Я мог бы рассказать вам, что значит заниматься любовью с Еленой Прекрасной. Но не буду. И не только потому, что это не по-джентльменски. Просто такие подробности к делу не относятся. Скажу лишь: разыщи меня мстительная Муза или взбешенная Афродита в тот миг, когда мы после первого приступа страсти лежали на взмокших простынях, все еще тяжело дыша и чувствуя прохладный ветерок – предвестник грозы, так вот, если бы Муза или богиня ворвались в чертог и убили меня тогда – я мог бы сказать, что краткая вторая жизнь Томаса Хокенберри была счастливой. Во всяком случае, она закончилась бы на высокой ноте.

Через минуту этого совершенного счастья Елена приставила мне к животу кинжал.

– Кто ты такой? – требовательно спросила она.

– Я твой… – начал я и осекся. Что-то глазах Елены помешало мне соврать.

– Только скажи, что ты мой новый муж, и я воткну клинок в твои внутренности, – спокойно проговорила она. – Если ты бог, тебе это не повредит. Но если нет…

– Нет, – выдавил я.

Под острием кинжала выступила капелька крови. Откуда здесь кинжал? Лежал ли он под подушкой все время, пока мы предавались страсти?

– Если ты не бог, то как принял облик Париса?

Я сообразил: передо мной Елена Прекрасная, смертная дочь Зевса. В ее мире боги и богини то и дело спят со смертными, оборотни, божественные и не только, разгуливают среди людей, а причинно-следственные связи не имеют ничего общего с привычными для нас понятиями.

– Боги дали мне способность мор… изменять облик.

– Кто ты? – спросила она. – Что ты такое?

В ее ровном голосе не слышалось ни злости, ни особого возмущения. Страх или ненависть не исказили ее идеальные черты. Однако острие по-прежнему впивалось в мой живот. Красавица ждала ответа.

– Меня зовут Томас Хокенберри. Я схолиаст.

Я знал, что она все равно ничего не поймет. Мне и самому мое имя казалось странным, слишком резким для напевной античной речи.

– Тоу-мас Хок-эн-беа-уиии, – повторила Елена. – Звучит по-персидски.

– Нет, – сказал я. – Вообще-то, у меня смешанное голландско-немецко-ирландское происхождение.

Елена нахмурилась, и я понял, что, на ее взгляд, не просто говорю бессмыслицу, а и смахиваю на сумасшедшего.

– Одевайся, – сказала она. – Потолкуем на террасе.

Просторная спальня Елены имела две террасы: одна выходила во дворик, другая наружу, на юго-восточную часть города. Моя левитационная сбруя и прочее снаряжение – за исключением квит-медальона и морфобраслета, которые оставались на мне, – лежали по другую сторону занавеси на выходящей во двор террасе. Елена повела меня на другую. Мы оба были в тонких одеяниях. Елена не выпускала из рук короткий, остро заточенный клинок. Мы стояли у перил в отраженном свете города и редких вспышках молний.

– Ты бог? – спросила Елена.

Я чуть было не ответил «да» – тогда она наверняка убрала бы нож от моего живота, – но меня внезапно, горячо и неудержимо потянуло для разнообразия сказать правду.

– Нет, – сказал я, – не бог.

Она кивнула:

– Я знала, что ты не бог. Если бы ты сейчас соврал, я бы выпотрошила тебя, как рыбу. – Она мрачно усмехнулась. – Ты любишься не как бог.

М-да, подумал я, но ответить на это было нечего.

– Как ты смог принять облик Париса? – спросила Елена.

– Боги дали мне такую способность, – ответил я.

– Зачем?

Острие кинжала было в дюймах от моей груди, прикрытой одним лишь хитоном.

Я пожал плечами, потом сообразил, что этот жест еще не вошел в обиход, и сказал:

– Они дали мне эту способность ради своих целей. Я им служу. Наблюдаю за битвами и докладываю богам. Это проще делать в обличье… других людей.

Елену как будто вовсе не удивили мои слова.

– Где мой троянский любовник? Что ты сделал с настоящим Парисом?

– С ним все в порядке. Как только я покину его оболочку, он вернется к тому, чем занимался, когда я морфировал… принял его облик.

– Где он будет? – спросила Елена.

Вопрос меня слегка удивил.

– Там, где был, когда я позаимствовал его оболочку, – ответил я. – Думаю, он как раз выходил из города, чтобы присоединиться к Гектору в завтрашней битве.

Вообще-то, когда я морфирую из облика Париса, Парис окажется ровно в том месте, где оказался бы, если бы я не позаимствовал его личность, – будет спать в палатке, или сражаться, или трахать рабыню в лагере Гектора. Но не объяснять же такое Елене! Вряд ли ее увлекла бы лекция о волновых функциях вероятности и квантово-темпоральном синхронизме. Я не сумел бы объяснить, почему ни Парис, ни окружающие, скорее всего, не заметят его отсутствия или как события могут все равно принять изложенный в «Илиаде» ход, как будто я не прервал коллапс вероятностных волн в этой темпоральной линии. Разрыв квантовой последовательности может сомкнуться, как только я выйду из чужой оболочки.

Черт, я и сам ничего этого не понимал.

– Покинь его тело, – приказала Елена. – Покажи, каков ты на самом деле.

– Госпожа, если… – запротестовал было я.

Она молниеносно взмахнула рукой, лезвие рассекло шелк и кожу, по животу у меня потекла теплая кровь.

Медленно, очень медленно я поднял правую руку, раскрыл меню функций и коснулся значка на морфобраслете.

И вновь стал Томасом Хокенберри: ниже ростом, худощавее, неповоротливей, со слегка близоруким взглядом и редеющей шевелюрой.

Елена сощурилась и стремительно – настолько стремительно, что я не поверил своим глазам, – двинула кинжалом вверх. Раздался треск разрезаемой… нет, к счастью, не плоти, а всего лишь пояса и шелкового хитона.

– Не двигайся, – прошептала Елена Прекрасная и свободной рукой сорвала одежду с моих плеч.

Я стоял голый и бледный перед этой величественной женщиной. Моя фотография в этот миг могла бы послужить идеальной словарной иллюстрацией слова «жалкий».

– Можешь одеваться, – сказала Елена Троянская через минуту.

Я натянул хитон обратно. Пояса больше не было, половинки одеяния пришлось держать руками. Елена как будто задумалась. Несколько минут мы стояли на террасе молча. Даже в столь поздний час высокие башни Илиона озарялись факелами. На далеких укреплениях горели дозорные огни. Далее на юге, за Скейскими воротами, полыхали погребальные костры. На юго-западе в грозовых тучах вспыхивали молнии. Звезд не было, в воздухе пахло дождем, идущим со стороны Иды.

– Как ты узнала, что я не Парис? – спросил я наконец.

Елена вышла из задумчивости и чуть заметно улыбнулась.

– Женщина может забыть, какого цвета у ее любовника глаза, как он говорит или смеется, даже какая у него фигура, но она не может забыть, как он любится.

Теперь уже я удивленно заморгал, и не только из-за резкой прямоты ее слов. Гомер буквально воспевал царственную наружность Париса, сравнивал его с жеребцом, «раскормленным в стойле», когда царевич в эту самую ночь бежал присоединиться к Гектору в битве. «Гордый собой. Высоко голова. По плечам его грива играет… Полон сознаньем своей красоты он. Мчат его легкие ноги…» Парис был, выражаясь языком моей прошлой жизни, «дико сексапильный чувак». И в постели с Еленой у меня были его струящиеся кудри, бронзовый торс, умащенные мускулы, накаченный живот и…

– У тебя пенис больше, – сказала Елена.

Я вновь сморгнул. На этот раз дважды. Правда, она употребила другое слово – не «пенис», ибо латынь еще не возникла как самостоятельный язык, а греческое жаргонное, ближе к нашему «хер». Но такого просто не могло быть. Когда мы занимались любовью, у меня был пенис Париса…

– Нет, я не поэтому отличила тебя от моего любовника, – сказала Елена, словно прочитав мои мысли. – Это просто наблюдение.

– Так как…

– Да, – сказала Елена, – я отличила тебе по тому, как ты меня любил, Хок-эн-беа-уиии.

Я не знал, что на это ответить. А если бы и знал, все равно не смог бы произнести ни звука.

Елена снова улыбнулась:

– В первый раз мы были с Парисом не в Спарте, где он меня соблазнил, и не в Илионе, куда потом отвез, а на островке Кранае по пути сюда.

Я не знал островка под названием Краная; в переводе с древнегреческого это значит просто «скалистый». Я решил, что Парис в обратном плавании высадился на безыменном каменистом островке, чтобы переспать с Еленой не на глазах у гребцов. Из чего можно заключить, что Парис был… нетерпелив. «Как и ты сам, Хокенберри», – заметил внутренний голос, немного похожий на пробудившуюся совесть. Слишком поздно она пробудилась.

– С тех пор мы имели друг друга сотни раз, – тихо продолжала Елена. – Но так, как сегодня, не было никогда. Никогда.

Мамочки. Что это… похвала? Я так хорош или… Стоп! Ерунда. В поэме Гомер на каждом шагу превозносит богоподобный облик и чары Париса, великого любовника, перед которым не устоять ни смертной женщине, ни богине, а значит, Елена имела в виду…

– Ты, – прервала мои смущенные думы Елена, – ты… старался.

Старался. Я потуже запахнул хитон и, чтобы скрыть замешательство, стал смотреть на приближающуюся грозу. Старался!..

– Искренне, – продолжала она.

Я не мог больше слышать, как она подбирает синонимы к слову «жалкий». Наверное, если бы она не прекратила, я бы вырвал у нее кинжал и перерезал себе глотку.

– Это боги отправили тебя ко мне? – спросила она.

Я опять задумался, не соврать ли. Наверняка даже эта волевая женщина не станет убивать посланца богов. И я снова выбрал правду. Елена Прекрасная почти телепатически читала мои мысли. И говорить для разнообразия правду было приятно…

– Нет, никто меня не отправлял.

– Ты пришел сюда ради того, чтобы мною овладеть?

Что ж, по крайней мере, сейчас она употребила менее грубое слово.

– Да, – сказал я. – То есть нет.

Она смотрела на меня. Где-то в городе громко захохотал мужчина, затем к нему присоединилась женщина. Илион никогда не спит.

– В смысле, мне было одиноко, – сказал я. – Меня забрали сюда на все время войны одного, мне не с кем было поговорить, не к кому прижаться.

– Ко мне ты очень даже прижимался, – перебила она, не то насмехаясь, не то обвиняя.

– Да, – ответил я.

– Ты женат, Хок-эн-беа-уиии?

– Да. Нет. – Я замотал головой, чувствуя себя последним идиотом. – Думаю, что когда-то я был женат, но если был, моя жена умерла.

– Думаешь, что был женат?

– Боги перенесли меня на Олимп через пространство и время, – сказал я, зная, что она не поймет, но мне было все равно. – Думаю, я умер в той жизни, а они каким-то образом меня воскресили. Однако мне не вернули всех воспоминаний. Образы из моей настоящей жизни, прошлой жизни, мелькают… как сны.

– Понимаю, – ответила Елена.

И по ее тону я почувствовал, что она каким-то удивительным образом и впрямь понимает.

– Какому именно богу или богине ты служишь, Хок-эн- беа-уиии?

– Я подчиняюсь одной из муз, однако только вчера узнал, что моей судьбой управляет Афродита.

Елена глянула на меня удивленно.

– Как и моей, – тихо сказала она. – Только вчера, спасши Париса из схватки с Менелаем и вернув его на наше ложе, Афродита велела мне идти к нему. Когда я отказалась, она пришла в ярость и угрожала навлечь на меня убийственную свирепость (это ее слова) и троянцев, и ахейцев…

– Богиня любви… – негромко произнес я.

– Богиня похоти, – сказала Елена. – А я много знаю о похоти, Хок-эн-беа-уиии.

И снова я не нашел что ответить.

– Моей матерью была Леда, называемая дочерью Ночи, – будничным тоном сообщила Елена. – Зевс овладел ею в обличье лебедя – огромного похотливого лебедя. В нашем доме была фреска, изображающая моих старших братьев у алтаря Зевса. И меня – в виде яйца, из которого я вот-вот вылуплюсь.

Тут я не сдержался и громко прыснул. Живот непроизвольно сжался, ожидая удара холодной стали.

Елена широко улыбнулась.

– Да, – сказала она. – Я знаю про похищения и про то, каково быть пешкой богов, Хок-эн-беа-уиии.

– Ну да, – сказал я. – Когда Парис появился в Спарте…

– Нет, – перебила Елена. – Когда мне было одиннадцать, Хок-эн-беа-уиии, меня похитил из храма Артемиды Орфийской Тезей, афинский царь и объединитель аттических земель. Тезей меня обрюхатил. Я родила девочку, Ифигению, к которой не чувствовала любви, поэтому отдала ее Клитемнестре, чтобы они с Агамемноном растили ее как свою. Братья избавили меня от ненавистного брака и привезли назад в Спарту. Тезей отправился с Гераклом в поход против амазонок, женился на одной из них, вторгся в Аид, а также исследовал лабиринт Минотавра на Крите.

У меня голова пошла кругом. У каждого грека, троянца или бога была история, которую они готовы рассказывать по поводу и без повода. При чем это здесь?..

– Я знаю о похоти, Хок-эн-беа-уиии, – продолжала Елена. – Великий Менелай взял меня в жены, хотя такие мужчины предпочитают девственниц, любят чистоту своей породы больше жизни. Взял, хотя в глазах света, любящего девственниц, я была порченой. А потом явился Парис, наученный Афродитой, и снова похитил меня, увез на черном корабле в Трою, точно… добычу.

Она умолкла и теперь как будто изучала меня. Что я мог ответить? За ее холодными ироничными словами открывалась черная бездна горечи. И даже не горечи, понял я, глядя в ее глаза, а тоски. И смертельной усталости.

– Хок-эн-беа-уиии, – продолжала Елена, – считаешь ли ты меня прекраснейшей женщиной в мире? Пришел ли ты меня похитить?

– Нет, я здесь не для того, чтобы тебя похитить. Мне некуда тебя увезти. Мои дни сочтены. Я обманул мою Музу и ее госпожу Афродиту. Когда Афродита исцелится от ран, которые нанес ей вчера Диомед, она сотрет меня с лица земли. И это так же точно, как то, что мы сейчас стоим на этой террасе.

– Правда? – спросила Елена.

– Да.

– Идем в постель… Хок-эн-беа-уиии.

Я просыпаюсь в серую предрассветную пору, всего через несколько часов после двух наших последних бурных соитий, однако чувствуя себя полностью отдохнувшим. Лежу спиной к Елене, но каким-то образом понимаю, что и она уже не спит на широком ложе с резными столбиками.

– Хок-эн-беа-уиии?

– Что?

– Как именно ты служишь Афродите и прочим богам?

С минуту я размышляю, затем перекатываюсь лицом к ней. Прекраснейшая женщина в мире лежит в тусклом свете, опершись на локоть, ее длинные темные волосы, спутанные после ночи любви, струятся по обнаженному плечу и руке. Глаза с расширенными зрачками пристально смотрят на меня.

– О чем ты? – спрашиваю я, хотя и сам догадался.

– Зачем боги перенесли тебя через время и пространство, как ты сказал? Что ты знаешь такого, что им требуется?

Я на миг закрываю глаза. Что ответить? Сказать правду будет чистым безумием. Но, как я уже признавался, мне страшно надоело врать.

– Я знаю кое-что о войне, которая сейчас идет. Некоторые события, которые произойдут… могут произойти.

– Так ты оракул?

– Нет.

– Прорицатель? Жрец, которому кто-то из богов даровал способность видеть будущее?

– Тоже нет.

– Тогда не понимаю, – говорит Елена.

Я сажусь и придвигаю под спину подушки. Снаружи еще темно, но во дворе начинает щебетать птица.

– В моем мире, – шепчу я, – есть песня, поэма о нынешней войне. Она называется «Илиада». До сих пор события настоящей войны довольно близки к тому, что описано в этой песне.

– Ты говоришь так, будто в твоих краях эта осада и война – давняя история, – говорит Елена. – Как будто там это уже произошло.

Не признавайся ей. Это будет безумием.

– Да, – говорю я. – Так и есть.

– Ты – одна из Судеб.

– Нет. Обычный человек. Мужчина…

Елена лукаво улыбается:

– Это я знаю, Хок-эн-беа-уиии. – Она касается ложбинки между грудей, на которых я лежал в изнеможении этой ночью.

Я краснею, провожу ладонью по лицу. Щетина уже колется. И не побреешься, в казармы теперь нельзя… Какая разница? Тебе осталось жить несколько часов.

– Если я спрошу о будущем, ты ответишь? – пугающе тихо спрашивает она.

Это было бы безумием.

– На самом деле я не знаю нашего будущего, – мямлю я. – Только подробности из песни, и между ней и настоящими событиями было много расхождений.

Елена кладет мне руку на грудь:

– Ты ответишь на мои вопросы о будущем?

– Да.

– Илион обречен? – Ее голос по-прежнему спокоен и тих.

– Да.

– Его возьмут силой или хитростью?

Бога ради, не говори ей, думаю я.

– Хитростью.

Теперь Елена и впрямь улыбается.

– Одиссей, – шепчет она.

Я молчу. Может, если не выдавать подробностей, мои откровения не слишком повлияют на ход событий?

– Погибнет ли Парис до падения Трои? – спрашивает она.

– Да.

– Кто его убьет? Ахиллес?

Никаких подробностей! – кричит совесть.

– Нет, – говорю я.

Пропади все пропадом.

– А благородный Гектор?

– Смерть, – отвечаю я, чувствуя себя безжалостным судьей-вешателем.

– От руки Ахиллеса?

– Да.

– А сам Ахиллес? Вернется ли он с войны живым?

– Нет.

Он будет обречен с той минуты, как убьет Гектора, и знает об этом давно… из пророчества, которое носит в себе, словно раковую опухоль. Долгая благополучная жизнь или слава? Гомер сообщает, что это было… будет решением, которое он должен принять. Однако, согласно пророчеству, если он выберет долгую жизнь, то останется в памяти людей обычным человеком, а не полубогом, каким сделается, если убьет Гектора в поединке. Но у него есть выбор. Судьба не предрешена!

– А царь Приам?

– Смерть, – хрипло шепчу я.

Его убьют в собственном дворце, у Зевсова алтаря; изрубят на куски, словно жертвенного тельца.

– А сын Гектора Скамандрий, прозванный в народе Астианактом?

– Смерть.

Я вижу, как Пирр бросает кричащего младенца с городской стены, и закрываю глаза.

– Что ждет Андромаху, жену Гектора? – шепчет Елена.

– Рабство.

Если она не прекратит допрос, я сойду с ума. Не так уж страшно было наблюдать издали, с позиции равнодушного схолиаста, но сейчас речь о тех, кого я знаю, с кем встречался… спал… Удивительно, но Елена не спросила о себе. Может быть, и не спросит.

– А я погибну вместе с Илионом? – все так же спокойно произносит она.

Я набираю в грудь воздуха:

– Нет.

– Но Менелай меня разыщет?

– Да.

Зачем-то вспоминается «Безумная восьмерка» – черный шарик предсказаний, популярный в моем детстве. Почему я не ответил, как та игрушка? Это бы больше походило на Дельфийский оракул: «Будущее туманно». Или «Спроси попозже». Я что, выпендриваюсь перед этой женщиной?

Поздно раскаиваться.

– Менелай найдет меня, но не убьет? Я переживу его гнев?

– Да.

В «Одиссее» главный герой рассказывает, как Менелай нашел Елену в стенах царского дворца, в чертогах Деифоба неподалеку от храма палладия; как рогоносец бросился на нее с мечом, намереваясь убить красавицу. Елена обнажит перед мужем грудь, словно приветствуя удар и желая смерти. Тогда Менелай выронит меч и поцелует ее. Неясно, убьет Менелай Деифоба, одного из Приамовых сыновей, до этого или после…

– Но он отвезет меня обратно в Спарту? – шепчет Елена. – Париса убьют, Гектора убьют, всех великих воинов Илиона убьют, всех великих троянок убьют или угонят в рабство, город сожгут, его высокие башни разрушат, землю засыплют солью, чтобы на ней ничего не выросло… А я останусь жить? Менелай увезет меня в Спарту?

– Примерно так, – говорю я, стыдясь убогости своих слов.

Елена встает и голая выходит на террасу. На мгновение я забываю свою роль Кассандры и благоговейно любуюсь темными волосами, рассыпанными по спине, безупречным задом, сильными ногами. Она стоит нагая у перил, не оборачиваясь ко мне, и говорит:

– Как насчет тебя, Хок-эн-беа-уиии? Судьбы раскрыли тебе твою участь в этой их песне?

– Нет, – признаюсь я. – Я не столь важная фигура, чтобы включать меня в поэму. И я почти уверен, что умру сегодня.

Она оборачивается. Я думал, что она плачет после услышанного (если, конечно, поверила). Ничего подобного: на ее губах играет легкая улыбка.

– Всего лишь «почти уверен»?

– Да.

– Ты умрешь, потому что Афродита на тебя гневается?

– Да.

– Я знаю ее гнев, Хок-эн-беа-уиии. Если она решает кого-нибудь убить, то убивает.

Спасибо, обнадежила.

Мы умолкаем. Через распахнутые двери обращенной к городу террасы доносится гул.

– Что там? – спрашиваю я.

– Троянки по-прежнему молят Афину о пощаде и божественном заступничестве, поют и приносят жертвы в ее храме, как велел Гектор. – Елена вновь устремляет взгляд во дворик, словно пытается отыскать ту единственную поющую птицу.

Поздно молить Афину о милости, думаю я, и внезапно у меня вырывается:

– Афродита хочет, чтобы я убил Афину. Она дала мне Шлем Аида и другие орудия, дабы я это исполнил.

Елена стремительно оборачивается; даже в сумерках я вижу потрясение на ее лице. Как будто она наконец осознала мои ужасные предсказания. Нагая, Елена возвращается и садится на край постели, где я лежу, опершись на локоть.

– Ты сказал, убить Афину? – шепчет она гораздо тише, чем раньше.

Я киваю.

– Значит, богов можно убить? – спрашивает Елена так тихо, что я за фут еле могу разобрать ее слова.

– Думаю, да. Только вчера я слышал, как Зевс сказал Аресу, что боги могут умереть.

И я рассказываю о раненых Афродите и Аресе и странной лечебнице. Объясняю, что Афродита выйдет из бака уже сегодня – а возможно, уже вышла, ибо на Олимпе день и ночь тогда же, когда в Илионе, и там тоже уже «завтра».

– Ты можешь попасть на Олимп? – шепчет она и глубоко задумывается. Потрясение мало-помалу сходит с ее лица, превращаясь в… во что? – Путешествовать между Илионом и Олимпом, когда тебе захочется?

Я молчу, понимая, что и так наговорил лишнего. Вдруг это вовсе не Елена, а моя Муза в ее обличье? Нет, я уверен, передо мной именно она. Не спрашивайте почему. А если даже я и не прав, плевать.

– Да. – Я тоже понижаю голос, хотя слуги в доме еще спят. – Я могу попасть на Олимп, когда захочу, и оставаться невидимым для богов.

Дворец и весь город потонули в какой-то жуткой, напряженной тишине, только поет одинокая птица, обманутая мнимым рассветом. У главного входа должна быть стража, однако я не слышу ни шороха сандалий, ни скрежета упираемых в камни копий. Вечно оживленные улицы Илиона замерли. Даже пение троянок в храме Афины смолкло.

– Дала ли тебе Афродита средство убить Афину? Какое-нибудь оружие богов?

– Нет.

Я не рассказываю ей про Шлем Аида, или квит-медальон, или мой тазерный жезл. Ничем из этого богиню не умертвишь.

И вдруг кинжал снова в ее руке, в дюймах от моей кожи. Где она его прячет? Как извлекает настолько стремительно? Похоже, у нас обоих есть свои маленькие тайны.

Кинжал придвигается ближе.

– Если я убью тебя сейчас, – шепчет Елена, – это изменит известную тебе песню об Илионе? Скажется на будущем… этом будущем?

Томми, мальчик, не время откровенничать, предостерегает здравая часть моего рассудка. Но я все равно говорю правду.

– Не знаю. Я не вижу, как это может на что-нибудь повлиять. Если мне… суждено… умереть сегодня, то какая разница, от твоей руки или от Афродитиной? Я не действующее лицо этой драмы, а всего лишь наблюдатель.

Елена рассеянно кивает, словно вопрос о моей смерти – в любом случае дело второстепенное. Затем поднимает кинжал, так что острие почти упирается в белую шею у самого подбородка.

– Если я сейчас покончу с собой, это изменит песню?

– Я не представляю, как это поможет Илиону или повлияет на исход войны.

Тут я, конечно, покривил душой. Елена – центральный персонаж гомеровской поэмы. Кто знает, останутся ли греки под стенами города, если она себя убьет. За что им будет сражаться? За честь, славу, добычу. С другой стороны, Агамемнон и Менелай утратят главную награду, Ахиллес по-прежнему сидит обиженный в своем шатре… Станут ли десятки тысяч других ахейцев сражаться ради одной лишь добычи? После стольких лет грабежа на островах и в прибрежных троянских городах трофеев у них предостаточно. Возможно, захватчики насытились и ждут только предлога вернуться домой. Именно поэтому Менелай согласился на поединок с Парисом, чтобы определить победителя, – поединок, из которого Афродита унесла Париса. Унесла на это ложе, Парис с Еленой занимались сексом на этом ложе всего несколько часов назад. Возможно, самоубийство Елены и впрямь положит конец войне.

Она опускает кинжал.

– Десять лет я думаю о том, чтобы убить себя, Хок-эн-беа-уиии. Но я слишком люблю жизнь и слишком ненавижу смерть, хотя и заслужила ее.

– Нет, не заслужила, – возражаю я.

Она улыбается:

– А Гектор заслужил? Или его сын? Или царственный Приам, бывший мне великодушнейшим из отцов? А все эти люди, которые сейчас пробуждаются? И даже воины – неужто Ахиллес и те, кто уже сошел в хладный Аид, заслуживают смерти из-за вероломной женщины, которая избрала похоть, тщеславие и похищение? А как насчет тысяч троянок, которые честно служат своим мужьям и богам, однако их оторвут от дома, от детей и продадут в рабство из-за меня? Достойны ли они такой участи только потому, что я предпочла жизнь?

– Ты не заслуживаешь смерти, – упрямо повторяю я.

Моя кожа, волосы и кончики пальцев по-прежнему сохраняют ее аромат.

– Хорошо, – говорит Елена и прячет кинжал под матрас. – Тогда ты поможешь мне остаться живой и свободной? Прекратишь эту войну? Или хотя бы изменишь ее исход?

– О чем ты?

Я будто бы очнулся ото сна. У меня нет намерения помогать троянцам в этой войне. И даже если бы я попытался, ничего не выйдет. Слишком много сил участвует в игре, не говоря уже о богах.

– Елена, я не шутил, говоря, что мое время на исходе. Сегодня Афродита выйдет из целебного чана, и, если от других богов я могу какое-то время прятаться, меня она разыщет, когда захочет. Даже если она не убьет меня за ослушание сразу же, я не буду волен действовать по-своему в то недолгое время, что мне осталось.

Елена сдергивает простыню с нижней половины моего тела. Уже светает, и я вижу Елену во всем ее великолепии – лучше, чем тогда, в купальне. Она садится на меня верхом, кладет одну теплую ладонь мне на грудь, а другую опускает все ниже, нащупывая, лаская, воодушевляя.

– Слушай меня, – говорит она, глядя из-за своих грудей, – если ты хочешь изменить наши судьбы, найди точку опоры.

Приняв эти слова за приглашение, я пытаюсь в нее войти.

– Нет, нет, еще не сейчас, – шепчет она. – Слушай меня, Хок-эн-беа-уиии. Если хочешь изменить наши судьбы, найди точку опоры. И я не о том, чем ты занимаешься сейчас.

Это трудно, но я останавливаюсь, чтобы дослушать.

Спустя полтора часа город пробуждается, и я брожу по его улицам в облике фракийского копьеносца и с обычным снаряжением схолиаста. Солнце взошло, город живет обычной жизнью, открываются рыночные лавки, кто-то гонит скотину на торг, дети носятся, воины подкрепляются перед новой резней.

Неподалеку от рыночной площади я встречаю Найтенгельзера. Он в облике дарданского стражника, но мои линзы позволяют определить товарища с первого взгляда. Он завтракает в нашей излюбленной уличной забегаловке. Найтенгельзер поднимает глаза и узнает меня.

Я не надеваю Шлем Аида, а присоединяюсь к коллеге в тени невысокого дерева, беру хлеб, вяленую рыбу и плоды.

– Перед рассветом наша Муза искала тебя в казармах, – сообщает дородный Найтенгельзер. – А потом еще под стенами. Спрашивала о тебе очень настойчиво.

– Боишься, что нас заметят вместе? Хочешь, я отойду?

Найтенгельзер пожимает плечами:

– Какая разница? Все мы здесь временные гости. Tempus edax rerum.

Я столько лет думал на древнегреческом, что не сразу перевожу латинскую фразу. Всепожирающее время. Возможно, да, он прав, но я все равно хочу жить. Разламываю свежий горячий хлеб и ем, дивясь, какой он вкусный. Корочка нынче хрустит как-то по-особому, мир вокруг благоухает, звучит и смотрится иначе – новее, что ли, удивительнее. Может, из-за ночной грозы? А может, и не только…

– Ты сегодня как-то подозрительно надушен, – замечает Найтенгельзер.

В первый миг я краснею – неужели он различил запах моих ночных утех? – но тут же понимаю, о чем он говорит. Елена настояла, чтобы перед уходом мы вдвоем приняли ванну. Я узнал, что старшая из рабынь, носящих горячую воду, – это Эфра, дочь Питфея, жена Эгея и мать прославленного Тезея, афинского правителя, который похитил Елену, когда ей было одиннадцать. Имя Эфры я помню с университета, хотя мой наставник, тонкий знаток «Илиады», доктор Фертиг утверждал, что оно выбрано случайно из общего эпического запаса. Гомеру или его поэтическому предшественнику нужно было имя для рабыни, а «Эфра, Питфеева дочь» звучало красиво. Доктор Фертиг считал, что благородная мать Тезея не могла быть служанкой Елены в Трое. Что ж, доктор Фертиг, вы ошибались. Полчаса назад, когда я лежал в теплой купальне рядом с голой Еленой, она упомянула, что старая рабыня и впрямь Эфра, матушка Тезея. Братья Елены – Кастор и Полидевк, спасая ее из плена, в отместку увезли и старуху, а позже Парис прихватил ее вместе с Еленой в Трою.

– О чем-то задумался, Хокенберри? – спрашивает Найтенгельзер, чем снова вгоняет меня в краску – я как раз думал про мягкие груди Елены над пеной в купальне.

Я съедаю кусок рыбы и говорю:

– Я тут ничего интересного не пропустил прошлым вечером?

– Вроде нет. Только великий поединок Гектора с Аяксом. Только событие, которого мы ждали с того дня, когда ахейские корабли впервые коснулись носами здешнего берега. Только всю седьмую песнь.

– А, ясно.

В песни седьмой описано увлекательное единоборство между Гектором и великаном-ахейцем, однако ничего не происходит. Ни один из противников даже не получил увечья, и, хотя у Аякса был явный перевес, с наступлением темноты они заключили перемирие, обменявшись оружием и доспехами, и обе армии разошлись жечь своих мертвецов. Я не пропустил ничего серьезного; ничего, что стоило бы одного мгновения с Еленой.

– Да, вчера меня кое-что смутило, – начинает Найтенгельзер.

Я ем хлеб и жду продолжения.

– Ты знаешь, что Гектор должен был выйти из города вместе с братом Парисом и дальше они вместе повели бы троянцев в битву? Гомер говорит, что Парис убил Менесфия в начале сражения.

– Да?

– Затем советник Приама Антенор убеждает сограждан возвратить Елену и награбленные на Аргосе сокровища, чтобы ахейцы ушли с миром.

– Это после того, как Гектор и Аякс, не сумев друг друга убить, обменялись дарами на поле боя?

– Да.

– И что же?

Найтенгельзер опускает золотой кубок.

– Антенору должен был возразить Парис. У Гомера он уговаривает троянцев не отдавать Елену, но соглашается ради мира вернуть сокровища.

– И?.. – говорю я, уже понимая, к чему все идет. В животе резко холодеет.

– Это самое большое расхождение за все время, что мы здесь, ты так не находишь, Хокенберри?

Я притворно пожимаю плечами:

– Не знаю. В седьмой песни ахейцы возводят частокол и копают заградительные рвы вдоль побережья. Но мы-то знаем, что укрепления возникли в первые же месяцы осады. Гомер иногда смещает эпизоды во времени.

Найтенгельзер смотрит на меня:

– Возможно. И все-таки отсутствие Париса на собрании настораживает. В конце концов Приаму пришлось выступить от имени сына: тот, мол, ни за что не отдаст женщину, а вот сокровища, возможно, уступит. Однако, поскольку самого Париса не было, многие троянцы в толпе поддержали Антенора. За то время, что я здесь, мы никогда не были так близки к заключению мира.

У меня по коже бегут мурашки. То, что я принял вчера облик Париса, дабы переспать с Еленой, уже изменило нечто важное. Знай Муза подробности «Илиады» (которые ей неизвестны), она бы сразу поняла, что я занял место Париса на ложе с Еленой.

– Ты уже доложил о расхождениях Музе? – тихо спрашиваю я.

Смена Найтенгельзера закончилась с наступлением темноты. В мое отсутствие он был вечером единственным дежурным схолиастом. Ему и следовало сообщить о замеченных странностях.

Найтенгельзер медленно дожевывает хлеб и наконец говорит:

– Нет. Я не надиктовал это на камень.

– Спасибо, – выдыхаю я.

– Идем отсюда, – говорит Найтенгельзер.

Троянцы с женами ждут очереди сесть. Я кидаю монетки на стол, и Найтенгельзер берет меня за локоть.

– Знаешь ли ты, что делаешь, Хокенберри?

Глядя ему в лицо, я отчеканиваю:

– Понятия не имею.

На улице мы расходимся в разные стороны. Я сворачиваю в пустой проулок, надеваю Шлем Аида и трогаю квит-медальон.

Вершину Олимпа с ее белыми домами и зелеными лужайками золотит рассвет, однако здесь он отчего-то бледнее, чем внизу. Меня всегда удивляло, что в окрестностях Олимпа солнце кажется меньше, чем в небе над Илионом.

Я вообразил колесницу, стоящую рядом с жилищем Музы, туда и перенес меня медальон. Я затаиваю дыхание: с утреннего неба спускается колесница и останавливается в двадцати футах от меня. Однако Аполлон выходит из нее и, не глядя в мою сторону, идет прочь. Шлем Аида по-прежнему действует.

Я забираюсь в колесницу и трогаю бронзовую пластину спереди. Третьего дня во время полета над кальдерой я внимательно наблюдал за Музой. В дюймах над бронзой загорается прозрачная клавиатура. Я нажимаю значки в том же порядке, что и Муза.

Колесница дергается, поднимается, снова дергается и выравнивается по мере того, как я двигаю виртуальный рычаг. Поворачиваю его влево, и колесница летит в пятидесяти футах над травой. Я трогаю стрелку «вперед», и колесница несется на юг над лазурным озером. Бог, глядя на нее, решил бы, что она летит сама по себе. Однако богов поблизости не видно.

За озером я набираю высоту, высматривая нужное здание. А, вот оно – сразу за Великим чертогом собраний.

Какая-то богиня на ступенях дворца – я не успел разглядеть, кто именно, – поднимает крик и указывает на якобы пустую колесницу, но поздно: я уже высмотрел нужное здание – большое, белое, с открытой дверью.

Я уже освоился с управлением колесницей, так что теперь пикирую к земле и лечу к зданию. Мне приходится повернуть левый край колесницы почти перпендикулярно к земле, но я не падаю, в ней есть какая-то искусственная гравитация. На скорости сорок-пятьдесят миль в час я проношусь между исполинскими колоннами у входа.

Внутри все по-прежнему: в огромных емкостях булькает лиловая жидкость, зеленые черви вьются вокруг бесчувственных плавающих богов. Целитель – великанская многоножка с металлическими руками и красными глазами – стоит по дальнюю сторону бака с Афродитой, явно намереваясь извлечь ее наружу. Его красные глазки смотрят в моем направлении, на ворвавшуюся в тихое помещение колесницу, металлические руки начинают дрожать, однако он не у меня на пути, и я увеличиваю скорость, пока он или кто-нибудь другой не успели мне помешать.

Лишь в последний миг я решаю спрыгнуть. Должно быть, это из-за ночи с Еленой, вернувшей мне радость жизни.

По-прежнему в Шлеме Аида, я спрыгиваю с несущейся колесницы, сильно ударяюсь плечом, качусь по полу и замираю. Колесница врезается в лечебный бак, круша пластик и сталь, фиолетовая жидкость взлетает стофутовым фонтаном. Что-то – не то обломок колесницы, не то осколок стекла – рассекает многоногого Целителя пополам.

Афродита вываливается на пол с волной фиолетовой жидкости и клубком извивающихся зеленых червей. Другие резервуары – в том числе тот, в котором плавает Арес, – сотрясаются от удара, но не раскалываются и не падают.

И тут же меня оглушают сирены, клаксоны и прочая сигнализация.

Пытаюсь встать, но голова, левая нога и правое плечо болят нестерпимо, так что я оседаю обратно на пол и отползаю к стене, старясь держаться подальше от фиолетовой слизи. Я боюсь не того, что химикаты со мной сделают, а того, что в луже будет виден мой след. Перед глазами пляшут черные точки, и я понимаю, что сейчас отключусь. Лечебница наполняется богами и парящими роботами-машинами.

За миг до того, как потерять сознание, я вижу, как входит Зевс в развевающейся мантии; его брови грозно сведены.

То, что произойдет дальше, случится без меня. Я прижимаюсь лбом к холодному полу, закрываю глаза и проваливаюсь в темноту.