Утром за завтраком в зеленом пузыре на вершине Золотых Ворот в Мачу-Пикчу Одиссей не поведал им свою историю. Никто не вспомнил его попросить. Все были как будто погружены в себя, и Ада вскоре догадалась почему.

Ада была погружена в себя, потому что мало спала, зато провела лучшую ночь в своей жизни. Она «занималась сексом» и раньше – кто из женщин ее возраста не занимался? – однако лишь теперь поняла, что такое «искусство любви». Харман был бесконечно нежен и вместе с тем страстен и настойчив; чуткий и отзывчивый к ее желаниям, он тем не менее не позволял им собой управлять. Они мало спали, прижавшись друг к другу на узкой кровати у круглящей прозрачной стены, но часто просыпались, и тела возвращались к ласкам прежде, чем включался разум. Когда солнце встало над восточным пиком Мачу-Пикчу, Ада чувствовала себя другим человеком… вернее, нет, просто она словно выросла, раскрылась, наполнилась…

Ей подумалось, что Ханна тоже на себя не похожа: возбужденная, ловит каждое слово того, кто назвал себя Одиссеем. Время от времени Ханна косилась на Аду и тут же отводила глаза, почти краснея. «Господи, – сообразила Ада, когда завтрак кончился и они собрались вместе лететь в Ардис-Холл, – Ханна переспала с Одиссеем!»

Первый миг Ада не могла в это поверить. За все годы их дружбы Ханна даже вскользь не упоминала об интимных отношениях с мужчинами. Тут она заметила, как Ханна смотрит на бородача, сидя напротив за столом, по-прежнему отзывается на каждое его движение, и поняла, что ночь на Мачу-Пикчу прошла бурно не только у нее.

Даэман и Сейви выделялись из общей картины. Молодой человек был в таком же дурном настроении, как накануне, и отрывисто расспрашивал о Средиземном бассейне – рвался отправиться в приключение, но заметно нервничал. Старуха была неразговорчива, даже угрюма и торопилась с отъездом.

Харман говорил мало и (думала Ада) по-прежнему был сосредоточен на ней, хотя и не показывал этого другим. Раз или два она ловила его улыбчивый взгляд, и в груди поднималась теплая волна нежности. В какой-то момент он под столом погладил ее колено.

– Так каков план? – спросил Даэман, когда они заканчивали завтракать горячими круассанами (чуть раньше Ада с изумлением смотрела, как Сейви их печет) с маслом, ягодами, свежевыжатым соком и крепким кофе.

– Отвезти Одиссея, Ханну и Аду в Ардис-Холл, а мы уже еле-еле успеваем попасть туда до темноты, – сказала Сейви. – Потом ты, я и Харман летим в Средиземный бассейн. Не передумал, Даэман-ур?

– Не передумал, – ответил Даэман. Ада не услышала в его голосе особого энтузиазма; он то ли устал, то ли мучился похмельем.

– Тогда ноги в руки и вперед, – сказала старуха.

Летели на том же соньере, что и сюда, хотя Ханна сказала Аде, что в одном из помещений южной башни стоят еще летающие машины. У маленького соньера обнаружилось сзади на удивление много отделений для рюкзака и прочего снаряжения Сейви. Впрочем, больше всего багажа оказалось у Одиссея: короткий меч в ножнах, щит, сменная одежда и два копья, с которыми он охотился на Ужасных птиц. Сейви легла в центральное углубление, у виртуальной панели управления, Ада слева от нее, Харман – справа. Даэман, Одиссей и Ханна устроились в углублениях позади них, и Ада, оглянувшись во время полета, заметила, что ее подруга с нежностью глядит на бородача.

Сначала летели на восток над высокими горами, затем снизились и снова полетели на север, над густыми джунглями и широкой бурой рекой, которую Сейви назвала Амазонкой. Сплошной покров джунглей лишь изредка нарушали голубые стеклянные пирамиды высотой в тысячу футов; их вершины торчали над низкими дождевыми облаками. Сейви не стала объяснять, что это за пирамиды, а ее спутники не задавали вопросов.

Через полчаса после того, как последняя пирамида скрылась вдали, Сейви круто повернуло влево, и они полетели над горами на запад-северо-запад. Воздух здесь был такой разреженный, что даже при видимой высоте полета футов в пятьсот пузырь силового поля раздулся, и пришлось закачать в него дополнительный кислород.

– Мы, случаем, не отклонились? – нарушил молчание Харман.

Сейви кивнула:

– Я сделала большой крюк, чтобы обогнуть Зоринские Монолиты, идущие по шельфу Перу, Эквадора и Колумбии. Некоторые из них до сих пор вооружены и автоматизированы.

– Что такое Зоринские Монолиты? – спросила Ханна.

– Это не то, чего нам сегодня надо опасаться, – ответила Сейви.

– Как быстро мы летим? – спросила Ада.

– Медленно. – Старуха глянула на виртуальную панель вокруг своих рук. – Сейчас примерно триста миль в час.

Ада попыталась это вообразить и не смогла. До первого полета на соньере самым быстрым транспортом в ее жизни были запряженные войниксами дрожки, и она не знала, какая у них скорость. Вероятно, не триста миль в час. Горные хребты внизу точно проносились стремительнее, чем знакомые места, когда дрожки или одноколка везли ее от Ардис-Холла к факс-узлу и обратно.

Прошел еще час.

В какой-то момент Ханна сказала:

– У меня шея затекла смотреть вниз через край, а пузырь такой низкий, что не сесть. Вот бы…

Тут она осеклась и завизжала. Даэман, Ада и Харман тоже закричали.

Сейви провела рукой по виртуальной панели, и соньер под ними просто исчез. В краткий миг до того, как зажмуриться, Ада увидела, что шесть человек, их багаж и копья Одиссея как будто бы летят по воздуху без всякой опоры.

– Предупреждать надо, – дрожащим голосом проговорил Харман.

Старуха пробормотала что-то неразборчивое.

Ада целую минуту ощупывала холодный металл перед собой и мягкую кожу углубления под грудью, животом и ногами, прежде чем решилась приоткрыть глаза. Я не падаю, не падаю, не падаю, твердила она про себя. Нет, падаешь, убеждали зрение и внутреннее ухо. Она снова закрыла глаза и открыла их гораздо позже, когда соньер уже оставил горы позади и летел вдоль полуострова, тянущегося вдоль материка на северо-запад.

– Я подумала, тебе будет интересно это увидеть, – сказала Сейви Харману, как будто остальным все равно не понять их разговора.

Впереди море рассекало перешеек, образуя пролив шириной не меньше ста миль. Сейви набрала высоту и повернула на север над морем.

– А на моих картах перешеек между Южной и Северной Америкой был выше уровня моря на всем своем протяжении, – сказал Харман, изворачиваясь, чтобы посмотреть назад.

– Твои карты бесполезны, – ответила Сейви, затем прибавила высоту и увеличила скорость.

Было уже за полдень, когда они вновь увидели побережье. Сейви опустила соньер пониже. Теперь они неслись над болотами, которые быстро сменились бескрайним лесом секвой и мамонтовых деревьев (как сказала Сейви). Самые высокие вздымались во влажный воздух на двести-триста футов.

– Кто-нибудь хочет размять ноги на твердой земле и перекусить? – спросила Сейви. – Или уединиться по нужде?

Четверо из пяти пассажиров дружно проголосовали за. Одиссей чуть заметно улыбнулся. Он дремал всю дорогу.

Они перекусили на поляне в окружении вековых исполинов. В островке синего неба над ними двигались бледные кольца.

– Тут есть динозавры? – спросил Даэман, вглядываясь в густые тени между деревьями.

– Нет, – ответила Сейви. – Они предпочитают север и середину материка.

Даэман успокоенно привалился к упавшему стволу и принялся за хлеб, нарезанную говядину и фрукты, но мигом выпрямился, когда Одиссей заметил:

– Возможно, Сейви-ур имеет в виду, что рекомбинантных динозавров здесь нет, потому что их отпугивают более свирепые хищники.

Сейви нахмурилась и покачала головой, словно укоряя ребенка. Даэман снова посмотрел во влажный сумрак леса и передвинулся поближе к соньеру.

Ханна, до сих пор не сводившая глаз с Одиссея, вытащила из кармана туринскую пелену и положила на глаза. Несколько минут она полулежала, пока остальные молча ели в жаркой безветренной тени. Наконец Ханна выпрямилась, убрала расшитую микрочипами ткань и спросила:

– Одиссей, хочешь посмотреть, что происходит с тобой и твоими товарищами в войне за укрепленный город?

– Нет, – сказал грек.

Он белыми зубами оторвал кусок холодной Ужасной птицы, прожевал и запил вином из своего бурдюка.

– Зевс прогневался и склонил удачу на сторону троянцев, которыми командует Гектор, – продолжала Ханна как ни в чем не бывало. – Греки отброшены за укрепления – ров и частокол – и бьются у кораблей. Судя по всему, ваша сторона проиграет. Все великие цари, включая тебя, обратились в бегство. Только Нестор остался сражаться.

Одиссей фыркнул:

– Болтливый старик. Он остался, потому что его коня подстрелили.

Ханна глянула на Аду и улыбнулась. Очевидно, ее целью было втянуть Одиссея в разговор, и теперь она считала себя победительницей. Ада по-прежнему не верила, что вот этот даже-чересчур-настоящий человек – загорелый, морщинистый, исполосованный шрамами, так не похожий на обновляемых в лазарете мужчин ее круга, – и есть Одиссей из туринской драмы. Как все самые умные ее знакомые, Ада считала, что туринские пелены показывают виртуальное развлечение, вероятно написанное и снятое в Потерянную Эпоху.

– Ты помнишь битву у черных кораблей? – продолжила наступление Ханна.

Одиссей опять фыркнул:

– Я помню пир накануне этого позорного дня. Тридцать кораблей доставили с Лемноса вино – тысячу мер, довольно, чтобы утопить все троянские рати, если бы мы не нашли ему лучшего применения. Эвней, сын Язона, прислал это вино в дар Атридам – Агамемнону и Менелаю. – Он сощурился на Ханну и остальных. – Вот плавание Язона – это и впрямь история, которую стоит послушать.

Все, кроме Сейви, непонимающе смотрели на коренастого грека в подпоясанной тунике.

– Язон и его аргонавты. – Одиссей обвел взглядом лица спутников. – Про них-то вы слышали?

Неловкое молчание нарушила Сейви:

– Ничего они не слышали, сын Лаэрта. Наши так называемые люди старого образца лишены прошлого, мифов, каких бы то ни было историй – за исключением туринской драмы. Они такие же постписьменные, как ты и твои товарищи были дописьменными.

– Мы не нуждались для величия в царапинах на коре, пергаменте или глине, – прорычал Одиссей. – Письмена придумали за некоторое время до нас и отказались от них, потому что они никому не нужны.

– Ну да, – сухо заметила Сейви. – «Разве у неграмотного стоит хуже?[29]» По-моему, это из Горация.

Одиссей полыхнул очами.

– Расскажешь нам про Язона и его… как их там? – начала Ханна и покраснела так, что у Ады не осталось сомнений насчет прошлой ночи.

– Ар-го-нав-тов, – медленно произнес Одиссей, подчеркивая каждый слог, будто говорит с ребенком. – И нет, не расскажу.

Ада то и дело возвращалась взглядом к Харману, а ее мысли – к воспоминаниям о долгой ночи. Ей хотелось уединиться с Харманом, поговорить об их общей тайне или хотя бы закрыть глаза и задремать во влажной жаре среди танцующих солнечных бликов, – быть может, ей приснятся их ночные ласки. «Или еще лучше, – думала она, глядя на Хармана из-под ресниц, – ускользнуть вместе с ним в лесную тень и предаться любви, а не просто о ней грезить».

Однако Харман как будто не замечал ее взглядов и явно отключил телепатический приемник, настроенный на волну Ады. Казалось, ее возлюбленному куда интереснее то, что говорит Одиссей.

– Не расскажешь ли ты нам о твоей туринской войне? – спросил он у бородача.

– Она звалась Троянской войной, и в жопу ваши туринские подгузники, – сказал Одиссей. Однако он весь перекус прикладывался к бурдюку и, похоже, смягчился. – Однако я могу поведать историю, которую ваши бесценные пеленки не знают.

– Да, пожалуйста, – сказала Ханна, придвигаясь ближе.

– Избави нас бог от рассказчиков, – пробормотала Сейви.

Она встала, убрала упаковки от ланча в багажник соньера и ушла в лес.

Даэман тревожно посмотрел ей вслед.

– Вы правда думаете, что здесь водятся хищники опаснее динозавров? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Сейви сумеет за себя постоять, – ответил Харман. – У нее есть пистолет.

– Но если ее съедят, – Даэман продолжал смотреть в лес, – кто поведет соньер?

– Тсс, – зашипела на него Ханна и тонкими загорелыми пальцами тронула Одиссея за руку. – Расскажи нам историю, которую не знает туринская пелена. Прошу тебя.

Одиссей нахмурился, но Ада и Харман согласно закивали, так что он смахнул крошки с бороды и начал:

– Этого не показывали и не покажут в вашем туринском тряпье. События, о которых я расскажу, произошли после смерти Гектора и Париса, но раньше деревянного коня.

– Парис умрет? – перебил Даэман.

– Гектор умрет? – спросила Ханна.

– Деревянного коня? – сказала Ада.

Одиссей закрыл глаза, провел рукой по седой бороде и поинтересовался:

– Можно не перебивать?

Все, кроме отсутствующей Сейви, кивнули.

– События, о которых я сейчас поведаю, произошли после смерти Гектора и Париса, но раньше деревянного коня. В те дни среди величайших сокровищ Илиона был некий божественный образ, упавший с небес, – вы бы назвали его метеоритом, – но каменный, созданный самим Зевсом за поколения до нашей войны в знак благосклонности отца богов к основанию города. Эту фигуру называли палладием, ибо она имела облик Паллады… Сразу оговорюсь, не Афины Паллады, как мы зовем нашу богиню, а Паллады, спутницы ее юности. Эта другая Паллада (само слово, в зависимости от ударения, может иметь в нашем языке либо женский, либо мужской род, но тут оно ближе всего к латинскому virago, что значит «могучая дева») погибла в дружеском поединке с Афиной. Ил, отец Лаомедонта, который, в свою очередь, станет отцом Приама, Тифона, Лампа, Клития и Гикетаона, однажды утром обнаружил камень-звезду перед шатром и сразу угадал в ней знак свыше.

Этот древний палладий, долго служивший тайным источником богатства и мощи города, был трех локтей в высоту. В правой руке статуя держала копье, а в левой – веретено и прялку, поэтому многие связывали ее с богиней судьбы и смерти. Ил и прочие предки нынешних защитников Трои велели изготовить множество палладиев разной величины и оберегали эти поддельные статуи так же, как настоящую, ибо все знали, в чем секрет непобедимости Трои. Сами боги явили мне эту тайну во сне, в последние недели осады. Пробудившись, я изложил Диомеду мой план проникнуть в Трою и вычислить настоящий палладий, чтобы потом, вернувшись, выкрасть его и окончательно решить участь Трои.

Первым делом я облачился в рубище и приказал слуге обезобразить меня ударами бича. Илионцы были известны своей мягкотелостью к челяди, они чаще баловали рабов, чем наказывали, и ни одного троянского слугу из приличного дома не выпустили бы на улицу в рваной одежде и шрамах от битья. Поэтому я рассудил, что лохмотья, вонь, а главное – кровавые следы бича заставят горожан в смущении от меня отвернуться. Идеальная маскировка для лазутчика, вы не находите?

Я решил идти сам, потому что не было ахейца хитроумнее меня, и потом, я уже бывал в Трое раньше, десять с лишним лет назад. Меня отправили туда вести переговоры, чтобы нам вернули Елену, прежде чем к берегу подошли наши черные корабли и началась война. Переговоры закончились ничем, как мы все, истинные аргивяне, и надеялись – мы рвались сражаться и жаждали добычи. Однако я запомнил общий план города за стенами.

Боги – вероятнее всего, Афина, благоволившая к нам более прочих, – открыли мне в сновидении, что палладий и его бесчисленные копии упрятаны где-то во дворце Приама, однако не сообщили, где именно и как отличить настоящий от поддельных.

Я дождался самого темного часа, когда огни на крепостном валу почти догорели, а человеческие чувства притуплены, закинул веревку с крюком на высокую стену, взобрался на нее, убил дозорного, а тело зарыл в куче сена, приготовленного для фракийской конницы. Велик был Илион – самый большой город в мире, – и я долго добирался по темным улицам и проулкам до Приамова дворца. Дважды меня окликали вооруженные стражники, но я сопел, хрюкал и махал иссеченными бичом руками, так что они сочли меня рабом-идиотом, которого справедливо выпороли за идиотизм, и пропустили.

Приамов дворец был велик – там насчитывалось пятьдесят опочивален для пятидесяти Приамовых сыновей. Двери и наружные окна нижнего этажа стерегли лучшие троянские воины, другие бодрствовали во дворах и на стенах. Никто из них не пропустил бы меня, сколько ни сопи и ни маши окровавленными руками. Поэтому я прошел на юг несколько кварталов до жилища Елены, которое тоже хорошо охранялось, но я это исправил, заколов второго за ту ночь троянца и спрятав его труп.

После того как Парис погиб в поединке лучников, Елену отдали в жены другому Приамову сыну, Деифобу, которого илионцы называли «истребитель врагов», а мы, ахейцы, промеж себя именовали «воловья задница», однако в ту ночь он отлучился и Елена спала одна. Я разбудил ее.

Вряд ли я убил бы Елену, если бы она позвала на помощь. Все-таки я давно ее знал, поскольку не раз гостил у благородного Менелая, а еще до того был одним из первых женихов Елены, когда ей пришла пора выходить замуж, – впрочем, скорее из вежливости, ибо уже тогда был счастливо женат на Пенелопе. Именно я посоветовал Тиндарею взять со всех женихов клятву, что они примут свободный выбор Елены, и тем избежать мести неудачников. Думаю, Елена была благодарна мне за этот совет.

Она не стала поднимать шум, когда я пробудил ее от беспокойного сна в илионском доме. Напротив, она тут же узнала меня, обняла и стала расспрашивать о здоровье своего настоящего мужа и дочери, оставленной в далекой Спарте. Я ответил, что все хорошо, но умолчал, что за время войны Менелай был дважды ранен тяжело и раз пять легко, в том числе недавно стрелой в бедро, и что он в прескверном расположении духа. Вместо этого я рассказал, как сильно скучают по ней муж и дочь в Спарте, как они хотят, чтобы она вернулась к ним живой и здоровой.

Тут Елена рассмеялась. «Мой супруг и повелитель Менелай желает мне смерти, и тебе, Одиссей, это известно, – сказала она. – И я уверена, он сам меня убьет, как только падут крепкие стены Трои и Скейские врата, как предсказала Кассандра».

Я никогда прежде не слышал о такой пророчице и вообще верю лишь Дельфийскому оракулу и Афине Палладе, но спорить не мог. Я вполне допускал, что после стольких лет неверности в объятиях и постелях врагов Менелай и впрямь перережет ей горло. Однако этого я Елене не сказал, а заверил, что уговорю Менелая, сына Атрея, сохранить ей жизнь, если она не выдаст меня этой ночью, а покажет мне путь во дворец Приама и научит, как определить истинный палладий.

«Я и так не предала бы тебя, Одиссей, сын Лаэрта, мудрый и хитроумный советник», – отвечала Елена. И она рассказала, как обойти дворцовую охрану и как распознать истинный палладий, когда я увижу его среди подделок.

Однако уже почти рассвело, и я не мог в ту же ночь завершить свою миссию. Так что я прошел по улицам и перелез через стену в том месте, где раньше убил дозорного. В тот день я долго отсыпался, затем совершил омовение, выпил и поел, а затем искуснейший целитель нашего войска Махаон, сын Асклепия, перевязал мои раны от бича и наложил чудодейственную мазь.

На следующий вечер я, понимая, что сражаться и одновременно тащить на себе тяжелый палладий несподручно, посвятил в свой замысел Диомеда. Вместе с Тидидом мы дождались самого темного ночного часа, меткой стрелой поразили дозорного и перелезли через стену. Затем мы быстро прошли по улицам Илиона, не разыгрывая из себя избитых рабов, а тихо и ловко убивая всякого, кто нас окликнет. Во дворец Приама мы проникли по сточной трубе, про которую рассказала мне Елена.

Диомед, гордец, как многие тупоголовые аргосские герои, не желал идти по сточной трубе даже ради падения Илиона. Он ругался, и злился, и стенал, и был вне себя к тому времени, когда нам в довершение всего пришлось вылезать через дыру нужника на десять человек в подвале, где среди военных казарм помещалась сокровищница Приама.

Мы шли очень тихо, но от нас воняло на много шагов вперед, так что по пути нам пришлось убить первых двадцать стражников в коридоре. Двадцать первый показал нам, как открыть заветные двери, избежав ловушек, после чего Диомед перерезал горло и ему.

В сокровищнице хранились тонны золота, груды самоцветов, бочки жемчугов, сундуки с алмазами, громадные тюки узорчатых тканей и прочие богатства сказочного Востока, а вдобавок – примерно сорок палладиев в нишах. Они были одинаковы всем, кроме размера.

«Елена сказала взять самый маленький», – объяснил я Диомеду, потом завернул настоящий палладий в красный плащ последнего убитого стража. Рок Илиона был в наших руках, нам оставалось только исчезнуть.

И тут Диомед решил, что хочет разграбить Приамовы сокровища прямо сейчас. Алчность отбила ему остатки мозгов. Диомед готов был отдать десять лет нашей крови и пота за жалкие сотни фунтов золота.

Я… разубедил его. Поставил палладий на пол, вытащил меч, чтобы помешать сыну Тидея, царю Аргоса, из жадности погубить нашу миссию. Не стану описывать наш бой. Он был краткий, и я победил хитростью. Ладно, раз вы настаиваете, честным он тоже не был. Никакой благородной аристейи. Я предложил перед боем снять нашу вонючую одежду, и пока этот болван раздевался, я бросил ему в голову здоровенный золотой слиток.

В итоге мне пришлось выбираться из Приамова дворца, обнимая рукой тяжелый палладий и таща на плече еще более тяжелого голого Диомеда.

До стены бы я его так не дотащил, поэтому чуть не бросил у ямы, куда сливалась сточная труба, у реки под стенами Илиона, но тут Диомед пришел в сознание и согласился покинуть город вместе со мной. Мы ушли тихо. Очень тихо. Диомед не разговаривал со мной ни в тот день, ни в следующую неделю, ни после падения и разграбления Илиона, ни во время нашей подготовки к отплытию.

Я тоже больше с Диомедом не разговаривал.

Надо добавить, что вскоре после того, как я принес палладий в аргивский стан, где мы хорошенько его спрятали, убежденные, что теперь дни Илиона сочтены, мы принялись строить исполинского деревянного коня. Конь был нужен для трех целей. Во-первых, в качестве военной хитрости, чтобы мне и моим отборным воинам попасть в город. Во-вторых, чтобы троянцы сами разобрали каменную перемычку над Скейскими воротами, под которыми наш дар не проходил. Пророчество гласило, что Илион падет не раньше, чем произойдут эти два события: город лишится палладия, а перемычка над Скейскими воротами будет разрушена. И в-третьих, мы изготовили этого коня в дар Афине, чтобы возместить ей утрату палладия, ибо она известна также как Гиппия, «конская богиня» – именно она взнуздала и укротила Пегаса для Беллерофонта и вообще любила скакать на своих лошадях при любой возможности.

Итак, друзья мои, вот мой краткий рассказ о том, как был похищен палладий и пала священная Троя. Надеюсь, вам понравилось. Вопросы есть?

Ада глянула на Хармана. «И это краткий рассказ?» – подумала она и увидела, что возлюбленный поймал ее мысль, словно воздушный поцелуй.

– Да, у меня вопрос, – подал голос Даэман.

Одиссей кивнул.

– Почему ты называешь город то Троей, то Илионом? – спросил пухлый молодой человек.

Одиссей слегка покачал головой, встал, вытащил из соньера свой короткий меч и скрылся в чаще.