет. Я переношусь на поле боя, но его нет и на всегдашнем уступе над троянскими ратями. Я еле успеваю отметить, что Гектор и Парис во главе троянцев преследуют бегущих аргивян, и квитируюсь в тенистое местечко за греческим тылом, возле рва и частокола, где столкнулся с Найтенгельзером в прошлый раз.

Он в обличье Долопа, сына Клития, – через несколько дней, если верить Гомеру, тот погибнет от меча Гектора. Не тратя времени на то, чтобы морфировать из неуклюжего облика Хокенберри, я сдергиваю Аидов Шлем и бегу к товарищу.

– Хокенберри! Ты что…

Найтенгельзер потрясен моим непрофессиональным поведением и реакцией окружающих ахейцев. Привлечь к себе внимание – последнее, чего может желать схолиаст. Если не считать перспективы, что тебя испепелит разъяренная Муза. Я не знаю, отчего наша Муза истребляет сегодня всех схолиастов, но догадываюсь, что это избиение младенцев случилось из-за меня.

– Уходим отсюда! – ору я сквозь лязг металла, ржание лошадей и грохот колесниц.

Вокруг клубится пыль, однако мы видим, как греческие ряды поддаются под вражеским напором.

– О чем ты? Сегодня важный день! Парис и Гектор…

– В жопу Гектора и Париса! – говорю я по-английски.

Над тем местом, откуда мы с Найтенгельзером часто наблюдали за перипетиями сражений, материализуется Муза. Она перегнулась через край колесницы, которой управляет другая муза, и усиленным зрением оглядывает войска. Морфирование не спасет сегодня нас, смертных схолиастов.

Словно в подтверждение этой мысли, муза по имени Мелета – «моя» Муза – поднимает ладони и выпускает когерентный луч энергии в троянского пешего воина Дия, который, согласно Гомеру, должен дожить до песни двадцать четвертой и получить разнос от Приама. Однако он умирает сегодня – исчезает в жарком всполохе и вихре дыма. Троянцы в панике разбегаются, не понимая, отчего богиня обрушила на них свой гнев в день, предназначенный Зевсом для их победы. Гектор и Парис продолжают атаку в четверти мили юго-восточнее и даже не оборачиваются.

– Это был не Дий, – шепчет Найтенгельзер. – Это был Хьюстон.

– Знаю.

Я перестраиваю свое усиленное зрение на обычное увеличение. Хьюстон был самым молодым из схолиастов и в казарме оказался позже всех; мы почти не общались. Вероятно, в троянские ряды его сегодня отправили из-за моего отсутствия.

Колесница Музы закладывает крутой вираж и летит прямо на нас. Я не думаю, что она нас видит – мы в гуще людей и коней, – но через несколько секунд точно увидит.

Что делать? Я могу натянуть Шлем Аида и трусливо скрыться, бросив Найтенгельзера, как бросил Бликса и остальных. Один капюшон никак не спрячет нас обоих от божественного зрения Музы. Либо мы можем бежать – к черным ахейским кораблям. Мы не пробежим и двадцати ярдов.

Колесница снижается и окутывается маскирующим облаком, скрываясь от взглядов греков и троянцев. Мы с Найтенгельзером по-прежнему видим ее наноизмененным зрением.

– Что за черт? – кричит Найтенгельзер и чуть не роняет записывающий жезл, когда я обхватываю его обеими руками и ногой, словно тощий пехотинец, вздумавший изнасиловать этого здоровяка.

Крепко держа его за шею, я поворачиваю диск квант-телепортации.

Я понятия не имею, получится ли. По идее, не должно. Медальон явно рассчитан только на своего носителя. Однако, когда я квитируюсь, одежда квитируется со мной, и я не раз переносил что-нибудь из одного места в другое через пространство Планка, так что, возможно, предназначенное для телепортации квантовое поле включает то, чего касается мое тело и что я держу в руках.

А, плевать. Попытка не пытка.

Мы материализуемся, кубарем летим по склону и раскатываемся в разные стороны. Я оглядываюсь, пытаясь определить, куда мы попали. У меня даже не было времени как следует вообразить пункт назначения – я просто пожелал оказаться где-нибудь еще и квант-телепортировал нас обоих… куда-то.

Куда?

В лунном свете я вижу, что Найтенгельзер опасливо смотрит на меня, словно ждет, что я снова на него напрыгну. Не обращая на это внимания, я смотрю в небо – звезды, месяц, Млечный Путь, затем на землю – высокие деревья, травянистый склон холма, невдалеке бежит речка.

Мы определенно на Земле – по крайней мере, на древней Земле Илиона, – однако это не похоже на Пелопоннес или Малую Азию.

– Где мы? – спрашивает Найтенгельзер, вставая и отряхиваясь. – Что происходит? Почему ночь?

На противоположной стороне античного мира, думаю я, а вслух говорю:

– Полагаю, это Индиана.

– Индиана?! – Найтенгельзер отступает от меня еще на шаг.

– Индиана тысяча двухсотого года до нашей эры, – говорю я. – Плюс-минус век.

Падая с холма, я снова ушиб руку и ногу.

– Как мы сюда попали? – Найтенгельзер не умел злиться, мог брюзжать, ворчать по-медвежьи, но ни на что не злился. Сейчас, судя по голосу, он в бешенстве.

– Я нас квитировал.

– Что ты несешь, Хокенберри? Мы точно не у квит-портала.

Не обращая на него внимания, я сажусь на камень и потираю руку. В Индиане не так-то много гор, но есть лесистые холмы в окрестностях Блумингтона, где жили мы со Сьюзен. Видимо, в панике я визуализировал… родные края. Мне отчаянно хотелось, чтобы квит-медальон перенес нас не только в пространстве, но и во времени и выбросил в Индиану конца двадцатого века, однако девственная чернота ночного неба и свежесть воздуха заставляют меня отбросить напрасные мечты.

Кто жил тут в тысяча двухсотом году до нашей эры? Индейцы. Снова Ирония? Неужели квит-медальон вырвал нас из рук разъяренной Музы и перенес в Новый Свет, где нас оскальпируют индейцы? Большая часть племен не снимала с убитых скальпы до появления белых, бубнит внутри педант-ученый. Хотя я вроде бы читал, что иногда они отрезали уши.

Ну, это другое дело. Не могу передать, насколько я утешен. Как говорится, можете всегда положиться на убийцу в отношении затейливости прозы[30], а на профессора – что тот придумает что-нибудь мрачное, когда и без того худо.

– Хокенберри? – спрашивает Найтенгельзер. Он сидит на камне размером с табурет (подальше от меня) и тоже трет ушибы.

– Я думаю, я думаю, – отвечаю я голосом Джека Бенни[31].

– Хорошо. Когда закончишь думать, возможно, ты объяснишь мне, за что Муза только что убила молодого Хьюстона?

Отрезвляющие слова, но я все равно не готов к ответу.

– Между богами что-то происходит, – говорю я наконец. – Козни. Интриги. Заговоры.

– Ты еще мне расскажи, – отвечает Найтенгельзер. Это отчасти ирония, отчасти и впрямь просьба рассказать.

Я поднимаю обе руки ладонями вверх:

– Афродита пыталась с моей помощью убить Афину.

Найтенгельзер смотрит на меня в упор. Ему удается – хоть и с усилием – не уронить челюсть.

– Знаю, о чем ты думаешь, Найтенгельзер. Почему именно меня? Почему Хокенберри? Зачем давать ему возможность квитироваться самостоятельно и Шлем Аида для невидимости? И я согласен: никакого смысла тут нет.

– Этого я не думал, – говорит Найтенгельзер. В звездном небе над нами проносится метеорит. Где-то в лесу за холмом кричит сова. – Я просто гадал, как тебя зовут?

Теперь моя очередь захлопать глазами.

– А что?

– Боги заставляли нас обращаться друг к другу по фамилиям, а мы боялись знакомиться близко, потому что схолиасты все время… исчезали и боги заменяли их другими, – говорит здоровяк, в полутьме больше обычного похожий на медведя. – Так что я хочу узнать твое имя.

– Томас, – отвечаю я, помолчав. – А твое?

– Кит, – говорит человек, с которым мы знакомы четыре года. Он поднимается и смотрит на черный лес. – И что дальше, Том?

В чаще квакают лягушки, звенят насекомые, кричит какая-то ночная живность. Если только это не подкрадывающиеся к нам индейцы.

– Умеешь ли ты… в смысле, ходил ли ты в походы… то есть.

– Ты хочешь знать, погибну ли я, если бросить меня здесь одного? – спрашивает Найтенгельзер… Кит.

– Да.

– Не знаю. Возможно. Но подозреваю, тут мои шансы выжить много больше, чем на Илионской равнине. Во всяком случае, покуда Муза на тропе войны…

Я догадываюсь, что Кит, в точности как я, думает об индейцах.

– Плюс у меня есть мои схолиастические гаджеты. Я могу развести огонь, летать с помощью левитационной сбруи, если понадобится, морфировать в индейца, если придется, даже применять тазер. Так что, думаю, тебе надо квитироваться назад и продолжить то, чем ты занимался, – говорит Найтенгельзер. – Подробности расскажешь позже… если настанет это «позже».

Я киваю и встаю. Неправильно, даже дико бросать товарища одного, но выбора у меня нет.

– Ты найдешь дорогу обратно? – спрашивает он. – В смысле, сюда? Чтобы меня забрать?

– Наверное.

– Наверное? Наверное? – Найтенгельзер проводит рукой по всклокоченным волосам. – Надеюсь, ты не был деканом своего факультета, Хокенберри.

Как я понимаю, эра обращения по именам закончена.

Менее всего мне хочется сейчас быть на Олимпе, и все же я квитируюсь именно туда. Обитатели горы собрались в Великом чертоге богов. Убедившись, что Аидов Шлем плотно натянут и за мной нет тени, я проскальзываю в исполинское парфеноноподобное здание.

За все девять с лишним лет я не видел столько богов сразу. По одну сторону длинного голографического пруда сидит на золотом троне Зевс – больше, чем когда-либо на моей памяти. Я уже упоминал, что боги обычно имеют рост восемь-девять футов, если только не принимают облик смертных, а Зевс, как правило, возвышается над ними фута на три-четыре – божественный взрослый среди своих космических детей. Однако сегодня в нем двадцать пять футов, если не больше, каждая его мускулистая рука длиной с мое туловище. Мимолетно задаюсь вопросом, что при этом происходит с сохранением материи и энергии, про которое другой схолиаст пытался объяснить мне годы назад, но сейчас это не важно. Вжаться в стену подальше от толпы богов, не шевельнуться, не чихнуть, никак не выдать себя их обостренным супергеройским чувствам – вот что важно.

Раньше я думал, будто знаю по именам всех богов и богинь, но сейчас здесь десятки незнакомых мне лиц. Те, кого я знаю, – боги и богини, принимавшие деятельное участие в Троянской войне, – выделяются в толпе, словно кинозвезды на встрече мелких политиков. Однако даже самые незначительные божества сильнее, красивее и совершеннее любой кинознаменитости из моего прошлого. Ближе всего к Зевсу, напротив него по другую сторону голографического бассейна, который делит сейчас помещение, словно ров, расположились Афина Паллада, бог войны Арес (очевидно, он уже вышел из целительного чана, который я не зацепил, уничтожая резервуар Афродиты), младшие братья Зевса – Посейдон (владыка морей и редкий гость на Олимпе) и Аид, повелитель мертвых. Сын Зевса Гермес стоит подле пруда; проводник и убийца великанов так же красив и строен, как его статуи, которые мне доводилось видеть. Другой сын Зевса, Дионис, бог исступленного разгула, беседует с Герой; вопреки принятым представлениям, у него в руках нет кубка с вином. Да и вообще для бога исступленного разгула он какой-то бледный, хиловатый и угрюмый – словно человек на третьей неделе программы «Двенадцать шагов». За его спиной хмурит седые косматые брови Нерей – ветхий, как само время, истинное морское божество, морской старец. Между пальцами на руках и ногах у него перепонки, а под мышками видны жабры.

Судьбы и фурии в изобилии снуют среди олимпийцев; в каком-то смысле они тоже относятся к богам, однако иногда получают власть над другими богами. Внешне они не так человекоподобны, как обычные боги и богини, и, признаюсь, я мало о них знаю, кроме того, что живут они не на Олимпе, а на одном из трех вулканов далеко на юго-востоке, рядом с обителью муз.

Моя Муза, Мелета, тоже здесь, стоит рядом с сестрами Мнемой и Аоидой. Более «современные» музы – настоящая Каллиопа, Полигимния, Урания, Эрато, Клио, Евтерпа, Мельпомена, Терпсихора и Талия – держатся подле них. Сразу за музами стоят богини высшего разряда. Афродиты среди них нет – это я отметил прежде всего. Будь она здесь, я был бы ей виден, как все эти божества мне. Однако ее мать Диона присутствует, разговаривает с Герой и Гермесом, и вид у нее по-настоящему встревоженный. Рядом Деметра, богиня плодородия, и ее дочь Персефона, жена Аида. За ними я вижу Пасифею, одну из харит. Дальше всех, сообразно своему низкому положению, теснятся обнаженные по пояс нереиды, коварные и соблазнительные.

Метабогиня по имени Ночь стоит отдельно, сама по себе. Одежда и покрывала у нее настолько темно-фиолетовые, что кажутся черными, все прочие боги и богини обходят ее стороной. Я никогда не видел Ночь на Олимпе и ничего о ней не знаю, кроме того, что, по слухам, ее боится даже Зевс.

Я, чувствуя себя зевакой на оскаровской церемонии, пытаюсь отличить суперзвезд от богов помельче. Вот, например, Геба, стоит рядом с бессмертными мужского пола. Она – богиня юности, дочь Зевса и Геры, однако всего лишь прислуживает богам. Или вот огненно-рыжий Гефест, великий искусник, говорит со своей женой Харитой, одной из многих харит. Впрочем, я давно обнаружил, какое неблагодарное занятие – разбираться в иерархии Олимпа.

Неожиданно посланница Зевса Ирида вылетает – да, именно вылетает – на середину и хлопает в ладоши.

– Отец будет говорить! – возвещает она чистым и звучным, как флейта, голосом.

Приглушенные разговоры мгновенно смолкают, и огромное гулкое помещение затихает.

Зевс встает. Золотой трон омывает его тело неземным сиянием.

– Слушайте, что я скажу, о боги и богини. – Голос Зевса спокоен и негромок, но от его мощи гудят мраморные стены. – Сегодня кто-то из вас пытался причинить вред Афродите, которая находится сейчас на исцелении в нашей лечебнице, и, хотя она жива, ей теперь потребуется для выздоровления еще много дней. Некий бог или богиня пытался сегодня убить бессмертную – убить ту, кому судьбой не положено умереть.

Все помещение заполняет гул восклицаний.

– МОЛЧАТЬ!!! – ревет Зевс.

На сей раз его голос так громок, что меня бросает на пол и несет, словно подхваченное смерчем перекати-поле. По счастью, я не задел никого из богов или богинь, а звук падения заглушили раскаты эха.

– Слушайте меня, о боги и богини, – продолжает Зевс, и его голос грохочет, как некая сверхсистема оповещения, – и пусть никто из вас не помышляет нарушить мое повеление. Покоритесь моей воле. СЕЙЧАС ЖЕ!

В этот раз я был готов к ураганной силе его голоса и уцепился за колонну, чтобы не улететь.

– Слушайте меня, – говорит Зевс почти шепотом, и это еще страшнее, чем его рев. – Любой, кто вопреки моему запрету поможет ахейцам или троянцам, как я наблюдал в этом месяце, будь то бог или богиня, с позором вернется сюда, опаленный моими молниями и посеченный моими громами, и будет навеки изгнан с Олимпа. Дерзнете не повиноваться – и узнаете, каково быть вверженными во тьму Тартара за половину вселенной отсюда в пространстве и во времени, в глубочайшую бездну, что зияет под нашими квантовыми личностями.

Пока он говорит, голографический бассейн начинает кипеть и пузыриться, становится смоляно-черным. Теперь это уже не голограмма, а что-то иное. Прямоугольная яма размером с десяток олимпийских бассейнов наполняется клокочущей нефтью, затем с ревом превращается в дыру, которая ведет во что-то темное, бурлящее и неимоверно глубокое. Из пропасти идет запах серы, и боги с богинями отступают подальше от края.

– Вот он, Тартар! – кричит Зевс. – Глубочайшая пропасть в Доме Аида, удаленная от преисподней настолько же, насколько сам Дом Аида лежит ниже земли! Помните ли вы, старшие боги и богини, как последовали за мной на десятилетнюю войну с титанами, правившими до нас? Помните, как я низверг Крона и Рею, породивших меня, за те железные врата и медный порог? Да и Япета со всей его божественной мощью?

В чертоге стоит полная тишина, нарушаемая лишь приглушенным воем и стенаниями из бездны Тартара. Я уверен, что это не голограмма, а настоящая дыра в преисподнюю открылась в тридцати футах от моего укрытия.

– ЕСЛИ Я РОДИТЕЛЕЙ НИЗВЕРГ В ЭТУ БЕЗДНУ НАВЕКИ, – ревет Зевс, – СОМНЕВАЕТЕСЬ ЛИ ВЫ, ЧТО Я ЗА СЕКУНДУ СБРОШУ ТУДА ВАШИ ВОПЯЩИЕ ДУШОНКИ?

Боги и богини не отвечают, только отступают еще на несколько шагов от ужасающей бездны.

Губы Зевса кривит опасная улыбка.

– Давайте, бессмертные, испытайте меня, авось хоть чему-нибудь научитесь!

Исполинский золотой канат падает с потолка над зловонной ямой. Боги и богини разбегаются, уворачиваясь от увесистого конца, и канат с грохотом ударяется о мрамор. Он толще якорной цепи и как будто сплетен из тысяч золотых прядей в дюйм толщиной.

Зевс сходит по золотым ступеням трона и огромной рукой без усилий поднимает свой конец каната.

– Хватайтесь, – говорит он почти весело.

Боги и богини переглядываются; никто не двигается с места.

– ХВАТАЙТЕСЬ ЗА КОНЕЦ!

Сотни бессмертных и их бессмертных слуг бросаются выполнять приказ, словно дети, перетягивающие канат на пикнике. Через минуту по одну сторону Тартара стоит Зевс, легко держа веревку, а по другую несметная орава богов и богинь сжимает золото божественными руками.

– Стащите меня вниз, – говорит Зевс. – Стащите меня с небес на землю, в Аид, и даже глубже, в зловонный Тартар. Я сказал, тащите.

Ни единое божество не шевелит бронзовым мускулом.

– СТАЩИТЕ МЕНЯ ВНИЗ, Я ПОВЕЛЕВАЮ!

Зевс сжимает золотой канат и начинает тянуть. Сандалии олимпийцев с визгом скользят по мрамору. Цепочку богов и богинь влечет ближе к пропасти; кто-то спотыкается, кто-то валится на колени.

– ТАЩИТЕ, СУКИНЫ ДЕТИ! – орет Зевс. – ИЛИ САМИ БУДЕТЕ ВВЕРЖЕНЫ В СМРАДНЫЙ ТАРТАР ДО СКОНЧАНИЯ ДНЕЙ, ПОКУДА ВРЕМЯ НЕ СГНИЕТ НА КОСТЯХ ВСЕЛЕННОЙ!

Зевс снова дергает, и двадцать ярдов золотого каната кольцами ложатся за его спиной. Вереница из богов, богинь, харит, фурий, нереид, нимф и кого там еще (не держится за веревку одна лишь иссиня-черная Ночь) скользит к бездне. Афина первая в этой цепочке, и, когда до края остается тридцать футов, она кричит:

– Тяните, боги! Стащим старого козла в яму!!!

Арес, и Аполлон, и Гермес с Посейдоном, и все остальные напрягают дюжие спины. Скольжение прекращается. Натянутый канат скрипит от напряжения. Богини вопят и тянут в унисон, причем Гера – жена Зевса – старается больше всех. Золотой канат стонет от натуги.

Зевс хохочет. До сих пор он держал канат одной рукой, теперь берется второй и дергает снова.

Олимпийцы визжат, точно дети на американских горках. Афина и те, кто сразу за ней, съезжают по мрамору, как по гладкому льду, все ближе и ближе к бушующему Тартару. Десятки бессмертных попроще не выдерживают и отпускают канат, но Афина и не думает разжимать хватку. Сероглазую богиню неумолимо тянет к дымящейся западне. Такое чувство, что вся цепочка упирающихся, потеющих, бранящихся богов полетит вниз.

Зевс смеется и бросает канат. Олимпийцы пачками отлетают назад и плюхаются на бессмертные зады.

– Вы, боги и богини, братья, сестры, сыновья, дочери, кузены и слуги, не можете стащить меня вниз, – говорит Зевс. Он возвращается к трону и садится. – Хоть руки себе выдерните из суставов, хоть надрывайтесь до скончания века, вам не сдвинуть меня, если сам того не пожелаю. Потому что я Зевс, высочайший и могущественнейший из царей.

Он поднимает огромный палец.

– Но… если бы я и впрямь захотел совлечь вас с Олимпа, я бы подвесил вас в черной пустоте над Тартаром, привязал к небу и земле, закрепил конец на холмике, что зовется Олимпом, и оставил вас болтаться во тьме, пока Солнце не остынет.

Еще полчаса назад я заподозрил бы, что старикан блефует, но теперь знаю, что это не так.

Афина встает на ноги в ярде от бурлящего Тартара и говорит:

– Отец наш, сын Крона, сидящий на высшем троне вселенной, мы знаем твою силу, о владыка. Кто может тебе противостоять? Только не мы…

Все боги затаили дыхание. О норове Афины ходят легенды, и ей частенько не хватает дипломатичности. Если сейчас она скажет что-нибудь не то…

– И все равно, – продолжает сероглазая дочь Зевса, – нам жаль этих смертных, моих обреченных аргивских копейщиков, что играют свои маленькие роли на маленькой сцене, умирают своей страшной смертью, захлебываясь собственной кровью в конце своей маленькой жизни.

Она делает два шага вперед, так что ее сандалии нависают над черной бездной. В тысячах футов под ее ногами яростные молнии прорезают тьму и что-то огромное ревет от боли и страха.

– О да, Зевс, – продолжает Афина, – мы воздержимся от битв, как ты велишь. Но дозволь нам хотя бы давать нашим любимцам тактические советы, чтобы не все они пали под твоим сокрушительным гневом.

Зевс долго смотрит на богиню. Трудно понять, чем полны его глаза: злостью? насмешкой? нетерпением?

– Тритогенея, третьерожденная, любезная дочь, – говорит Зевс. – Твоя отвага – моя вечная головная боль. Что же, дерзай, ибо урок, преподанный мною сегодня, вызван вовсе не гневом. Он должен был лишь показать цену непокорности.

Окончив речь, Зевс сходит с трона, и между исполинскими колоннами в чертог влетает его личная колесница. Два его бронзововокопытых коня – я вижу, что они реальные кони, не голограмма, – опускаются подле трона, их золотые гривы струятся в воздухе. Зевс надевает золотые доспехи, забирается в боевую машину и щелкает бичом. Колесница катит по мрамору, взмывает в воздух и описывает круг в сотне футов над головами богов и богинь, прежде чем пролететь между теми же колоннами и эффектно исчезнуть в раскатах квантового грома.

Боги, богини и олимпийцы рангом пониже медленно выходят из чертога, ропща и сговариваясь. Я уверен, что никто из них не намерен повиноваться своему царю и владыке.

А я… Я еще какое-то время сижу на полу, радуясь своей невидимости. Челюсть у меня отвисла, я часто дышу, словно побитая собака в жаркий день, и, кажется, даже пускаю слюни.

Иногда здесь, на Олимпе, перестаешь верить в науку, в причины и следствия.